Игра

      В ресторане отеля непривычно темно. Баки задирает голову и щурится, пытаясь разглядеть на громадной люстре, висящей под потолком, наличие хотя бы пяти лампочек, но и двух насчитать не может. Он стоит в кругу нескольких профессоров, которых видит второй раз за свою жизнь, они оживленно болтают о том, что не вызывает у Баки ни малейшего интереса — пустые обсуждения погоды в Нью-Йорке, вежливые вопросы о здоровье, да перешептывания о неудачных выступлениях на утренней конференции.       Баки приглашение на неё получил случайно. Он уверен в этом до сих пор, даже после того, как выступил перед зевающей публикой, получив жидкие аплодисменты, пару нечитаемых взглядов от двух дам в пятом ряду, и благодарственное письмо в дешевой рамке, говорящее само за себя: «Спасибо, что пришёл и не опозорился так сильно».       Если быть до конца честным, отказ от данного мероприятия до сих пор вордовским файлом висит на рабочем столе ноутбука Барнса. Ехать он не хотел и не собирался — слишком много за три месяца событий произошло в его когда-то спокойной и размеренной жизни, а спусковым крючком для них стал развод — то слово, которое Баки надеялся слышать исключительно по телевизору и от знакомых. Свою жену, теперь уже бывшую, он полюбил с того дня, как на втором курсе в университете она подсела к нему на лекции и улыбнулась, они больше не расставались. После выпуска поженились и тогда же вышла первая книга Баки, ставшая вскоре бестселлером и частью серии.       Его милая Дот начинала работать в том же издательстве, что занималось его книгой, стажёром на полставки, спустя год издательство они выкупили и Дороти пошла на повышение — личный редактор Баки. Любовь уходила на второй план с каждым днём и вскоре полностью растворилась в злосчастной тени рабочих отношений. Ужины перестали быть семейными, о романтике никто не заикался, а страстные поцелуи сменились на обсуждения деловых вопросов и сюжетных поворотов в новой книге. Все их близкие и друзья понимали — брак трещит по швам и вот-вот разорвётся, надо было только понять, кто сделает первый шаг в сторону. Но Баки ничего не замечал, поглощённый работой над новыми героями, не замечал, как Дот перебралась спать в гостевую спальню, не замечал, как всё реже задавался вопросом о её дне, не замечал, как последняя искра любви в её глазах погасла. Осознание пришло тогда, когда он поставил свою подпись на последнем листе заявления о разводе. Не было измен, криков и скандалов, она просто устала. Устала быть его женой. Не было больше никаких Баки и Дот, теперь остался только Баки, наедине с собой и своим творческим кризисом, который хвостом увязался за присланными по почте бумагами на развод.       От одного взгляда на белый лист тошнота комом в горле застревала, а от злости проскальзывала мысли монитор в стену швырнуть. Баки так и сделал, но желанного облегчения не получил, внутри свербило и чесалось так, что кожу изодрать хотелось. Плакать хотелось тоже. И кричать. Ни строчки, ни буквы, ни-че-го.       Агрессия вскоре освободила стул для апатии и та с превеликим удовольствием уселась на него и ядовитым плющом обвила голову, не давая и самой маленькой идее пролезть в его мысли. Баки и сейчас мог бы лежать на своей кровати перед чёрным экраном телевизора, отдаваясь полностью пожирающему его самобичеванию, если бы Сэм, в дружбе с которым Баки уже начинает сомневаться, не решил, что конференция — безумно крутой повод развеяться.       — Ты перестал где-либо появляться, давай, покажи ей, что у тебя всё как раньше.       — Её там даже не будет.       — Не важно, повеселись, а то скоро станешь с диваном единым целым.       И Баки позволил себя уговорить и отправил согласие, две недели спустя оказавшись с сумкой в одной руке и распечатанным пригласительным в другой около входа в свой номер в отеле. Как выяснилось позже какой-то университет занимался организацией конференции для студентов-филологов, собрав человек пятнадцать разных профессоров и писателей, Баки оказался в их числе с рассказом о первой книге и напутствующей речью для начинающих авторов.       К вечеру того же дня все немногочисленные студенты разошлись, оставив некоторых преподавателей и приглашённых гостей на завершающий фуршет, из хорошего на нем была только выпивка — уже второй по счёту бокал разбавленного виски оказывается в руке Баки не без помощи проходящего мимо официанта, за что он ему безумно благодарен. Алкоголь туманит разум постепенно, медленно уводит мысли о разводе и бывшей куда-то вглубь сознания, заставляя чуть больше улыбаться от невзначай брошенных в разговорах шуток, чаще кивать и поддакивать, но как раньше всё равно не получается.              Душно. Чёрный галстук удавкой на шее висит, Баки просовывает под него палец, стараясь чуть ослабить туго затянутую ткань и расстегнуть верхнюю пуговицу такого же цвета рубашки. Отрешенно озирается по сторонам — людей прибавилось, в лица не вглядывается, бесполезно, света от настенных светильников недостаточно, чтобы четко разглядеть гостей, знакомых он тут точно не встретит и новых заводить не собирается, завтра уже возвращаться в теперь холостяцкую бруклинскую квартиру. Баки подносит бокал к губам, делает очередной глоток и давится от направленного на него взгляда с другого угла ресторана. Пристальный, заинтересованный и неприличный настолько, что дрожь горячей волной пронизывает всё тело и тугим узлом скручивается внизу живота. Баки откашливается и вопросительно смотрит в ответ, но девушка отворачивается, а он извиняется перед своими собеседниками, и широкими шагами идёт в её направлении. К чёрту всё.       К ней магнитом тянет и Баки поддаётся, позволяет её силуэту, подсвечиваемому тёплым сиянием ламп, затуманить разум, затянуть в свою игру, правил которой никто не называл. Вблизи она красива, надо быть полнейшим глупцом, чтобы отрицать это. Словно античная статуя, стоит почти неподвижно, лишь кончик указательного пальца скользит по стеклянному ободку бокала так же, как взгляд Баки скользит по её телу, спрятанному за узким платьем из чёрного шёлка, её грудь полностью закрыта высоким воротом, но длинный боковой разрез, оголяющий правую ногу вплоть до самого бедра, не оставляет ни малейшей скромности для урагана фантазий в голове. Она же на него не смотрит — её скучающий взгляд изучает людей вокруг, а Баки останавливается в шаге — алкоголь не придал той уверенности, в которой Барнс сейчас нуждался.       В его случае внешность была обманчива и когда дело доходило до общения с женщинами, он представлял себя рыбой, забытой на песчаном пляже без возможности вернуться в воду — краснеет, ладони потеют, а язык заплетается, даже тогда на лекции поздоровался он вторым, а Дот стала его первой и единственной, и оставалась такой на протяжении шестнадцати лет, пока счастливая семейная жизнь не рухнула, как карточный домик. Всё опустело в один миг: сердце, разум и квартира. Исчезли совместные фото, Баки по сей день не имеет ни малейшего понятия — Дот их просто забрала или, невытаскивая из рамок, выкинула? Где-то за рёбрами непривычно заныло и потянуло, хотелось заново ощутить той нежности и страсти, что потерялись слишком давно, но вместо этого пришлось заново учиться быть одному.       Выходило, честно говоря, паршиво. Приложения для знакомств, установленные по советам Сэма, сигналили уведомлениями, Баки их привычно стирал — общение через сообщения у него не склеивались и он отказывался понимать, как можно почувствовать хоть что-то к человеку, основываясь на том, какие эмоджи он выбирает и ставит ли точку в конце предложений. Точка, кстати, оказалась дурным тоном, Баки выяснил после трёх блокировок от разных собеседниц. Приложения вскоре были безвозвратно удалены, а в реальном мире дела обстояли хуже — в нём просыпался семнадцатилетний девственник, попавший впервые в бордель. Так его в шутку начал называть Тони после того, как в баре при общении с девушками Баки перенервничал, споткнулся и опрокинул на них их же напитки. Было неловко и пришлось выписать два чека на химчистку, вместо приглашения на свидание. Под пьяный смех друзей и всех посетителей бара, Баки вернулся за барную стойку и стыдливо провёл руками по лицу.       — Могло быть и хуже, — прозвучало совсем безнадёжно в его голове.       После серии неудач Баки перестал пытаться и отбросил всякие надежды, но в горле вновь першит и руки дрожат так, что левую он прячет в карман брюк. За один глоток допивает виски и, набрав в грудь побольше воздуха, решается на шаг, коснувшись оголенного плеча девушки своим пиджаком. Она не поворачивается, лишь подносит бокал к губам и отпивает немного красного вина. Баки выдыхает — на стекле след бардовой помады. Вокруг неё всё будто наэлектризовано и Баки боится, что любое его движение может стать последним — тело не выдержит разряда. А потом он слышит её голос:       — Я здесь одна, Вы правы, — тихий, низкий, хриплый шепот доносится до ушей Баки и он сильнее сжимает в руке бокал. Она на каблуках и они почти одного роста, Баки не видит её лица, но каждой клеткой тела чувствует красоту её улыбки в этот момент. И она поворачивается, — меня зовут Кая.       Настал её черёд изучить незнакомца. Ох, он был красив и издалека, но вблизи — дьявольски, настолько, что Кая готова опуститься перед ним на колени в любую секунду. Чёрный костюм с иголочки сидит по фигуре, тёмные волосы острижены чересчур коротко, но надо отдать должное, ему идёт, а трёхдневная щетина не может скрыть остроту скул.       Сладковатый, но терпкий аромат его парфюма окутывает невидимой дымкой мысли и голова начинает кружится. Его взгляд больше не бродит бесцельно по ресторану, он направлен на неё, будто все люди в мире разом перестали существовать, стоило ей обратить его внимание на себя. Он улыбается в ответ, по-мальчишески, и слегка разрушает образ, выстроенный её опьяневшим разумом, вытаскивает руку из кармана и касается кончиками пальцев ладони Каи. Она затаив дыхание, сверху наблюдает, как он наклоняется, оставив невесомый поцелуй на её костяшках, и так же шепотом отвечает:       — Джеймс, но Вы можете называть меня Баки.       — Джеймс, — она произносит нарочито медленно, смакует, пробует на вкус каждую буковку его имени, а у Баки в брюках тесно становится, — мне нравится больше. Очень приятно познакомиться.       — И мне, и так же приятно, когда Ваше внимание вновь обращено на меня, — Кая в ответ не сдерживает усмешку, её рука покоится в его, тепло волной разливается по телу и дыхание слегка сбивается, его пронзительно-голубые глаза смотрят снизу в верх с неприкрытой наивностью, она прикусывает губу с внутренней стороны, на долю секунды ей кажется, что Джеймс вовсе и не осознаёт, что именно делает с ней. Он тут же выпрямляется, снова пряча руку в карман, а лицо — в бокале, откинув голову и обнажив точённую линию челюсти и шею, делая вид, что допивает остатки содержимого, но не отводя нечитаемый взгляд с глаз Каи. Дьявол, во плоти.       — От Вас, признаюсь честно, оторваться очень трудно, — она поднимает бокал и отпивает совсем немного, не скрывая улыбки от его реакции на её слова — Джеймс давится то-ли воздухом, то-ли водой от подтаявшего льда, неважно. Важно лишь то, что в своей игре Кая лидирует и ей определённое удовольствие доставляет не только приятная компания Джеймса, но и тот немаловажный факт, что он либо играть совершенно не умеет, несмотря на то, что от одного его присутствия рядом уж слишком жарко становится, либо мастерски ей поддаётся, и в обоих случаях она не останется в проигравших.       Подобные вечера не были для Каи в новинку. Небольшое развлечение и отвлечение от монотонных рабочих будней, единственная возможность побыть кем-то другим на несколько часов. Последние годы, проведённые в одиночестве, сносили ей крышу — работа сменялась домом, который сменялся другой работой и круг замыкался, а Кая бегала внутри него заведённой мышью, ожидая, когда батарейки сядут. В новые отношения вступать желания не было — после старых сердце до конца не склеилось, а телу плевать. Оно жаждало любви, прикосновений, просило, умоляло, срываясь на крик, требовало, до несдерживаемых стонов, до срывания одежды от невыносимости желания, а не вырывания волос от безысходности.       В ход вступила придуманная спьяну игра — лёгкий флирт с незнакомцами отеля, имеющими смелость подсесть к ней за столик в ресторане, пара-тройка улыбок, выпивка за их счёт и приятный вечер гарантирован, она ничего от них не ожидала, никогда. Мужчины, с которыми она знакомилась, часами говорили о политике, футболе, тыкали пальцами в фотографии своих детей на телефонах и Кая улыбалась в ответ, настолько же фальшиво, насколько они нелепо хвастались подделками часов, невзначай выпячивая их в моменты разговора. Желания из всегда сходились в одном — утопить своё одиночество в ком-то. Никому не было дела до личных проблем и переживаний, в психологи не нанимались, поэтому каждый раз у Каи биография отличалась, ей нравилось проживать разительно отличающиеся жизни в эти минуты. Она всегда представлялась разными именами, в этот же раз представилась своим.       Баки прочищает горло и отворачивается, надеясь, что Кая не заметит в приглушенном освещении его покрасневшие уши и шею, покрывшуюся розоватыми пятнами.       — Вы не умеете принимать комплименты, Джеймс? — Баки нет необходимости поворачиваться обратно, он кожей чувствует её лицо в нескольких сантиметрах от своего.       — Мне никогда их не говорят, — вырывается само и он упирается взглядом в пол, а Кая торжествующе ухмыляется — Джеймс и вовсе не играл. Аккуратно касается рукой его щеки, проводит большим пальцем по щетинистому подбородку, сжимает несильно, но достаточно, чтобы Баки захотелось снять с себя всю одежду, дышать невыносимо сложно, и она поворачивает его к себе.       — Сложно поверить, — его щёки пробирает румянец, едва заметный, но ему не удаётся ускользнуть от внимательного взгляда Каи. Она отчётливо для себя понимает, что не алкоголь является причиной этому и также отчётливо видит, что на коленях этой ночью будет стоять он.       И убирает руку с его лица, взявшись обеими за бокал, а Баки кажется, что он изнутри сгорает под нежностью её прикосновений. Он ничего не знает о ней: откуда она, сколько ей лет, преподаёт она в том университете или же оказалась здесь по воле случая, будучи обычным постояльцем отеля. Они знакомы меньше десяти минут, если верить его наручным часам, но единственное, кроме ее имени, что он знает наверняка, так это бушующее внизу живота желание полностью отдать ей всего себя, молить, просить и приклоняться.       Ему хочется дотронуться до её оголенной кожи, ощутить её мягкость, почувствовать, как ее пальцы сжимают и тянут его волосы, откидывая голову назад, открывая ей доступ к тонкой пульсирующей под кожей вене на шее. Как её губы оставляют влажную дорожку из поцелуев, как она проводит языком по выступающему кадыку и прикусывает чуть ниже, а у Баки стон хриплый сорвётся и он поддастся бёдрами вперёд, но она не спешит. Ослабит его галстук и, не снимая, потянет на себя. Баки первым целует, тянет, будто надышаться не может. Стонет, когда Кая губу его нижнюю прикусывает и языком вторгается, углубляет.       Растягивает его рубашку, пуговица за пуговицей, пальцы дрожат от переполняющего возбуждения, пока он проводит руками по изгибам её талии, опускается ниже, так плавно, что она не успевает заметить, проводит рукой по разгоряченной коже бёдер, сжимая их. Кая ахнет, сильнее прогнется в пояснице, срывая с него рубашку на пол, оттолкнёт на мягкую кровать. Баки упадёт на спину и тут же приподнимется на локтях, довольствуясь созданной перед ним картиной, иначе язык не повернётся назвать.       Произведение искусства, достойное занять один из залов в Лувре, стоит полностью одета, губы опухли от поцелуев, бардовая помада смазана и Баки тайно надеется, что её следы сохранятся на его теле до следующего утра. Шоколадные ленты волос взлохмачены, кожа покраснела, особенно в тех местах, где он касался её. Отходит на шаг назад и поворачивается к нему спиной. Перекинув волосы на правое плечо, Кая расстегнёт жемчужную пуговицу и платье падёт к ее ступням. Белья на ней нет и Баки задыхается, в этот раз, кажется, навсегда.       — Оставь. Каблуки. Оставь их, пожалуйста, — не просьба — мольба и впервые за вечер Кая подчиняется.       Но через секунду инициатива в её руках вновь, Баки откидывается на белую простынь, зажмуривается, слышится звук металлической пряжки ремня и брюки падают на пол вместе с бельём. Кая на его коленях и он чувствует её, как языком она спускается ниже, очерчивает дорожку волос внизу живота, как касается губами тазовых косточек, как мокрые поцелуи остаются на бёдрах, как она прикусывает чувствительную кожу и его пальцы сами запутываются в его волосах.       — Так и что Вы думатете? — Баки шумно выдыхает, ей лучше не знать, о чем он думает.       — Что, простите? — скрывая дрожь в голосе, переспрашивает с напускной уверенностью.       — Я пригласила Вас на ужин и спросила, что Вы думаете по этому поводу, но, видимо, Ваши мысли были заняты чем-то или кем-то другим.       Да, Вами. В слух не скажет, но они оба это понимают, Кая — по его приоткрытому рту и чересчур расширенным зрачкам, а Баки — по бесам, пляшущим в её зелёных глазах и ухмылки, не покидающей её губ.       — Просто отвлёкся на мгновение, но я бы с большим удовольствием встретился с Вами на ужине. Здесь слишком людно, — ресторан почти опустел, остались они вдвоём и пять человек за одним из дальних столиков. Очень умно, Барнс.       — Как насчёт следующей недели? — и Баки соглашается.