Хозяин леса

— Миш, а зачем ты тогда в лес пришел? Ну, когда в тебя демон вселился. — спросил Князев, зажмурившись и обнажив лицо солнцу. Ему не хватало только замурлыкать, чтобы показать истинное удовольствие. Горячие лучи въедались в его кожу, отчего он сам чуть не светился. — Я матери вазу слепил, хотел цветов набрать. — в хрипловатый голос Горшка пробралась фальшивая высокая нота. — Андрюх, родителей у меня нет, младший брат в отцы годится, только ты у меня остался... — его пальцы робко поползли по траве и сумрачно коснулись ладони голубоглазого, отчего щеки того покраснели, словно сырая плоть пирога пропеклась в духовке, покрылась румяной корочкой. Лучи солнца прыгали по волосам Князева, запутывались в них. Миша навис над Андреем, закрывая собой полыхающее солнце зката, словно празднующее неуклюжие чувства юнцов, и его фигура казалась подсвеченной. Обрамленный ореолом плещущейся в сумашествии красок горящей тарелки, тихо наблюдающей, он был головокружительно красив. Взъерошенные волосы бликовали каталогом цветов, и невозможно было поверить, что эти оголенные чувства,  такие непонятные, неправильные, бесстыдные, потрошащие внутренности, пытаясь выбраться наружу и воссоединиться с их продолжением, плещущимся в Горшке и разъедающим его, реальны, а не мнимы и туманны, как размазанная фотография. Знойные объятия, липкая сладость губ. Это была преждевременная любовь, случайно оброненная рассеянной природой. И они впились в нее, тайком утащили, как мыши, и упивались. Их молодые сердца заполнились запрещенной едкой страстью, калеча неумелым обращением, ломая и разрывая, но они не хотели отпускать постигнутое чудо, как раз вкусивший чистое наслаждение не может отречься от него. Цепляющийся колючками свитер раздражал детскую кожу, чистую и гладкую.Темные пряди заслоняли глаза, они были словно шторкой, воздвигнутой спохватившейся вселенной, случайно допустившей этот контакт, но Миша сконцентрировался на этих живых и мреющих глазах, в этих запертых, но дышащих морях, словно исторгающих нежный и свежий бриз, на чуть оттопыренных ушах, выразительно торчащих, будто кидающихся под любопытные руки Горшка, исследующие тело Андрея с жадностью и азартом мореплавателей в эпоху Великих георафических открытий. Он потянул Андрея на себя, желая максимально приблизить их пылающие лица, слегка подправленные красными чернилами, которые обычно сгущены в ручке учителя, оставляющие невыедаемые следы на клетчатой бумаге тетради. Миха поцеловал его в веко и почувствовал дрожащее движение вертящегося щарика, щекочущие ресницы, светлые и неразличимые, которые мог видеть только он, находясь до душноты близко, непозволительно никому другому, а потому эта особенность Князева ему очень нравилась. Только он, целуя ровную и светлую, как сгущенка, кожу, и такую же сладкую, обнимая губами шею и чувствуя спешное движение горячей крови, удары о кожу щебечущего сердца, так далеко бегущие по проводам артерий, словно выставленные  на обозрение Мишки, проводя двумя пальцами под челюстью и ударяясь о толкающийся кадык, когда Андрей сглатывал, разволновавшись и словно испачкав липучей матовой краской свои щеки от невооброзимой, головокружительно запретной близости, мог видеть эти дребезжащие от удовольствия и потаенного переживания ресницы. Он мог их видеть, потому что ему было позволено быть близко, нет, от него требовалось быть близко и ненастойчиво, чтобы не спугнуть чистую, как вводящий в некий ступор нетронутый лист альбома, трепещущую душу Князева, так аккуратно, словно пытаешься вдеть бисеренку в леску. — Мишка... — выдохнул Андрей, прижимаясь, словно пытаясь впитать в себя его всего, — Я бы навсегда хотел остаться здесь, с тобой. — Я тоже.