Eiswein

             — Я категорически против! — заявил Альбус так громко, что динамик телефона хрипнул.       — Тоже рад тебя слышать, дед, — вздохнул я, упираясь затылком в спинку дивана. — Как продвигается твоё паломничество? Пузырей на ногах прибавилось?       — Я серьёзно, ребёнок. Этот ваш брак — просто отвратительная затея. Вы даже общий быт не делили, так какая к чёрту свадьба?       — Да никто прямо завтра под венец не бежит, — терпеливо напомнил я. — Он просто озвучил перспективу. Сказал, что, когда окончательно разведётся, мы сможем… подумать.       На фоне завывал ветер и хрустел гравий под подошвами. Где-то вдалеке прозвенел колокол. Судя по звукам, дед бодро шагал к очередной часовне и одновременно пытался разрушить мою личную жизнь по телефону.       — «Подумать», — передразнил Альбус. — Я этого паршивца знаю как облупленного, и у него всегда был редкий дар принимать решения за всех участников процесса и потом делать вид, что остальные сами к этому пришли. Сейчас он хочет прибрать тебя к рукам, пока ты на эмоциональном подъёме.       — Шикарная педагогическая оценка, премного благодарен, — буркнул я. — К твоему сведению, я давно вышел из возраста, когда меня можно купить за конфету.       В прихожей щёлкнул замок. На пороге возник Малфой и тут же с грохотом распахнул обувной шкаф, всем видом показывая, что жизнь сегодня ему особенно не мила. Я выразительно замахал свободной рукой: мол, тихо. Драко закатил глаза и бесшумно растворился в недрах кухни.       — Нам с Геллертом никакие бумажки для счастья не требовались, — упрямо продолжил дед, тяжело дыша прямо в микрофон.       — Угу. Только давай честно: вы их не оформляли, потому что тогда это было невозможно, — сказал я.       Повисла тишина. Даже ветер на том конце связи как-то подозрительно стих.       — Вот поэтому, — уже тише произнёс Альбус, — я и не хочу, чтобы тебя снова прижали к стене чужие решения.       — Он меня никуда не прижимает. Ну… кроме как буквально, — вырвалось. — И то всё по взаимному согласию.       На том конце кто-то поздоровался с дедом, он бодро отозвался и снова переключился на меня:       — Вы даже не попробовали пожить под одной крышей. Брак, мальчик мой, ближе к меню на каждый день. Красиво подали, съел, восхитился, и домой. А потом начинается овсянка по утрам, чужие носки, счета, простуды, недосып и вопрос: кто опять не купил молоко       Я устало потёр переносицу.       И на хрена я вообще ему об этом проболтался? Наверное, просто мозг уже плавился от мыслей: о браке, о Томе, о нас, о том, во что это выльется, если мы реально всё это провернём. Но вот такой категоричности от деда я точно не ожидал. Самое смешное, что буквально на днях я сам вываливал Риддлу целую цистерну причин, почему вся эта затея грозит обернуться тотальным пиздецом. Но стоило Альбусу завести ту же шарманку, как внутри всё моментально встало на дыбы.       Странная реакция.       — Повторюсь: мы не бежим расписываться прямо сейчас. Просто не хочу играть в друзей или деловых партнёров на публике…       Я вовремя прикусил язык, чтобы не ляпнуть: «Как это всю жизнь делали вы с Геллертом».       Дед вздохнул.       — Учитывая тот факт, что для него это будет уже третий поход под венец…       Разумеется, я не стал разубеждать, что второй можно не считать за брак.       — И у него есть ребёнок, — надавил Альбус. — Ты всерьёз полагаешь, что готов к такому багажу?       — В каком смысле? — я даже завис на секунду.       — В прямом, Гарри, — в голосе деда появилась старая преподавательская сталь. — Ребёнок — это график, температура в три ночи, школьные собрания, странные поделки из картона, которые нельзя выбросить, потому что трагедия века. Это мать ребёнка: тебе это может нравиться или нет, но она навсегда останется частью его жизни и никуда не испарится.       Я до побеления костяшек вцепился в телефон.       — Сейчас ты витаешь в облаках, и всё это кажется сущей ерундой, — уже мягче добавил дед. — Но чувства не отменяют суровой прозы жизни. Ты готов к тому, что его время будет принадлежать не только тебе? Что отпуск сорвётся, потому что у Дельфи живот, горло, голова, концерт, внезапный кризис из-за школьной подруги? Что кто-нибудь в школе начнёт шептаться, и это дойдёт до девочки раньше, чем вы успеете придумать для неё правильную взрослую версию?       Ну, как бы я не думал, что Дельфи не понимала, кем я прихожусь её отцу. Риддл был прав: когда я впервые её увидел, она казалась мне ещё малышкой, но сейчас… Неужели дети так быстро растут?       С кухни донёсся ритмичный стук ножа по разделочной доске. Малфой явно имитировал бурную хозяйственную деятельность и, разумеется, грел уши.       — И запомни ещё одну вещь, — веско закончил Альбус. — Для девочки ты станешь просто очередным взрослым на её территории. Самая глупая ошибка молодости — это ворваться в чужую семью с полной уверенностью, что ты там всё починишь. Полезешь со своими уставами — и через месяц получишь полномасштабную войну на два фронта: и с ребёнком, и с его матерью. Тебе оно точно надо?       — Я… — замялся я. — Не собираюсь никого подменять, лишь… хочу быть рядом.       И осознал это с пугающей ясностью, едва переступил порог квартиры. Стоило машине Тома скрыться за поворотом, как меня накрыло. Словно какая-то идиотская, безнадёжно влюблённая часть меня уехала вместе с ним на пассажирском сиденье. Я достал телефон и тут же набрал сообщение:       Гарри: Он заедет в три, да?       Том: Когда тебе будет удобнее.       Гарри: Тогда в три.       Гарри: Могу перевезти все вещи?       Том: Даже свою вредность?       Гарри: И коллекцию ножей тоже.       Том: Тогда официально: добро пожаловать.       Гарри: А ты когда будешь?       Том: Встреча в пять. Потом — сразу домой. Надеюсь, ты встретишь меня у двери. Желательно — голышом.       Гарри: Подумаю.       Том: Только недолго. Когда дело касается тебя, у моей фантазии отказывают тормоза.       — Эй, ты меня вообще слушаешь? — вырвал меня из воспоминаний недовольный голос деда.       — Слушаю, — отозвался я, крепче перехватывая трубку. — И, между прочим, ты тоже не особо прислушивался к моим аргументам, когда укатил в свой поход. Я ведь был категорически против, забыл?       — Это несравнимо, — отрезал он.       — Почему? Потому что твои решения — твои, а мои автоматически попадают в категорию сомнительных затей?       — Потому что ты пытаешься сравнивать тёплое с мягким!       Я глубоко вдохнул, проглатывая готовое сорваться с языка ехидное возражение. На заднем фоне снова захрустел гравий, и кто-то бодро крикнул деду: «Buen camino!»       — Всё, меня подгоняют, — проворчал Альбус, явно обрадовавшись поводу свернуть неудобный разговор. — И заруби себе на носу: только попробуйте обручиться без моего присутствия — я вас лично разведу, тебе ясно?       — Приятной дороги, — буркнул я.       — Ложись вовремя, — бросил он напоследок и отключился.       — «Обручиться без меня»? — тут же высунулся Малфой из кухни, опираясь бедром о косяк. — Это ещё что за новый пункт в твоём увлекательном расписании дня? И почему меня преследует стойкое дежавю?       Я отложил телефон и потёр лоб. Объяснять не было ни малейшего желания. И дело даже не в том, что Драко мог отколоть какую-нибудь язвительную шутку — уж кого-кого, а его моральная сторона вопроса волновала в последнюю очередь. Просто… я физически не хотел облекать это в слова: не хотел вытаскивать наши планы на свет и смотреть, как они обрастают чьими-то реакциями. Наше с Томом настоящее виделось ещё слишком хрупким.       — Пойду проверю, — сказал я, поднимаясь с дивана. — Надеюсь, твои пациенты ещё не сдохли.       — Какие пациенты? — не понял Малфой, но я уже прошёл мимо него в оранжерею.       Я склонился над одним из горшков. Несчастный гибискус уныло свесил листья, демонстрируя крайнюю степень отчаяния.       — Малфой, твою мать, — пробормотал я, осторожно трогая поникший стебель. — Я оставил тебя присматривать за растениями, а не вдохновлять их на массовый суицид, блядь!       — А я был искренне уверен, что ты поселил меня здесь как живое напоминание о своей безграничной щедрости, — раздался за спиной его тягучий голос. — Так что там насчёт помолвки? С кем ты собрался обмениваться кольцами?       Я вздохнул, не оборачиваясь.       — Это была фигура речи.       — Но ты не опроверг.       — Потому что я тебе не на допросе, чтобы что-то опровергать.       Повисла тишина.       — Стоп… — интонация Драко резко вильнула от праздного любопытства к неподдельному ужасу. — Это что, с ним?       Я медленно выпрямился и обернулся. Малфой пялился на меня так, словно у него в голове только что с громким хрустом сложился пазл локального Апокалипсиса.       — С Томом?!        Я поморщился, а Драко открыл рот, закрыл, возмущённо вскинул палец и тут же бессильно опустил руку.       — Ты собрался выскочить замуж за моего дядю?!       — Вступить в брак. И не сейчас. И вообще… — я запнулся, осознав, что в любом случае звучу как зануда, цепляющийся к формулировкам в контракте. — Я не собираюсь с тобой это обсуждать.       Драко молчал так долго, что я уже почти решил: случилось чудо, и он лишился дара речи. Затем он дёргано шагнул к стеллажу и с абсолютно невменяемым видом ткнул пальцем прямо в землю одного из горшков.       — Какого хрена вообще происходит? — прищурился Малфой. — Вы же вроде пересрались.       — Твоя попытка принять ситуацию растрогала бы даже кактус, — фыркнул я.       — Я не собираюсь эту поебень принимать! — Малфой экспрессивно всплеснул руками. — Ты… ты на полном серьёзе собрался расписаться с моим дядей? С человеком, который вышвыривает людей из своей жизни так же играючи, как ты шинкуешь лук!       Ну началось.       — Драко…       — Нет, дай договорю, — он уже метался вдоль оранжереи, как на сцене: шаг, поворот, взгляд на меня, поворот, взгляд на стену. — Я ведь предупреждал: у него в голове чёртова картотека. Бизнес на одной полке, семья на другой, страсть на третьей, ребёнок в отдельном сейфе — аккуратные коробочки с бирками. Сегодня ты сидишь в своей уютной ячейке, а завтра он тупо переклеит на ней ярлык!       — Только попробуй кому-нибудь об этом сболтнуть, — глухо предупредил я, тяжело опершись ладонями о край стола.       — Расслабься, я не идиот, — он приложил руку к груди. — Буду нем как могила. Но, Поттер, ты совершаешь фатальную ошибку.       Где-то внутри щёлкнуло.       — Почему? Потому что я не ношу платиновые запонки за десять тысяч? Или потому что он твой дядя, и тебя бесит сам факт моего выбора?       Малфой криво усмехнулся.       — Я говорю это, потому что знаю его, Гарри. Он фрик, помешанный на контроле. Привык выигрывать. Даже когда он что-то «даёт», поверь, там тоже есть расчёт. И я всё жду, когда с тебя слетят розовые очки и ты увидишь, что у него любовь всегда будет втискиваться между брифингом и отчётами, а ты станешь тем, кто вечно подстраивается.       Сначала дед, теперь ещё и этот.       Бесит.       — Хватит, — резко оборвал я.       Малфой заткнулся. Рекорд тишины продержался секунды полторы, после чего он тяжело потёр лицо.       — Ладно, — выдохнул он.       Мы сверлили друг друга взглядами сквозь зелёные заросли, словно через нейтральную полосу.       — В три уезжаешь? — наконец спросил Драко уже нейтральнее.       — Ага, — ответил я и двинул на свет увядший горшок. — А ты полей. Хочу вернуться — и чтоб никто тут не сдох из-за твоего пофигизма.       — Слушаюсь, шеф, — буркнул он, потянулся к лейке… и всё же добавил, не глядя: — Если что — звони. Даже если это «что» нагрянет в три часа ночи.       — По ночам я точно буду звонить не тебе, — не удержался я от шпильки.       — Фу, блядь, — Драко демонстративно передёрнуло. — Но… я тебя понял.       Я усмехнулся и провёл пальцем по краю стола, стряхивая землю.       — И давай сразу договоримся на берегу: на тебе уборка и поддержание квартиры в адекватном состоянии. Никаких тусовок, гостей, отмазок в духе «я случайно пригласил пару знакомых, и один оказался диджеем». И я не собираюсь содержать тебя вечно — у тебя месяц, а потом, будь добр, плати.       Малфой скривился так, будто я только что отправил его с киркой в шахту, но молча кивнул. Я развернулся и глянул на время: на сборы оставалось чуть меньше двух часов. Но для начала нужно было заскочить к миссис Фигг и отнести обещанный пирог.       

      

***

      

      Нортон припарковался у подъезда ровно в 14:59 — хронометр на колёсах. Я закинул рюкзак на заднее сиденье, забрался в салон, щёлкнул ремнём безопасности и только в этот момент осознал, что сердце лупит в рёбра, как перед финальным забегом.       — Едем на виллу? — ровно уточнил Нортон, выруливая на дорогу.       — Почти.       Я перевёл взгляд с навигатора на собственные руки — пальцы предательски подрагивали.       — Можно сначала завернуть на виноградники?       Бровь Нортона дрогнула и поползла вверх на целый миллиметр. По его личной шкале эмоций это приравнивалось к фейерверку.       — На какие конкретно?       Вот тут я и завис. Потому что в моей голове они по-прежнему назывались «участок у реки» и «тот, где камни». Том недавно сообщил, что у них, оказывается, есть нормальные названия, и мне стало немного стыдно.       — Туда, где мы летом пахали с ребятами, — попытался выкрутиться я. — Возле реки и на склоне… Гм, «Жардин д’Ува» и… «Ла Рош Монтань», кажется?       — Jardin d’Uva и La Roche Montagne, — без тени самодовольства поправил Нортон и тронулся. — Можно ещё заехать на Nebbia Bassa. Это по пути.       — Давайте, — согласился я.       Даже дышалось легче. То ли из-за того, что мы быстро миновали шумные улицы, то ли из-за терпкого весеннего воздуха, пахнущего влажной землёй вперемешку с разогретым асфальтом. Раньше я бы в жизни не обратил внимания на такие мелочи, а сейчас улавливал оттенки с первого вдоха. А может, всё дело было в осознании того факта, что среди этих бесконечных зелёных лоз и каменных подпорок находится клочок земли, где со мной случилось слишком многое.       Я достал смартфон, машинально открыл галерею и залип на недавнем снимке Риддла. Солнечный свет резко очерчивал его скулу, а в камеру был направлен тот самый пронизывающий расплавленный взгляд, выдерживать который спокойно я так и не научился. Дальше шло наше селфи с моста. На нём я прижимался к его плечу — якобы просто не рассчитал расстояние — хотя кого я, блядь, обманываю? Свайпнул дальше — Том искренне улыбается, снова глядя на меня.       Пальцы уже набирали:       Гарри: Что хочешь на ужин?       Ответ пришёл сразу.       Том: Готов стать безропотной жертвой твоих кулинарных экспериментов.       Гарри: Дерзко…       Гарри: Только чур потом не ныть.       Том: Буду ныть исключительно шёпотом и в основном — выпрашивая добавку.       Я тихо хмыкнул себе под нос. И ровно в эту секунду экран мигнул, перекрывая чат входящим звонком Тони.       Тяжёлый случай.       Я со вздохом нажал на зелёную кнопку.       — Да?       — Слышал, ты снова переезжаешь, — без предисловий выдал он.       — Тони…       Я не до конца понимал, чего он ждёт. Особенно на фоне их с Малфоем недавнего приступа внезапной ночной «дружбы». Наши с Тони отношения даже толком стартовать не успели, но теперь в каждом нашем диалоге словно висела невидимая мишень для дартса с приколотой к ней фотографией моей совести.       — Я всё понимаю, — произнёс он после недолгой заминки. — Просто хочу прояснить для себя. Твой переезд — это окончательное решение?       — Мне обязательно произносить это вслух?       — Послушай, то, что произошло у нас с Драко, это…       — Только ради бога, не говори, что это ничего не значило, — я невольно хохотнул. — И уж тем более не вздумай ляпнуть подобное самому Малфою, иначе его инфаркт хватит прямо на месте. Но суть вообще не в этом, Тони.       Я замолчал, мысленно возвращаясь к чату с Риддлом.       — Видимо, я так и не смог окончательно оправиться.       Не вышло сменить русло: я снова грёб ровно в ту же самую реку, только на этот раз абсолютно чётко осознавая, что впереди маячит водопад.       На том конце повисла пауза, и я неловко кашлянул, чтобы её прервать.       — Но это не мешает нам проводить время вместе…       — В качестве друзей?       — Тебя такой расклад не устраивает?       — Не знаю, — едва слышно ответил Тони. — Возможно, мне тоже нужно время. Чтобы подумать.       Я с трудом проглотил горький смешок.       У нас уже был похожий разговор, но тогда Тони предпочёл остаться — видимо, всё ещё питал какие-то иллюзии. Сейчас же он этими дежурными фразами проводил чёткую границу, словно я сам не догонял, к чему всё идёт.       — Хорошо, — уже тише согласился я. — Если вдруг захочешь встретиться — набирай.       Почему-то был уверен: сейчас он кивнул.       — До встречи?       — Пока, Гарри.       И Тони отключился.       Я мазнул взглядом по погасшему экрану и провёл ладонью по волосам.       Сегодня выдалась какая-то серия разговоров, после которых хочется лечь лицом в подушку и сделать вид, что тебя временно не существует. И, наверное, стоило мысленно поблагодарить Драко за то, что он слил Тони информацию о моём переезде. Кто ещё? Святой дух разве что. Хотя с Малфоем и это звучало бы правдоподобно: стоит отвернуться, а он уже нашёл способ поднасрать.       За городской чертой воздух менялся: в нём проявлялась примесь тёплой известковой пыли и перезревших абрикосов. Я опустил стекло, втягивая знакомый запах полной грудью. Пройдёт всего месяц, и виноградники зацветут, а вдалеке уже краснели поля маков — словно кто-то плеснул алой краской по зелёному холсту.       Машина замедлилась и остановилась; Нортон поймал мой взгляд в зеркало заднего вида.       — Жду вас здесь?       Я кивнул. Открыл дверь и выбрался наружу — земля под ногами мягко пружинила. Я побрёл вдоль ровных рядов, машинально пропуская сквозь пальцы молодые листья и цепкие усики лоз. Солнце ещё не жарило по-летнему, но уже уверенно грело затылок. Насекомые гудели в траве, ветер перебирал листья, где-то далеко что-то звякнуло — этого хватило, чтобы посторонние мысли наконец отступили.       Я остановился.       Где-то здесь…       Слепящая на солнце футболка липла к его лопаткам, чуть взъерошенные волосы трепал ветер, и одна волнистая прядь постоянно соскальзывала на лоб. Том разъяснял что-то Гермионе, и в какой-то момент утёр лоб тыльной стороной ладони, обернулся и посмотрел прямо на меня. А я к тому моменту и так безбожно на него пялился как на какое-то невероятное чудо, на которое даже не смел рассчитывать. В ту секунду он казался мне неприлично красивым, и дело было не во внешности. Всё в нём казалось каким-то захватывающим: и манера держаться, лёгкость, с которой он что-то рассказывал, даже то, как он дышал и регулярно чуть щурился, пока не скрывал свои греховные глаза за тёмными стёклами очков…       Я провёл пальцами по металлической опоре. Гладкая, нагретая солнцем сталь — в точности такая же, как в моих воспоминаниях. Я прислонился к ней спиной, запрокинул голову и прикрыл глаза.       Многое с тех пор изменилось.       Но не это.                     

***

      

      Я выложил на стол нужные ингредиенты: несколько крупных бататов с тонкой, ржаво-оранжевой кожурой, плотные утиные грудки, пучок свежего тимьяна, пару апельсинов, банку мёда и бутылку креплёного вина для соуса. Щёлкнула конфорка, вытяжка привычно загудела, и, пока раковина наполнялась водой, я мысленно снова поднялся наверх, в спальню. По возвращении гардеробная оказалась наполовину пуста — Том словно выкинул половину собственного гардероба, освобождая пространство для моих футболок, свитеров, которые вязала миссис Уизли и дарил мне Рон, старой куртки, которую таскал из квартиры в квартиру, джинсов — в основном тёмно-синего оттенка… Аккуратно всё раскладывая, я не мог не возвращаться взглядом ко второй половине. Наблюдать, как обе отражают друг друга, сливаясь в одном месте и становясь единым целым, чертовски волновало. Словно я замыкал какой-то круг, а это всего лишь одежда.       Я мотнул головой, отгоняя мысли, и вернулся к готовке. Разрезал батат крупными дольками, чтобы держали форму, срезал края под углом, переложил всё это в глубокую миску, кинул щепотку соли и добавил ложку утиного жира — было более чем достаточно. Аккуратно надсёк кожу на грудке ровными ромбами, стараясь не задеть само мясо, и кинул её на раскалённую сковороду кожей вниз. Знакомое шипение мгновенно настроило на рабочий лад, и я выкрутил огонь до минимума — пусть жир вытапливается. Срезал с апельсина цедру и закинул её в сотейник, туда же отправилась ложка мёда, щедрый плеск алкоголя, несколько капель уксуса и веточка тимьяна. Оставил томиться: главное — уловить баланс. Сам не заметил, как в процессе снова прокрутил в голове события часовой давности: момент, когда в кухню заглянула Дельфи.       — Ты вернулся!       — Похоже на то.       Она довольно улыбнулась, прижимая к груди пухлый блокнот — кажется, тот самый, в который и записала рецепты в прошлый раз.       — У меня вопрос: умеешь делать батат так, чтобы он был сладкий, но не слишком? Как десерт, но не десерт?       Да уж…       — Постараюсь что-нибудь придумать, — ответил я, поймав себя на том, что расплываюсь в дурацкой улыбке.       Она деловито кивнула, словно мы только что подписали некий контракт, и исчезла за углом, видимо вернувшись в гостиную. И если дед имел в виду именно это, когда пугал меня «совместным бытом» — когда в твоей реальности появляется детский рюкзак, брошенный на стул, заколки со звёздами, на которые случайно наступаешь, выходя из ванной, и поступают чёткие запросы на батат правильной степени сладости, — всё оказалось не так уж и страшно.       Кожа на утке приобрела идеальный янтарный оттенок — как корка на крем-брюле, если сравнивать, а сравнивать я безумно любил. Цвет тоже о многом говорил в блюде. Я перевернул грудку, запечатывая мясо с другой стороны, и закинул противень с бататом в духовку. Магре отправилось отдыхать на решётку, в то время как соус уже загустел, обволакивая ложку красивой глянцевой плёнкой, ловящей блик рассеянного света. Я снял сотейник с огня и выдавил туда немного свежего апельсинового сока, чтобы сбить приторность, и так увлёкся — повернуть, полить, проверить, повернуть, — что не заметил чужого присутствия. Кто-то абсолютно бесшумно вошёл и замер у меня за спиной: настолько близко, что вдоль спины пробежал холодок.       — Не отвлекайся, — сказал Том у самого уха.       Я невольно улыбнулся.       Он подошёл вплотную, и кожа мгновенно отозвалась на его тепло, начиная зудеть в предвкушении. Том положил ладонь на талию, нащупал большим пальцем впадину под рёбрами и с нажимом провёл вверх: к ключицам. Гипс чуть коснулся лопатки — прохладно, — и меня, чёрт возьми, качнуло из стороны в сторону.       Блядские ватные колени.       — От тебя пахнет сладко, — тихо произнёс он. — Домом.       — Домом? — хмыкнул я, стараясь не выронить сотейник. — Это где-то между перцем и утиным жиром?       — Скорее, где-то рядом с «больше никуда отсюда не уходи».       Разумеется, меня тут же повело.       Я макнул ложку в соус и поднёс к его губам, а Том перехватил моё запястье, тут же втянув ложку сам, при этом не отводя глаз. Слизал всё подчистую, а после… накрыл губами мои пальцы, будто пробуя и мёд, и металл, и меня самого.       В горле мгновенно стало как в пустыне.       — Ну как? — выдавил я сипло.       — Не слишком, — скопировал он интонацию Дельфи так точно, что я усмехнулся — сам ведь спрашивал, что значит её «сладко, но не слишком», — и наклонился к уху: — Но мне можно и больше.       Губы поймали мочку, слегка потянули, зубы едва сжались, язык провёл по коже — максимально банальный приём, а я таял и растекался не хуже самого соуса. Пришлось упереться ладонью в столешницу, чтобы не перевернуть весь ужин к чертям.       — Осторожнее, Гарри.       — Ужин-то выживет, — прохрипел я. — А вот насчёт себя я вообще не уверен.       Том со смешком отступил на шаг, и стало даже немного жаль.       — Покажешь? — кивнул он на грудку.       — Конечно.       Я взял нож, срезал край, открывая виду розовую (на грани с красной) середину; по срезу медленно выступил сок. Вот только Том почему-то пялился не на доску, а прямо на меня — охренеть как помогает сосредоточиться.       Чтобы запихнуть подальше все непрошеные фантазии, которые он сам же и спровоцировал, я поспешно вытащил батат из духовки — от него пыхало жаром, — нарезал птицу и снова перемешал соус. Знакомый запах тут же защекотал ноздри, и я кивнул сам себе: нормально. Даже хорошо. А Том продолжал следить за каждым моим движением: подозреваю, что к технике приготовления его интерес имел лишь косвенное отношение.       — Готово, — попытался я разрядить атмосферу.       Он кивнул, протянул руку за тарелкой… и вместо неё ухватил меня за фартук, одним рывком впечатывая поясницей в край стола. Губы тут же вжались в губы; я даже не думал сопротивляться: открыл рот, впустил горячий язык, почти застонал ему в поцелуй, после задержав нижнюю губу зубами.       — Дельфи дома, — напомнил я шёпотом, на секунду отстранившись.       И сам же потянулся за добавкой.       — Она слушает музыку, — так же шёпотом выдохнул Том. — У меня есть ровно две минуты, чтобы окончательно сойти с ума, а потом я чинно сяду в столовой и буду вести себя прилично. Обещаю.       — Ты не умеешь, — фыркнул я с улыбкой.       — С тобой приходится многому учиться.       И снова меня поцеловал, вжимаясь всем телом. Жёсткий край столешницы впился в поясницу, и я очень некстати вспомнил, чем именно закончился наш последний раз на этой самой кухне — мгновенно бросило в жар. Я упёрся ладонями ему в грудь, заставляя отстраниться. Том хрипло усмехнулся, облизнувшись с самодовольным видом нажравшегося досыта кота.       — Неси бокалы, — скомандовал я.       На удивление, он безропотно кивнул и отошёл к шкафу, я же принялся лихорадочно суетиться над подачей, отчаянно пытаясь сфокусироваться на еде. Быстро собрал порции: магре лёг веером, рядом пристроились карамельные полумесяцы батата, соус протянулся блестящей лентой, и финальный штрих — щепотка крупной соли рассыпалась по утиной корочке и ветка свежего тимьяна создала контраст.       Готово.       Когда я вошёл в столовую с ловкостью официанта, жонглируя тарелками, Дельфини уже восседала на своём законном месте: она сосредоточенно щёлкала яркой ручкой и сверлила взглядом раскрытый блокнот, то и дело забавно морща нос. Серьёзная до смешного.       — Отдел контроля, принимайте работу, — смешливо объявил я, ставя перед ней дымящуюся порцию. — Как оцениваете исполнение пункта «чтоб сладко, но не слишком»?       Она с важным видом кивнула.       — Выглядит неплохо, но там ещё должно хрустеть. Только по-нормальному, а не как чипсы из пачки.       — Ого, да у нас пошли запросы премиум-класса, — я подмигнул ей.       Том неспешно опустился на стул напротив.       Для неё — стакан минералки с толстой долькой апельсина, для нас — Chassagne-Montrachet, которое я на этот раз разлил сам. Риддл лишь поднёс бокал к лицу, глубоко вдохнул аромат и плавно вернул тот на стол. Его красноречивый взгляд намекал: пока подождём.       — А зачем на мясе эти квадратики? — Дельфи с подозрением ткнула вилкой в ромбовидную насечку.       — Чтобы утиный жир вытапливался медленно и равномерно, — объяснил я.       Она задумчиво отправила в рот кусочек и принялась медленно жевать.       — Годится, — наконец вынесла свой вердикт. — Можешь готовить нам ужин и завтра.       — Великодушно, — хмыкнул Том. — Как прошёл день?       — Мистер Ларин дал задачки на логику, и я решила всё быстрее Ванессы. А ещё нам выдали тему для нового проекта: «Что делает еду вкусной». Гарри, можно я возьму у тебя интервью?       Я кивнул — моё первое интервью? — и она радостно просияла.       Мы приступили к еде.       Я искоса наблюдал за тем, как Том на удивление ловко орудует здоровой рукой, словно уже смирился с тем фактом, что гипс на ближайшее время стал неотъемлемой частью его тела. Наверное, человеческая психика именно так и работает: сначала бесит, а потом ты адаптируешься и перестаёшь замечать неудобства. Он перехватил мой взгляд и едва заметно повёл плечом, мол, всё в норме. Где-то под рёбрами вдруг разлилось такое щемящее тепло, что мне до жути захотелось подойти и уткнуться носом ему в шею, и я едва не потянулся к нему прямо через стол, но вовремя дал по тормозам и вместо этого плеснул Дельфи ещё немного воды.       — Пап, а на том фестивале, куда вы ездили… — она небрежно ковырнула батат вилкой. — Там что, правда к каждой тарелке наливают отдельное вино? Прямо много?       — Дело не в количестве, — отозвался Том. — Вино должно разговаривать с едой, потому что если оно начинает перекрикивать вкус блюда, то весь смысл этой пары теряется.       Она понимающе покивала.       — Это как когда люди орут в очереди. Если кто-то один кричит громче всех, то вообще непонятно, чего они все хотят.       — В точку, — я не смог сдержать улыбки. — Слушай, а хочешь попробовать этот апельсиновый соус отдельно? Там сладость очень круто дружит с кислотой.       — Давай. Только капельку.       Она вытянула вилку с такой запредельной осторожностью, будто пыталась поймать на неё живую бабочку. Я зачерпнул и капнул, после чего она лизнула край.       — О, это правда как конфета! Но такая… не конфетная конфета.       Том тихо рассмеялся.       — Доедаешь, а потом садишься за уроки, — мягко, но не допуская пререканий, напомнил он. — У тебя есть ровно пятнадцать минут на коллажи, и давай сегодня без фокусов.       Я уже успел выучить её фишку. Дельфи обожала вырезать всякие картинки, вклеивать их в тетрадки, разрисовывать страницы фломастерами и на серьёзных щах выдавать весь этот творческий хаос за важный учебный процесс. Причём, подозреваю, иногда это вполне успешно прокатывало.       — Я ничего такого и не хотела, — на автомате возмутилась она, но тут же покладисто вздохнула: — Ладно.       С ужином было покончено. Я принялся собирать посуду, а Дельфи подхватила свою тарелку и аккуратно водрузила её сверху на мою стопку.       — Я помогаю, — безапелляционно заявила она и унесла графин с водой. Потом вернулась, притормозила в дверях и заговорщицки зашептала мне:       — А можно завтра тыкву? Только чтобы она была не слишком приторной?       — Замётано, — так же тихо ответил я.       Она вприпрыжку скрылась в коридоре, оставив нас вдвоём. Том сделал неспешный глоток вина и поднялся из-за стола.       — Дельфини действительно ведёт себя не по годам взросло, — заметил я тихо.       — Гм, время от времени, хотелось бы думать, что это нормально… Сравнивать мне не с чем: сам я тоже рано повзрослел.       — Ну по крайней мере, она не делает всё наоборот.       Я слышал, что дети в её возрасте как раз этим и увлекаются: ломают игрушки, делают наперекор родителям, хамят и всё в таком духе. Но за Дельфини подобного пока ещё не замечал. Возможно, мы провели вместе слишком мало времени, и это, как и у взрослых людей, зависит от настроения.       — Что ж, выводы детского психолога до сих пор бьют меня по самому больному.       Я промолчал, опёршись бедром о стол и крутанул пустой бокал.       — Она считает, что эта образцовая покладистость — обыкновенный защитный механизм, — Том повернул голову. — Мол, здоровый ребёнок с нормальной психикой просто обязан регулярно проверять границы: должен истерить, ломать вещи, требовать невозможного и быть неудобным, потому что он уверен, что бы он ни натворил, его всё равно будут любить. А Дельфи, как бы я ни старался её оградить, слишком быстро усвоила, что взрослые могут быть нестабильны, а любой её каприз может спровоцировать очередной судебный взрыв, поэтому и научилась считывать атмосферу быстрее, чем читать. Психолог прямым текстом мне сказала, мол, ваша дочь ведёт переговоры как корпоративный юрист, потому что боится быть ребёнком и стать ещё одной проблемой.       В груди стало щемить из-за печали, с которой это говорил Том.       — И когда она вот так покорно идёт делать уроки, даже не попытавшись закатить скандал ради лишних десяти минут игры… — Том горько усмехнулся. — Я понимаю, что мне предстоит ещё очень долгая работа: я должен заново научить её капризничать и доказать, что дома можно абсолютно безопасно косячить.       Он шагнул ко мне, мягко забрал бокал из рук, отставил в стороне и притянул меня к себе, обнимая за талию.       — Так что, если в один прекрасный день она разобьёт любимую вазу или пошлёт нас обоих к чёрту, — тихо добавил Риддл, глядя мне в глаза, — мы с тобой торжественно откроем бутылку лучшего шампанского. Договорились?       — Договорились, — эхом отозвался я, хотя внутри всё равно предательски скреблась тревога.       Я немного помолчал, собираясь с мыслями.       — Я бы хотел знать правила игры, чтобы по-крупному не облажаться. Что её обычно успокаивает? Чего вообще точно не стоит касаться?       — Она любит, когда вечером повторяется ритуал: чай с мёдом, десять минут чтения вслух — сейчас мы остановились на «Мосте в Терабитию», — он едва заметно улыбнулся. — И обязательно оставленный свет в коридоре. Ненавидит, когда за неё заранее придумывают ответы, и на дух не переносит, когда взрослые делают вид, что всё «прекрасно», если на деле случилась какая-то задница.       — А если она банально устала?       — Тогда нужно исключить любые громкие звуки. Если чем-то расстроена — просто попроси её показать последние коллажи — это её язык безопасности.       — А утро? — спросил я, мысленно конспектируя каждое слово.       — Никаких уговоров про «ещё пять минуточек». Она обожает торговаться, но для неё важно знать, что правила одинаковы абсолютно для всех, включая нас с тобой. Главное — не вздумай перед ней оправдываться, Гарри: если ты вымотался — прямо скажи «я устал», а если радуешься — скажи «я рад». Честность работает с ней безотказно. И… — он на секунду зарылся лицом в мои волосы, — мне чертовски приятно, что ты вообще этим интересуешься.       Я усмехнулся.       Ну не рассказывать же ему, что дед нагнал на меня жути по телефону и у меня развилась паранойя. С одной стороны, очень хотелось просто отмахнуться от слов Альбуса, с другой — он меня вырастил, и я прекрасно понимал, что он не стал бы просто так сотрясать воздух.       — Ты прямо сейчас споришь в своей голове с кем-то третьим, — тихо произнёс Том, слегка отклоняясь. — Возвращайся ко мне.       Гипс лёг мне на плечо, второй рукой он крепко обвил талию, поглаживая поверх ткани футболки, отчего та тёрлась и щекотала, — я судорожно вдохнул, окончательно теряя нить собственных рассуждений.       — Семь вечера, — пробормотал он куда-то мне в висок. — У нас есть немного времени до того, как начнётся её вечерний ритуал.       — Это ты сейчас пытаешься соблазнить меня? — нервно выдохнул я, хотя уже сам тянулся к его губам.       — Именно так, — его рот едва ощутимо мазнул по моему.       И я, разумеется, сдался без боя. Мой язык скользнул по его языку, из груди вырвался рваный выдох, тут же перешедший в приглушённый стон, а ладонь сама забралась под воротник его рубашки и нащупала горячую кожу над ключицей. Гипс ощутимо впился мне в бок.       — Пойдём, — внезапно сказал Том и отстранился. Он смотрел на меня с таким предвкушающим видом, будто собирался прямо сейчас достать кролика из шляпы. — Хочу кое-что тебе показать.       — С таких фраз обычно начинаются фильмы ужасов, — нервно пошутил я.       Том только хмыкнул.       Мы прошли мимо библиотеки, и он надавил на какую-то совершенно невидимую в узоре деревянной панели точку — стена щёлкнула, открывая взгляду довольно узкий лестничный пролёт, уходящий вниз. Оттуда сразу потянуло приятной прохладой и почему-то морской солью. Я с лёгким недоумением покосился на Риддла, но он с абсолютно невозмутимым видом шагнул в проход первым, попутно придерживая меня за локоть.       Лестница закручивалась винтом, уводя нас всё ниже, пока не вывела в помещение, от вида которого у меня перехватило дыхание: всё пространство под домом было залито мягким бирюзовым свечением. Скрытая по периметру подсветка отражалась от водной глади и бросала на потолок танцующие блики, создавая иллюзию подводной пещеры; длинная чаша бассейна была выложена тёмным камнем, а всю торцевую стену занимала потрясающая мозаика: там переплетались виноградные лозы со стеклянными ягодами, вились змеи, а между ними тянулась тонкая нить, похожая на серебряную пыль. Вдоль бортика примостились низкие лежаки со стопками пушистых полотенец, а чуть в стороне угадывалась душевая ниша.       — И много ещё в доме заныкано тайных комнат? — я всё-таки тихо рассмеялся.       — Достаточно, чтобы ты не заскучал, — уголки его губ дрогнули в улыбке. — На самом деле сюда спускаюсь только я и клининг. Ну и, возможно, теперь будешь ты, если сам захочешь.       Я зачарованно сделал шаг к самой кромке бассейна. Том неслышно подошёл сзади, встал вплотную, и в какой-то момент мне показалось, что мерный гул очистительной системы идеально совпал с моим сердцебиением.       — Ты здесь прячешься? — спросил я шёпотом.       — Скорее отдыхаю, — он мягко коснулся губами моего затылка. — Когда много всего наваливается.       Я медленно развернулся к нему. Бирюзовые блики скользили по его скулам, отчего тёмные глаза казались почти чёрными, а губы — ярче. Это накрывающее с головой ощущение вседозволенности опьяняло в разы сильнее любого вина: то самое «он здесь, передо мной, и я буквально могу делать с ним всё, что вздумается» заставляло постоянно забываться. Будто в теле расстегнулась некая пуговица, и всё, что я привык держать под контролем, разом высыпалось наружу, как песок сквозь дыру в кармане; будто я больше не боялся быть тем, кем становлюсь в его присутствии: охмелевшим после каждого случайного прикосновения, помешанным на сбитом ритме его дыхания или на той едва уловимой тени удовольствия, что закрадывается в уголках губ. Всё это было как-то через край и при этом — абсолютно правильно.       Я подался вперёд, вжимаясь в него всем телом.       — У нас ведь вроде оставалось десять минут до возвращения к приличиям? Или мы официально нарушаем устав?       — Я клятвенно обещал хорошо вести себя исключительно в столовой, а вот насчёт этого места в договоре нет ни единого пункта.       Я с улыбкой отступил на шаг, потом ещё на один, приближаясь к самому краю бортика, и лукаво обернулся через плечо.       — Если не пойдёшь за мной — я обижусь.       Он хмыкнул.       — Угроза?       — Факт.       И, больше не раздумывая ни секунды, шагнул прямо в бассейн.       Вода оказалась на удивление тёплой — наверное, близко к температуре тела. Спуск был очень плавным: гладкие каменные ступени под ногами уходили куда-то на глубину, разбавленные тёмными полосами на дне. Вода мягко и плотно обхватила лодыжки, потом колени и сомкнулась на бёдрах — зайдя по пояс, я остановился и протянул ему руку.       — Что, слишком взрослый, чтобы купаться в одежде?       Том только смерил меня тем самым тяжёлым взглядом, которым наверняка крушит в пыль любые аргументы на деловых переговорах, и молча шагнул в воду. Я засмеялся, потому что вид у него при этом был убийственно серьёзный. Мокрая ткань моментально облепила тело, плотно обтягивая рельеф мышц — я провёл ладонью вдоль рёбер, к животу и ещё ниже. Потянул за шлёвку, нырнув ладонью под край, и обвёл тазовую косточку и тугой жгут мышцы.       — Гарри…       — Поздно, — выдохнул я и впился в манящий всё время ужина рот.       Он ответил мгновенно, после сместившись с губ на скулу, мазнул снова по углу рта и спустился к чувствительной точке за ухом, покрывая кожу беглыми поцелуями. Шершавый гипс скользнул по моему плечу, пока его вторая ладонь жёстко потянула меня на себя. Я ощутимо пошатнулся, приложившись на обратном движении лопатками о скользкую плитку бассейна, — вода доходила нам почти до груди. Внезапное первобытное чувство того, что я загнан в угол и пойман, вдруг скрутило внутренности в тугую спираль дикого возбуждения.       — Ты… — сипло начал я, но мысль оборвалась, потому что он ощутимо прихватил зубами мою нижнюю губу.       — М-м?       Мокрые пуговицы поддались с трудом. Том даже не опустил взгляд — дёргал за ткань, будто это могло помочь… и всё же действительно помогло высвободиться из плена мокрой ткани. Я тут же припал губами к коже, ведя языком по ключице: солоноватая кожа и терпкая нота его парфюма — от этого комбо перед глазами поплыли тёмные пятна, и я прикусил, втянув в рот, оставляя засос. Том с шипением втянул воздух сквозь стиснутые зубы, и его пальцы до боли сжались на затылке.       — Каждый раз ловлю себя на мысли, что мне пора ставить памятник при жизни, — сипло пробормотал он.       — Это за какие такие выдающиеся заслуги? — насмешливо уточнил я и скользнул бёдрами по его паху.       Трение сквозь толщу воды вышло обманчиво плавным и при этом сводящим с ума.       — За то, что продержался летом так долго…       И усмехнулся, а в следующую секунду уже менял угол, подстраиваясь и в то же время задавая свой ритм. Я обхватил его за шею, утыкаясь носом во влажные волосы на виске. Вода вокруг нас мерно плескалась о бортик; бирюзовые стёклышки бликов судорожно дробились по стенам, скакали по его широким плечам и моим напряжённым предплечьям.       — Просто скажи, если тебе… — тяжело дыша, начал он.       — Даже не думай, — сорвалось с губ. — Не останавливайся.       Я снова мазнул пахом по его бедру, с нажимом потираясь через слои намокшей ткани.       Блядь…       Том придавил меня к стене жёстче: впечатался грудью, бёдрами, влажным ртом. Я поймал его нижнюю губу, жадно втягивая её в себя, и он грязно выругался прямо мне в рот. Выдал это тем самым вибрирующим баритоном, от которого меня плющило.       Банальный петтинг в грёбаном бассейне.       По логике вещей, это должно быть пиздец как неудобно, а ощущение, что я просто иду на дно, будто вся эта толща воды вокруг — это он сам, и я физически не могу без него дышать. Что даже не метафора, чёрт: каждое его движение отдавалось пульсирующей вспышкой под кожей, лишая воздуха, — как электрический разряд, который бьёт в поясницу, прошивает позвоночник, стекает вперёд, скапливаясь в яйцах невыносимой тяжестью.       Я с силой вжался в его губы, начав вылизывать рот, чувствуя, как слюна стекает по подбородку и смешивается с водой. Он не отставал, будто мы уже давно перешли точку невозврата, отвечая агрессивно и откровенно голодно, издавая приглушённые, гортанные стоны, которые вибрировали у него в груди. Рука с гипсом на затылке держала меня, не давая оторваться, здоровая — скользила по моей спине, комкая мокрую футболку, и я чувствовал, как звенит от напряжения каждая мышца в его теле.       Вода ходила ходуном, расплёскиваясь от каждого нашего рывка; казалось, она реально закипит — каждая капля, липнущая к разгорячённой коже, моментально забирала этот жар и возвращала его обратно, разгоняя температуру до каких-то неадекватных значений. Одно смазанное движение, и мы поменялись местами. Теперь уже я намертво впечатал его в скользкую плитку, пока наши бёдра отчаянно сходились и расходились под водой. Каждый толчок порождал дрожь, что ломала изнутри: создавалось впечатление, что я просто плавлюсь и растекаюсь по нему, как чёртово сливочное масло на раскалённой сковородке. Каждый его судорожный вдох мгновенно становился моим, и этот сжатый между нами воздух тоже плавился.       Грёбаный вулкан. Блядский петтинг…       …который доводит до такого состояния, что ещё секунда — и я взорвусь то ли от желания вжаться сильнее, то ли — запустить руку в штаны и довести себя до оргазма, пока вгрызаюсь в его губы.        Я зажмурился, упёрся лбом в его влажный висок, со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы — вырвался какой-то сдавленный, жалобный звук, потому что терпеть этот уровень напряжения без разрядки было чистой воды пыткой. А Том сделал ровно то, что добивало вернее контрольного выстрела: сбавил темп, чуть-чуть отстранился, но не отпустил. От потери контакта меня буквально выгнуло, и я сам дёрнулся вперёд, почти с размаху врезавшись в него. Движения тут же стали грубыми и резкими: я перестал различать, что именно так оглушительно бьётся — плеск воды о бортик или кровь стучит в ушах. Всё слилось в гул, в жар внизу живота, в пульсирующее удовольствие и в эти блядские секунды, которые растянулись до бесконечности.       — Том… — вырвалось односложно.       Некая инструкция к действию, которую он как-то сумел считать. Взглянул на меня с той самой удушающей жадностью, от которой хотелось выть в голос, а в следующую секунду резко подался вперёд и начал тягать меня на себя. Влажная ткань, каменные мышцы, приоткрытые губы, абсолютный перегруз по всем фронтам — всё это полыхнуло разом, как брошенная в бензин спичка. Меня просто прорвало. Судорожно толкнулся навстречу, потёршись, как блядский пёс о ногу, и застонал от ощущения того, что грубый шов болезненно-сладко пережал член за секунду до оргазма; дыхание сорвалось, мокрый лоб впечатался в его щёку — я, видимо, дошёл до точки.       Горячая вспышка взорвалась внутри с такой силой, что тело свело жесточайшей судорогой, я захрипел, не в силах сдерживаться, и в чисто животном порыве прикусил кожу на его шее.       Том даже не дёрнулся. Наоборот, только крепче сгрёб меня рукой, вжимая в себя, и начал шептать куда-то в макушку тихие слова, отчего накатившее удовольствие разом сменилось щемящей нежностью. Я обмяк и остался висеть на нём, как кусок расплавленного воска.       Пульс продолжал греметь в ушах, ладони дрожали, а дыхание никак не могло восстановиться. Такое впечатление, что любое наше взаимодействие было схоже с фейерверком: эмоциональным и телесным. Может, даже каким-то термоядерным оно было, по аналогии выжигая всё живое в радиусе километра. А Том просто стоял неподвижно и мерно поглаживал мою мокрую спину кончиками пальцев.       Я нервно дёрнулся — кожа сейчас казалась содранной, реагируя на малейшее движение.       — Прости, — шепнул он, склоняясь ближе к уху. — Щекотно?       — Мне сейчас само существование кажется щекотным, — пробормотал я, не в силах даже разлепить веки.       Он хмыкнул, прижался губами к моему виску, потом — к щеке. Какое-то время мы просто стояли в воде и пытались восстановить дыхание.       — Но знаешь… — пробормотал он, — вообще-то, я затащил тебя сюда не только ради этого.       Я с трудом приподнял голову и подозрительно прищурился:       — Только не говори, что хочешь обсудить налоги.       Том покачал головой, и на этот раз усмешка, скользнувшая по его губам, была почти… застенчивой? Даже не сразу верилось в увиденное. Он потянулся к шее, подцепил пальцами цепочку, на которой болтался тяжёлый перстень, и негромко попросил:       — Расстегнёшь?       Я на автомате потянулся к замку, справился с застёжкой, и Том тут же стянул кольцо, протягивая его мне на открытой ладони.       — Что это? — спросил я вновь севшим голосом.       Внутри уже начало мелко дрожать и скручиваться в тугой узел. Том опять улыбнулся.       — Обещание… — Он сделал глубокий вдох и, не разрывая зрительного контакта, продолжил: — Обещаю не исчезать, когда ситуация выходит из-под контроля или когда я злюсь; обещаю говорить первым, если что-то идёт не по плану, а не заставлять тебя играть в экстрасенса, не делать из тебя удобный фон для моей работы или прошлого и не прикрывать тобой свои ошибки. Обещаю беречь тебя и твой сон, ни при каких обстоятельствах не ставить между мной и дочерью; не юлить, когда дело касается правды, и учиться использовать слова для поиска компромиссов, а не в качестве оружия давления…       Металл тяжело тускнел на его раскрытой ладони. Я пялился на это кольцо и отчётливо понимал, что меня сейчас качает вовсе не от колебаний воды в бассейне.       — Вот так в моём мире звучит «хранить и оберегать», — добавил Том совсем тихо. — Без толпы свидетелей — только мы.       Я медленно взял кольцо. Пальцы предательски дрожали — хуже, чем после двенадцатичасовой смены.       — Тогда слушай мои, — выдохнул я, пытаясь протолкнуть слова через пересохшее горло. — Обещаю ругаться с тобой вслух, а не крутить монологи в собственной голове, задавать прямые вопросы и не додумывать скрытые смыслы, не строить из себя непробиваемого, когда мне на самом деле больно. Я постараюсь не ревновать к твоему прошлому и не путать твою гиперопеку с попытками тотального контроля; обещаю готовить «не слишком сладко», — я хрипло рассмеялся, — и вовремя говорить себе «стоп», если будет заносить на поворотах. И главное… я обещаю возвращаться. Всегда.       Том молча взял мою ладонь и, словно знал, что я не понимаю, на какой палец это цеплять, сам аккуратно надел кольцо, которое, что удивительно, село как влитое. Он крепко сжал мои пальцы и коротко поцеловал костяшки — как будто этот жест был логичным финалом нашего договора: печатью поверх подписей.       Я смотрел на наши переплетённые руки и чувствовал, как внутри разливается нечто абсолютно незнакомое. Вроде бы и не эйфория, даже не внезапное облегчение, а… покой, наверное. Такой всё ещё хрупкий, но в то же время настоящий: тот самый, которого ждёшь годами, а когда он наступает — отказываешься верить. Хотелось банально сказать «спасибо», но это прозвучало бы слишком легко; хотелось пафосно пообещать «навсегда», но мы оба были взрослыми и знали цену словам. Особенно Том.       Я опустил взгляд на воду, заметил пляшущее отражение мозаичной лозы, и в голове вдруг щёлкнуло.       — Погоди-ка… — пробормотал я.       Я попытался залезть рукой в карман брюк. Влажная ткань сопротивлялась, но я всё-таки нащупал там то, что искал.       — Сегодня заезжал на виноградники… Ну, где я пускал на тебя слюни, как озабоченный подросток. Короче, вот.       Я вытащил на свет свежий усик виноградной лозы — упрямый и с крохотной завитушкой на конце. Том молча наблюдал за моими манипуляциями, пока в глазах плескались смешинки.       — Не вздумай смеяться, — предупредил я, хотя сам уже вовсю улыбался. — Если что, это не приворотный талисман и не кулинарный фетиш.       — Ты меня прямо разочаровал, — отозвался он, и уголок его рта всё-таки дрогнул в улыбке.       Я перехватил его здоровую руку и осторожно обернул зелёный усик вокруг безымянного пальца, аккуратно затянул малюсенький узелок, чтобы конструкция не развалилась. Том на секунду прикрыл глаза, а когда открыл — в них продолжал искриться смех.       — Буду носить, пока не высохнет, — произнёс он. — А потом спрячу в бумажник. Или закатаю под стекло на рабочем столе.       — Только не прячь в сейфе, умоляю, — фыркнул я.       Он поднёс руку к губам и почти невесомо коснулся зелёного узелка — будто проверял, держится ли, а затем накрыл мою ладонь своей и притянул меня вплотную.       — Кстати, шеф, а десерт вы сегодня не предусмотрели? — невинным тоном поинтересовался Том.       — Чёрт…       Я неловко рассмеялся, потому что приготовил его самым первым ещё днём. И благополучно забыл на верхней полке холодильника.       — Хочешь, чтобы я покормил тебя с ложечки?       — Если между ложечкой и ложечкой можно будет перекусывать твоими губами.       — Только между? Какой ты сегодня скромный.       Он тоже рассмеялся.       Мы выбрались из бассейна, оставляя на мокрой плитке мокрые следы: две параллельные линии, которые в какой-то момент наконец-то пересеклись и слились в одну. Металл на моём пальце приятно холодил кожу, а нелепый зелёный узелок на его руке, я уверен, согревал не меньше. Для начала этого было более чем достаточно.       На сегодня — уж точно.