Хозяин леса

Андрей осторожно прижимал к себе листок, боясь помять. На одном его краю горки и впадины выделялись своим бушующим рельефом среди прямоты трех других сторон — Князев правда пытался оторвать листок аккуратно. Дверь сеновала поддалась его неуверенной руке, но петухом закричала, выдавая приход мальчишки. Здесь они с Мишкой таились от едко жгучих лучей солнца в особо жаркие дни. Запах сухого сена терся о горло, узкие, но длинные окна отбивались от любопытных длинных рук солнца, своей мутью отгораживали ребят от внешнего мира, жаркого и скучного. Они любили устроиться в уголке и, прижавшись щекой к щеке, болтать обо всем на свете. Горшок ему рассказывал, как в одной книге, тщательно замурованной среди сотни потрепанных корешков, своей скукой отбивающих желание к ним притронуться лучше всяких запретов, он прочитал про анархизм, про Махно и другой, лучший мир, где все друг о друге заботятся и где нет власти. Андрей заговорчески шептал, признаваясь, как с одноклассниками тайком слушал зарубежную музыку — мызыку свободы. Князев спиной закрыл дверь, плотно к ней прижался, словно желая проникнуть сквозь нее обратно на улицу, а не идти сейчас туда, к Мише, потому что... Но он медленно побрел и подпрыгнул, выпустив постыдный вскрик, за который его ребята могли бы обвинить в трусости и обозвать девчонкой, когда уверенные руки мягко, но шутливо прыгнули ему на плечи. — Трусишка! — Миша ласково потянул его за подбородок, приблизил к своему лицу, проступающему во мраке. Редкие лучи ныряли в его глаза и, возродившись, выныривали, струились из этой черноты, и в ней словно забрезжил обнадеживающий теплый рассвет, успокаивающий своим появлением, свергая тьму и холод. Горшок нетерпеливо прильнул к Андрею, но уткнулся в отгораживающую тело руку: Князев прижимал к себе что-то. — Что это? — Это подарок, это тебе. — голубоглазый протянул лист. Миша, прищурившись, смог различить на бьющей гордостью белизне свой портрет — его глаза подружились с темнотой помещения от длительного ожидания друга. Нет, Андрей пришел вовремя, но ему просто не терпелось увидеться с ним, поэтому он засел в душном сеновале, прикрыв глаза и обострив рецепторы. В кожу уверенной тяжестью упирались твердые доски, нос чесался от плавающей в пространстве пыли, с интересом заглядывающей в его ноздри, уши пытались выловить из глупого шума звуки шагов Князева, такие успокаивающие, но в мерном гуле летнего дня выбивалось своим тревожным стуком взволнованное сердце. Он ведь знал, что будет, знал, но не принимал, не хотел принять. — Красиво. — признался Миха, а потом отнял у кармана шорт, в котором путалась торопящаяся ладонь, две плоские монетки, одну из которых впечалал в раскрытую ладонь Андрея. — Это типа чтобы ты меня не забыл... Одна у тебя, другая у меня. Я сам слепил. Напоминание, так сказать... Князев прислонился зудящими губами к губам Миши, пытаясь впитать его вкус, припасти зверьком, готовящимся к зиме,  вырезать как на дереве эти воздушные, будто пена, касания, чтобы не забыть, не утратить, не сойти с ума от ожидающего их расставания. — У нас есть целый день, Миш. Сено кололо спину, острыми, как всегда наточенный карандаш Андрея, копнами тыча в чувствительную юную кожу, но они не замечали ничего, въевшись объятиями друг в друга, походя на сросшихся близнецов. Горшок вырвал последний поцелуй за заборами, когда Андрей торопился уезжать. — До следующего лета, Миш.