Eiswein

      Монументальное здание ЗАГСа давило на нервы похлеще самой жары. Я крутанул кольцо большим пальцем и снова уткнулся в новости.       «Телеведущий Лоренцо Фонси, обвинённый в организации теракта в отеле Зион, найден мёртвым в камере предварительного заключения. Предварительная версия — внезапная остановка сердца».        Я поморщился. Сухая заметка, и ни строчки о том, как он обожал свет софитов и внимание толпы, ни единого слова о том, как удушливо несло жжёным пластиком и гарью в ту самую ночь. Может, даже к лучшему: журналисты обожают плясать на костях. Дай им только волю, и они бы раздули из этой смерти многосерийную драму на первых полосах газет. А может, обошлось потому, что кому-то это было нужно. После всего, что я узнал, ничего нельзя было отрицать.       Свайпнул ниже.       «Отель Зион возобновил реконструкцию: открытие запланировано к концу лета». Плюс фото затянутого в строительную сетку фасада и цитата от пресс-секретаря Gaunt Hospitality, Элис ван Дорн, про «переосмысление духа и смелость пространства». В нос моментально ударил фантомный запах штукатурки и перед глазами всплыло, как Том тогда стоял посреди выпотрошенного взрывом холла; стоял и смотрел на всё это пепелище так, будто сквозь бетонную крошку уже чётко видел готовую идеальную картинку.       — Прогуляетесь? — без интонаций предложил Нортон.       Он сидел за рулём как изваяние. Только мазнул по мне взглядом через зеркало заднего вида и снова застыл.       — Спасибо. Нет, — покачал я головой.       Выйду в эту плавильную печь — и тут же начну наворачивать круги, пока не словлю паническую атаку пополам с тепловым ударом. Конец июля, как-никак.       Открыл чат с Роном и Гермионой. Нужно было за что-то зацепиться.       Рон: Ты жив?       Гарри: Условно.       Гермиона: Приезжайте в субботу. У меня новый дрессинг для салата из персиков — необходимо экспертное мнение.       Рон: А я нашёл старый пресс. Почти музейный антиквариат.       Гермиона: 🤦‍♀️       Гермиона: Берите с собой Дельфи. У нас тут повесили гамак, а ещё есть собака соседей. Я иногда гуляю с ней: она просто прелесть.       Я усмехнулся. Пальцы опять потянулись к кольцу: оно сидело как влитое — будто вросло в кожу ещё пару жизней назад.       Экран мигнул:       Том: Задержусь минут на десять. Нотариус оказался редкостным занудой.       Гарри: Окей. Сижу под дверями ЗАГСа и выгляжу как поехавший.       Том: Всё хорошо, Гарри.       Гарри: Верю… Ладно. Быстрее.       А где-то под рёбрами колючий ком тревоги вдруг отпустил. Медленно растёкся теплом.       Я закинул мобильник в карман и уставился на стеклянные двери. Туда-сюда монотонно сновал народ: старушка с растрёпанным букетом, нервный парень во влажной от пота рубашке, женщина с пластиковой папкой, говорящая по телефону и активно жестикулирующая. Вся эта обыденность казалась почти оскорбительной для такого важного дня, потому что, по логике вещей, мир должен был замереть, а он продолжал крутиться.       — Воды? — Нортон протянул запотевшую пластиковую бутылку, не оборачиваясь.       — Спасибо.       Я открутил крышку и сделал пару жадных глотков, оставив в подставке. И тут же об этом пожалел: скрученный из-за нервов желудок мгновенно отозвался спазмом, отказываясь принимать даже обычную воду. Снова уткнулся в экран — Гермиона добила ещё одним сообщением.       Гермиона: Кстати…       Гермиона: Надеюсь, ты всё-таки получил письмо, из-за которого дулся на меня месяц?       Письмо. Меня словно током прошило. Я машинально сунул руку во внутренний карман брюк и нащупал плотную бумагу. Конверт лежал на месте — с уже заломанным краем, основательно потёртый по сгибам от того, сколько раз я доставал его, вертел в пальцах и засовывал обратно. Адрес был выведен её аккуратным почерком, а я так и не вскрыл за всё это время. Даже не потому, что боялся — хотя кого я, блядь, обманываю? Именно поэтому. Просто в упор не понимал, на кой мне сейчас раскапывать эту могилу и возвращаться в ту точку. Ради чего? Может, стоило навсегда забетонировать прошлое в прошлом, ведь для меня вся эта история больше не висела незакрытым гештальтом, требующим срочной рефлексии. Разойдись мы тогда окончательно — я бы, наверное, вцепился в конверт как в спасательный круг, выгрыз бы из него свой шанс на что-то… но сейчас? Мы уже здесь, так что этот кусок бумаги способен изменить сейчас?       Я усмехнулся и вздохнул, прикрыв глаза на мгновение; и, так и не открывая их, вслепую надорвал край — бумага поддалась с сухим треском. Я зацепил пальцами листок и потянул наружу, раскрывая:       «Гарри,       Пишу вместо разговора, который так и не состоялся. Пишу, потому что ты возвёл между нами бетонную стену, которую я так и не смог пробить. Ты спасал себя — я это прекрасно понимаю. Включил режим самосохранения, бойкотировал меня, чтобы не слушать то, что заранее счёл отговорками, но я делаю это не ради того, чтобы очистить совесть или выторговать прощение — хотя в твоих глазах это наверняка выглядит именно так. Будто я снова пытаюсь выкрутиться.       Насчёт Антонины.       Этот брак — инструмент для нас с ней: сделка и никакой романтики, зато много юридических нюансов и условий. Я был обязан сказать тебе об этом ещё до того, как всё зашло слишком далеко. И в ту ночь я пытался, но ты не захотел слушать, а я малодушно ухватился за это нежелание: знал, что тебя отпугнёт мой брак, но в то же время понятия не имел, куда мы движемся, чтобы вывалить на тебя всю правду. Тем более тайна была не только моей. Хуже всего именно это — я не контролировал ситуацию. Неизвестность всегда выбивала меня из колеи, и я просчитал твой уход. Принял его как нечто неизбежное, как данность, и в этот раз просчитался во всём: в тебе, в себе, в твоей реакции на произошедшее и в моей тоже. Ты ушёл совершенно не так, как я ожидал, а я не сделал ничего, кроме как смотрел тебе вслед и находил в голове сотни оправданий, которые к тому моменту уже не стоили ни цента.       Я отдаю себе отчёт в том, насколько эгоистично будет звучать моё предложение, но прошу тебя подождать около года. Правда для начала — просто попробуй снова посмотреть в мою сторону, не сбегать, стоит мне только появиться в поле твоего зрения, не разговаривать со мной сквозь зубы… Просто дать нам возможность нормально поговорить. Если тебе необходимо услышать от меня «да, я виноват», считай, оно написано здесь прямым текстом; если тебе нужно, чтобы я навсегда исчез с радаров, постараюсь это принять. Но если ты всё-таки не захлопнул эту дверь до конца — просто оставь щель… Одного жеста будет достаточно.       Я чувствую себя идиотом, выводя эти строки, но я по тебе скучаю, Гарри. Скучаю до зубовного скрежета, до желания хорошенько тебя встряхнуть, а потом прижать к себе и держать, пока ты снова не начнёшь ёрничать. Тоска мне не к лицу, ты сам это прекрасно знаешь, но она никуда не делась. И если это то, что принято называть любовью — чёрт с ним. Пусть.       Я потерплю.       Т.»       Я сидел, тупо уставившись в ровные строчки, и чувствовал, как спазм схватывает горло. Это было… сумбурно.       — Пиздец, — выдохнул я едва слышно.       Большой палец сам собой мазнул по последней фразе. Возникло стойкое ощущение, будто весь этот текст он только что произнёс мне прямо в ухо.       Что бы я ответил, прочитай это тогда? Наверное, выдал бы ровно то же самое, что озвучил много позже. Что он — редкостный мудак… и что я всё равно его люблю.       А Гермиона… Я точно не хотел раздувать из этого новую ссору. И так был донельзя напряжённый период, когда она чувствовала себя виноватой, а я, пойдя на поводу у собственных эмоций, позволил ей себя так чувствовать, будто в наказание за то, что она влезла на мою территорию со своими решениями. Хотелось преподать урок, но пришлось отпустить ситуацию, потому что это была она и я понимал сквозь раздражение, что зла-то она мне не желала. Может, случись всё иначе между нами с Томом, я не смог бы так легко отпустить ситуацию, но сейчас искренне хотелось верить, что всё сложилось ровно так, как и должно было. Если честно оглянуться назад, может, я тогда вообще не был готов к подобному разговору, да и он, откровенно говоря, тоже не был. Может, для нас всё это закрутилось слишком рано. Я ведь не раз и не два оглядывался через плечо. До рези в глазах всматривался в наше прошлое, маниакально пытаясь рассудить, что именно можно было сделать иначе. Только вот все эти бесконечные самокопания и сожаления теперь абсолютно лишены смысла, потому что хотелось смотреть только вперёд.       Я поднял голову и увидел Тома.       Он появился меж стеклянных дверей, бросивших секундой позже слепящий блик, привычным жестом смахнул упавшую на лоб тёмную прядь и слегка прищурился от солнца, натягивая очки. Я судорожно сглотнул, до хруста комкая письмо в кулаке. Меня передёрнуло, словно кто-то невидимый на секунду вышиб из меня дух, а потом грубо запихнул обратно, и я вдруг осознал, что меня натурально колотит. Ладони мгновенно стали влажными, в горле пересохло, и всё, чего мне сейчас хотелось, — выскочить из салона, вцепиться в него, прижаться, почувствовать его руки, вдохнуть запах, просто убедиться, что он всё ещё здесь, будто это было не так весь прошедший месяц. Так… Всё было так, и всё равно пробирало до дрожи.       Спрятав письмо, я открыл дверь и шагнул в раскалённое марево улицы; солнце тяжело ударило по затылку, мазнуло по плечам и осело густым жаром на пояснице. Том замер, когда увидел меня, и чуть приспустил очки на переносицу. Он смотрел прямо тем самым взглядом, к которому я почти привык каждое утро, но который так и не научился выдерживать спокойно, тут же переживая внутри себя эмоциональный фейерверк. Я сделал глубокий вдох, шагнув ему навстречу, и ровно в этот момент из-за его плеча выплыла Антонина. Она дежурно коснулась его локтя, и хорошо, что в этом жесте не заключалось ни грамма той самой близости, которая могла бы заставить трактовать их взаимодействие как-то иначе, нет-нет, наоборот, это прикосновение было едва ли не сугубо деловым, мол, мы закончили. Финита ля комедия.       Она была в строгом по погоде костюме, волосы собраны в хвост, очки уже сидели на лице, над губой красовалась маленькая родинка; и над бровью тоже… Я её не видел с того самого дня, но всё же… не мог отрицать чужую привлекательность. Совершенно объективно. Антонина повернулась и посмотрела на меня — будто ценник на лоб приклеила, — а потом чуть наклонила голову, сдержанно улыбнувшись.       — Так вот ты какой, — сказала она с лёгким акцентом, стоило остановиться напротив. — Приятно наконец познакомиться вживую, Тот-самый-Гарри, о котором мне тут все уши прожужжали.       Я нервно хмыкнул. Сердце колотилось где-то в районе горла, но я честно попытался удержать лицо, типа и не нервничаю я, потому что я весь такой в себе уверенный парень.       — Надеюсь, меня выставили не в самом паршивом свете.       — Гарри… — начал было Том.       — В основном — с небольшим налётом драматичности, — с лёгкой иронией перебила она Риддла.       — Я умею произвести неизгладимое впечатление.       — Безусловно. — Антонина усмехнулась, затем взглянула на Тома, на его руку, в которой всё ещё была зажата тонкая папка, и снова перевела взгляд на меня. — Впрочем… теперь это уже не моя проблема.        Я кивнул, соглашаясь.       — Но знаешь, — вдруг добавила она чуть тише, понизив голос до доверительного полушёпота. — Если бы мы заключали пари — я бы поставила на тебя. Так что… не облажайся.       — Приложу все усилия, — выдохнул я, чувствуя, как губы сами собой разъезжаются в идиотской улыбке.       Антонина вздёрнула бровь поверх оправы очков, словно проверяя, достаточно ли серьёзно я это воспринял, и удовлетворённо кивнула.       — Береги его. Он далеко не всегда признаёт вслух, когда ему нужна забота, но ему она нужна.       Том запрокинул голову, и я готов был поставить сотню, что за тёмными стёклами он прямо сейчас красноречиво закатил глаза, но уголок его рта всё-таки дрогнул в усмешке.       — Разве ты не опаздывала на рейс?       — Уже убегаю, — она отмахнулась, сделала шаг к ожидающей машине, но тут же обернулась: — И не забудь просмотреть тот обновлённый медиаплан по CAPEX. И ради бога, не подписывай никаких контрактов с подрядчиками, пока не прочтёшь второй сценарий.       Она нырнула в салон, скрывшись за тонированными стёклами и слепящими бликами, и автомобиль плавно тронулся с места. Мы остались вдвоём.       Том снял очки, повертел в пальцах — от этого простого движения внутри вдруг что-то тоскливо и сладко сжалось, как по щелчку пальцев гипнотизёра. Прямая команда: «смотри на меня внимательно». И я смотрел: на чуть более светлую полоску кожи на переносице, куда загар ещё не успел лечь ровным слоем, на то, как дёрнулась мышца скулы, на резкую линию ключицы, бессовестно выглядывающую из-под ворота рубашки, на его блядски порочный рот с этой странной голодной складкой в самом уголке губ; складкой «хочу», которую он периодически пытался прятать от меня на публике, словно боясь лишний раз спугнуть — пытался, а она всё равно просачивалась наружу, выдавая его с головой.       Я сделал шаг — даже не отследил этот блядский момент, когда тело само подалось вперёд, — и он шагнул навстречу.       — Ты запыхался.       — Это всё жара, — нагло соврал я.       Мы оба на секунду улыбнулись, прекрасно понимая, что погода тут вообще ни при чём. Его ладонь поднялась — настолько неспешно, будто он специально давал мне время сбежать или тестировал, не вспыхну ли я от одного предвкушения, — и зависла прямо у воротника моей рубашки, не касаясь: просто накрыла кожу фантомной тенью. Я судорожно сглотнул, чувствуя, как кольцо на пальце мазнуло по шву джинсов, а сердце ухнуло куда-то в пятки и забилось совсем уж глупо и оглушительно громко.       — Могу я… — он едва заметно кивнул на сбившийся ворот. — Поправить?       — Поправляй, — вырвалось в ту же секунду.       Он коснулся меня с издевательской невинностью, двумя пальцами разгладил ткань, ногтём случайно — или ни хрена не случайно — мазнул по чувствительной коже на шее. По идее, это вообще ничего не значило, но от этого «ничего» грудную клетку сдавило так, что стало нечем дышать. Захотелось сделать нечто идиотское, уткнуться носом в шею и прямо сказать: «Всё, блядь, хорош, поехали куда-нибудь, где я смогу просто тебя сожрать» — пришлось до боли прикусить язык и скосить глаза на Нортона, который теперь уже торчал у машины.       — На нас смотрят, — я уцепился за водителя, как за предлог сохранить остатки грёбаных приличий.       — Его волнует лишь наша безопасность, — равнодушно ответил Том, возвращая тёмные очки на переносицу. — Что чётко прописано в контракте.       — Прямо отдельным пунктом «не замечать поцелуев в общественных местах»?       — Пунктом «не мешать».       Двери ЗАГСа вдруг с грохотом распахнулись, и на раскалённые ступени — хоть яичницу жарь — вывалилась шумная толпа. Двое парней держались за руки и смеялись, как сбежавшие с уроков школьники, за ними потекла разношёрстная свита с букетами и хлопушками, которые бахнули раньше времени. В воздухе вспыхнуло цветастое облако конфетти, кто-то свистнул, кто-то крикнул «целуйтесь!», и они послушно засосали друг друга, совершенно забыв про фотографа и красивую картинку, будто боялись проморгать этот миг.       Я смотрел на них как заворожённый. Заметил, как у одного из парней мелко трясётся рука, судорожно сжимающая какой-то крошечный белый бант, и поймал себя на мысли, что у меня руки сейчас трясутся абсолютно так же. Только они пустые.       — Ты ведь понимаешь, — негромко произнёс Том. — Нам больше нет нужды играть в приличия на публике. Все формальности соблюдены.       Папка с глухим пластиковым звуком хлопнула по его бедру, как печать «свободен». Я перевёл взгляд с неё на Тома, на этот искушающий меня голодный залом в уголке его рта, и внутри вдруг с хрустом сорвало какой-то механический стопор. Я сделал полшага, потом ещё, чтобы между нами не осталось даже пары миллиметров, закинул руку ему на шею, вплетая пальцы в волосы, и поцеловал. Поцеловал так, как умел и как привык делать только с ним: с судорожным выдохом прямо в его приоткрытый рот, с той идиотской спешкой, когда тело само кричит одновременно «наконец-то, блядь» и «мне мало, дай ещё». Без киношной эстетики, потому что, когда тебя так долго держит за горло отчаяние, ты вообще не думаешь о том, как красиво вы смотритесь со стороны, а просто пытаешься сожрать человека, чтобы убедиться, что он твой и что эта тонкая пластиковая папка — не плод твоего воспалённого от недосыпа и нервов воображения. И Том ответил мгновенно, будто всё это проклятое утро только и ждал момента, когда я сорвусь первым и засосу его у всех на глазах: пальцы тяжело легли мне на затылок, папка с документами глухо заскрипела между лопаток, и целым миром стали вкус его губ и холод ободка кольца, которое сейчас до боли вжималось в кожу.       Кто-то у крыльца снова заливисто свистнул; где-то щёлкнула камера, а мимо нас пронеслась одна из тех девчонок с пионами и, кажется, хмыкнула. Том едва заметно улыбнулся прямо в поцелуе ровно на одну секунду — настолько, чтобы я почувствовал дрогнувшие мышцы губ, — и тут же прижался крепче, перехватывая инициативу.       — Поехали, — хрипло шепнул он, стоило мне на секунду прервать ласку.       — Куда?       — В одно место, — туманно отозвался он, и шальной порыв раскалённого ветра швырнул к нашим ногам горсть конфетти.       — Тайное? — не сдержал я смешка.       — Не настолько, — покачал он головой и снова улыбнулся.       Я кивнул, позволяя ему утянуть меня к машине. Нортон услужливо распахнул заднюю дверцу, и стоило нам только завалиться в прохладный салон, как машина плавно тронулась с места. Я вопросительно уставился на Риддла, мол, скажешь или нет, но он просто сидел, расслабленно откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня в ответ.       — Значит, будешь меня мучить? — спросил я, разворачиваясь к нему.       В ответ он лишь пальцем провёл по моему кольцу, потёр его, будто проверяя, надёжно ли оно там сидит.       — Куда, куда, куда? Куда. Мы. Едем? — подался я вперёд, по-детски канюча.       Том усмехнулся.       — В одно место, где ты, я очень надеюсь, наконец-то перестанешь делать вид, что ненавидишь сюрпризы.       — Но я действительно не люблю сюрпризы.       — Лгунишка, — он улыбнулся так, что у меня внутри всё ухнуло и перевернулось. — Потерпи немного.       — У тебя ровно пять минут, — буркнул я, провожая взглядом очередной поворот. — Иначе я просто вынесу тебе мозг расспросами.       — Угрожаешь или обещаешь?       — И то и другое — смертельное комбо.       Мы соприкасались только коленями, едва-едва, сквозь тонкую ткань брюк, но этого было достаточно для нас, достаточно для того, блядь, чтоб я сгорал… Варился снова в адском котле, только теперь не нужно было пялиться издалека и делать вид, что всё это не со мной.       За тонированными стёклами городские пейзажи плавились и постепенно отступали: сначала мелькающие вывески местных заведений сменились пыльными обочинами, а затем город и вовсе выплюнул нас на трассу, окружённую полями и бесконечными рядами оливковых деревьев вперемешку с виноградниками между ними. Дорога тянулась вперёд, как лента теста; шины монотонно шуршали по плавящемуся асфальту, кондиционер выдувал искусственный холод, а Том всё так же молчал. Я изо всех сил делал вид, что по-дзен-буддистски спокоен, и, конечно, проваливался с треском. Пальцы уже на автомате покручивали кольцо — это превратилось в какой-то неконтролируемый рефлекс. Обещанные пять минут давно растянулись в десять, потом перевалили за двадцать, и я поймал себя на том, что считаю мелькающие за окном столбы, словно засекаю время прожарки куска мяса в духовке: «ещё пара минут, довести до идеальной температуры, и можно доставать, иначе сгорит к херам».       — Нервничаешь, — констатировал Том, даже не повернув головы.       Затем опустил ладонь мне на колено и слегка сжал пальцы.       — С чего бы?       Голос застрял где-то на стыке сиплого шёпота и сорванного скрипа. Чудесно.       — Дело ведь не в сюрпризах, Гарри. Ты ненавидишь чего-то не знать, только и всего, — уголок его рта снова дрогнул в улыбке.       — Всё проще: не люблю, когда меня везут в безымянные «места», — проворчал я для виду.       — Оно не безымянное, — мягко возразил он. — Просто пока без вывески.       Я сделал вид, что раскусил его, хотя ничего так и не понял.       — Это сейчас был намёк?       — Констатация факта, — Том скользнул большим пальцем выше колена, и я невольно подался вперёд. — Осталось пять минут.       — Пять минут было пять минут назад.       — Видишь тот холм впереди? — он указал подбородком вперёд.       — Нам туда? — спросил я с интонацией законченного идиота.       — Именно.       Нортон плавно свернул на просёлочную дорогу — под колёсами захрустел более крупный гравий. Я нажал на кнопку, опуская стекло, и в салон тут же ворвался густой запах извести, дорожной пыли и той самой терпкой зелени, в которой уже безошибочно угадывалось будущее кисло-сладкое послевкусие. Ещё где-то две недели, и начнётся сбор муската.       Машина вильнула на совсем уж узкую тропу, сбавила ход и бесшумно замерла под деревянным навесом. Дальше вела вымощенная плиткой Котто дорожка, которая упиралась в ослепительно-белый домик с бетонными ступенями и перилами из грубо отёсанного дерева.       Я даже сам не отследил момент, когда выскочил наружу, но услышал хлопок соседней дверцы — Том тоже выбрался из салона. Он обошёл капот, молча перехватил мою руку и потянул за собой.       Мы шли вдоль рядов; вдоль молодых лоз, аккуратно подвязанных. Листья были тонкими, едва ли не прозрачными на ярком солнце: верментино — определил бы я даже с закрытыми глазами.       Метрах в сорока от нас обнаружился ещё один навес. На его крыше слепили глаза солнечные панели, а вокруг беседки виноградник словно сам по себе вытоптал идеальный круг, сохранив в самом центре спасительную тень. Под навесом шуршали распылители воды; из-за угла появился парень, и я заметил в его руках ведёрко со льдом, а под самим навесом обнаружился накрытый стол.       Том остановился у меня за спиной; встал близко, отчего оседающий на кожу прохладный водяной туман мгновенно испарился — мне стало только жарче.       — Давай отпразднуем мой развод, — интимно прошептал он мне прямо в ухо.       — В жизни бы не подумал, что однажды услышу подобную фразу в качестве приглашения на свидание, — я нервно хмыкнул.       Том коротко кивнул официанту; пробка вылетела с приглушённым хлопком, и по бокалам зажурчало игристое вино. Он протянул один мне.       — За то, что абсолютно у всего в этом мире есть своя форма, — негромко произнёс. — И у свободы в том числе.       — За то, что свободен ты будешь недолго, — парировал я с кривой усмешкой и сделал первый глоток.       В нос тут же ударили колючие искры пузырьков, и во рту осталась горчинка грейпфрута и чего-то травянистого.       — Иди сюда, — поманил он меня пальцем.       Я послушно шагнул к самому краю террасы. Том снова пристроился сзади, плотно обнимая меня со спины. Одна его ладонь уверенно легла мне на солнечное сплетение, вторая, с зажатым в ней бокалом, поверх неё.       — Видишь вон ту белёсую кромку в отдалении? — едва ощутимо дёрнул он подбородком, но я понял направление. — Это граница. Дальше идёт ряд платанов, а потом спуск вниз к краю дороги — это всё один участок.       Я деревянно кивнул, хотя в горле уже начал расти колючий ком. Слева от нас, сразу за ровным квадратом верментино, раскинулось широкое поле свежевспаханной земли — свежевспаханной, потому что цвет отличался, — и это поле было подобно чистой тарелке за секунду до того, как шеф нанесёт на неё первый мазок соуса.       — Там пока ничего, — сказал он. — Но и это «ничего» — теперь твоё.       — В каком смысле «моё»? — просипел я.       Том выдержал секундную паузу, словно сканировал меня, проверяя, не сорвусь ли я сейчас с места в приступе паники, а потом произнёс, абсолютно буднично:       — Весь этот участок — домик, виноградник и пустая земля под посадку — всё это уже официально оформлено на твоё имя. И я не собираюсь торговаться. — Он сжал меня чуть крепче, словно удерживая на краю обрыва. — Хочу посадить с тобой то, что будет расти у нас на глазах. Посадить вместе.       Я выдохнул медленно и со свистом, пытаясь протолкнуть воздух через сжатые спазмом лёгкие.       — Ты… с ума сошёл, — вырвалось сдавленно. — Я понятия не имею, Том… как такое вообще можно принять.       — Принимай по частям, — парировал он. — Сегодня мы просто поглядим, завтра — сядем и выберем направление, послезавтра — до хрипоты будем спорить, что сажать: барберу или бобаль, в своё время — привезём первые саженцы. Ну и, возможно, в передышках займёмся любовью прямо здесь — к выбору кровати я подошёл со всей ответственностью, чтоб ты знал.       — Давай сразу вычеркнем слово «возможно», — нервно усмехнулся я и тут же скосил глаза в сторону.       Официант как испарился. Я снова обвёл безумным взглядом зелёную кромку верментино, голое вспаханное поле, и сквозь шок до меня начала доходить одна простая истина: от такого не отказываются, потому что это не «тебе», а «нам»; это живой кусок земли, на котором можно с нуля вырастить что-то своё.       — Том, это… это, блядь… Это много, — выдавил я, чувствуя себя полным идиотом, у которого закончились нормальные слова.       — Считай свадебным подарком, — заметил он мягко. — А значит, если ты сейчас откажешься… считай, что говоришь мне «нет». Во всех возможных смыслах.       И тут этот зараза посмотрел на меня так, что в груди моментально защемило, а внутренности скрутило болезненным узлом.        — Манипулируешь, — прошептал я.       В горле пересохло так, будто я не ледяное шампанское только что пил, а жрал пепел.        — Совсем чуть-чуть, — обезоруживающе улыбнулся Том.       Я с трудом сглотнул и отвёл глаза. Горячий ветер лениво качнул молодые побеги, и на долю секунды мне показалось, что земля тоже замерла в ожидании моего ответа.       — У меня ведь даже нет ответного подарка, — выдохнул я, окончательно сдаваясь под его напором. — Ну, такого уровня. Хоть отдалённо соизмеримого.       Том фыркнул.       — Ты мне его уже сделал.       — Это какой ещё?       — Рецепт штруделя, за который ты отказался брать деньги.       — И что с того? — я свёл брови на переносице. — Это был просто рецепт. Я тебе говорил, что каждый второй может додуматься и такое сложно запатентовать, а потому и продавать не имеет смысла… Кулинарная формула, не более.       — Эта «формула» уже успешно внедрена в меню четырёх наших ресторанов и бьёт все рекорды продаж. Я собирался сказать тебе об этом чуть позже, но раз уж зашёл разговор.       Я чуть усмехнулся, но покачал головой:       — Это совсем другое, Том.       Он замолчал на несколько секунд, явно прокручивал в голове варианты, выбирая максимально точную формулировку, а потом подался ещё ближе, обжигая ухо горячим дыханием:       — Тогда подари мне себя.       Я вскинул бровь.       — Бантик нацепить?       Он выпрямился. Развернул меня к себе лицом и, глядя прямо в глаза, спросил:       — Как насчёт того, чтобы расписаться в конце июля? Прямо перед началом ярмарки.       Я замер. На мгновение всё вокруг будто стало размытым, уходя на задний фон: и звуки, и запахи, и жар солнца, и привкус вина, а в голове яркой вспышкой развернулись строчки из того самого письма, которое жгло мне карман.       — Ровно год… — прошептал я непослушными губами. — Тот самый год, о котором ты тогда просил.       Он непонимающе нахмурился, очевидно совершенно не улавливая, к чему я клоню. И я вытащил свёрнутый лист.       — Забрал и прочитал, пока ждал тебя в машине.       Том осторожно выхватил письмо из моих пальцев и развернул его. Я заметил, как он пробежался по нему взглядом, а затем усмехнулся.       — Если бы ты всё-таки прочитал его тогда… каким бы был твой ответ? — спросил Том, не отрывая глаз от письма. — В отеле ты сказал, что «подожди год» — это самая частая просьба, которой обычно кормят наивных любовниц…       — Я был зол… И тогда. И в отеле. Зол, как никогда в жизни. На тебя за то, что ты всё усложнил, на себя за то, что снова повёлся, на всю эту абсурдную ситуацию. Я…       Слова цеплялись друг за друга, вязли на языке, путались и менялись — удерживать этот разговор в каких-то адекватных рамках казалось невозможным, словно с кипящей кастрюли наконец-то сорвало крышку и всё содержимое выплеснулось наружу. Я смотрел на него, и каждый прожитый врозь день мучительно сжимался в пульсирующий комок под рёбрами.       Том склонил голову чуть вбок.       — А сейчас?       А сейчас?..       Я просто подался вперёд, будто это вообще решал не я, а моё измотанное жарой и адреналином тело, и поцеловал. Вложил в этот грёбаный поцелуй всё то глухое отчаяние, что копилось во мне слишком долго и выползло из самого тёмного угла прошлого: из тех долгих месяцев, когда я выл от тоски, когда маниакально пытался выжечь его из памяти, когда ненавидел себя за то, что продолжаю пялиться на его фотографии, а потом иду на кухню и готовлю, только чтобы занять руки. Я вцепился в его рубашку, чувствуя, как под пальцами ткань мгновенно промокает — то ли от жары, то ли от тающих нас. Нас, которыми стали влажные губы, жёсткие ладони, невыносимый жар под слоем одежды и бьющая по мозгам мысль: можно ведь остаться вот так до самого заката, жадно вылизывать его рот и скользить руками по горячей коже, и никто не посмеет прервать… Вот вообще никто.       — А здесь можно вырыть бассейн? — прошептал я прямо ему в губы, с трудом ворочая языком. — Готов продать дьяволу душу, чтобы прыгнуть с разбега в ледяную воду. Желательно вместе с тобой.       Том рассмеялся, глядя на меня чуть насмешливо:       — Можешь делать с этим участком абсолютно всё, что взбредёт тебе в голову. Подле самого домика как раз есть небольшой пустой квадрат земли — там раньше цвела лаванда.       Я чуть отстранился, чувствуя, как крупная капля пота медленно ползёт по виску к подбородку.       — Что ж, вынужден признать: праздновать здесь ровно в полдень — не самая гениальная из идей, — добавил Том.        Он слегка оттянул воротник и привычным движением расстегнул рубашку ещё на одну пуговицу, открывая влажную кожу шеи, а я не удержался: заметил каплю пота, стекающую по изгибу шеи, подался, бездумно слизал её и с силой вжался губами в разгорячённую плоть.       — Гарри… — тут же поймали меня в капкан.       Ладонь легла на затылок, больно сжала волосы у корней и заставила резко запрокинуть голову; секунда, и он жадно накрыл мой рот своим, толкаясь вглубь языком, будто хотел выжечь все сомнения. Мир вокруг нас буквально плавился: воздух между нашими телами дрожал, как над раскалённой чугунной сковородой, его пальцы у моих висков стали липкими, а короткие пряди волос скрутились во влажные кольца. Адская жара, прекрасная жара…       Бокал в руке опасно накренился, и ледяной остаток шампанского щедро плеснул мне на бок, впитавшись в брюки, — это только подстегнуло. Я оторвался от него с коротким выдохом и тут же отступил.       — Гарри… — Том немедленно потянулся следом, пытаясь перехватить меня за талию.       — Нет-нет-нет, тормози, — я выкрутился из его хватки.       И не потому, что расхотелось — да как такое возможно? Напротив, мне хотелось этого так сильно, что плавились грёбаные мозги. Мои пальцы мазнули по его напряжённым плечам, а затем я отступил ещё на шаг, тяжело и часто дыша, поставил бокал на край перил, резко развернулся и… побежал. Неуклюже, как-то даже по-детски загрохотал по деревянным ступеням вниз, прочь от террасы, прямо к зелёным рядам виноградника.       — Гарри! — догнал меня оклик Тома. — Это что, очередной побег?       — Тактическое отступление! — крикнул я, едва обернувшись через плечо. — Ты сам велел мне всё обдумать. Вот я и думаю!       За спиной послышались шаги.       Я на бегу оглянулся через плечо. Он уже спускался: чуть расстёгнутая рубашка колыхалась на ветру, волосы растрепались моими стараниями, на лице отчётливо читалась та самая блядская улыбка хищника, но при этом взгляд оставался цепким. Том даже не пытался бежать, но всё равно неумолимо сокращал дистанцию.       — И что надумал?       — Что мой дед нас убьёт! — крикнул я, даже не пытаясь скрыть задыхающийся смех. — И тебя, и меня — сначала по отдельности, а потом для верности ещё раз вместе.       — Поставим ему отдельный чан с бордо, и гарантирую: никаких вопросов не будет.       — Он же с порога заявит, что это взятка!       — Так это она и есть, Гарри, — рассмеялся он.       Я уже почти добежал до границы первого ряда, когда он всё-таки меня настиг: перехватил за руку и дёрнул на себя, тут же прижав своим телом к шпалере. Металлическая проволока за спиной жалобно звякнула, а широкие зелёные листья, моментально укрывшие нас коконом, громко зашуршали над головой.       — Том… — выдохнул я.       Попытка возмутиться с треском провалилась, потому что прозвучало это слишком слабо для реального протеста. Он смотрел на меня сверху вниз, гипнотически медленно поглаживая пойманное запястье большим пальцем, и от этого движения по коже моментально поползли крупные мурашки — стартовали с предплечья, прошили позвоночник и колючим роем рассыпались где-то на уровне затылка.       — Тридцать первое июля, — прошелестел он. — Или тебе необходим ещё один штрафной круг по винограднику, чтобы принять окончательное решение?       Я судорожно сглотнул. Лицо Тома находилось настолько близко, что ветер шевелил кончики его волос и они едва ощутимо мазали по моей щеке.       — Я думаю… да, — выдохнул я прямо в его губы. — Тридцать первое.