Тайный Санта

— Хен, — лёгкий шёпот шуршанием разносится по всей комнате.       Все ещё глубокая ночь — часа три точнее. Мемберы давно спят, даже Юнги, укутавшись в одеяло и кончиком носа в свою собственную руку, тихонечко посапывает. Он и не подозревает, что вот уже целых пятнадцать минут его сверлят внимательным взглядом, до краёв наполнены нежностью. С губ парня, сидящего на краю чужой кровати, не сходит лёгкая улыбка. — Ты, наверное, ненавидишь меня, — шепчет он в пустоту. Знает ведь, что Юнги его не услышит и даже к лучшему — проблем потом не оберешься. — Я так сильно хотел стать ближе к тебе, что начал совершенно не с того, беря в пример… кхм… Санту Хосока, — он прокашливается в кулак, немного улыбаясь тому, что не может произнести даже имя друга, хотя в комнате двое, один из которых спит крепким сном.       Парень осторожно протягивает руку к лицу Юнги и мягко подушечками пальцев проводит по нежной коже скул. У старшего она невероятно мягкая, гладкая, к ней хочется прикасаться снова и снова, но к сожалению, время не на его стороне, и в тихую прокравшийся ночной гость шумно сглатывает, чуть наклоняясь. Он легко, стараясь лишний раз не тревожить чужой сон, убирает со лба шелковистые волосы и, склонившись прямо над Юнги, оставляет на кончике его носа едва ощутимый поцелуй-бабочку и мысленно ликует.       Это первый раз, когда ему удалось подобраться к хену так близко, не считая бесчисленных объятий во имя фансервиса, но там, как бы близко они не находились — это не вызывало такой трепет, как сейчас. Грудь парня готова разорваться от переполняющих его эмоций и чувств, словно в ней разом начинают распускаться миллионы диковинных цветов. Даже дышать становится тяжелее. — Я так и знал, что ты здесь. С ума сошёл? — хватают его за плечо сзади, и парень резко оборачивается, смотря на мембера перед собой. Точнее его силуэт: из-за темноты ни черта не видно, зато он узнает друга по голосу. — А если он проснётся? — Я осторожно, — хмурит брови первый и, последний раз одарив Юнги нежным взглядом, поднимается с кровати, направляясь на выход из комнаты. — Зачем ты меня искал? — спрашивает он у самой двери, закрывая её за собой. — Чтобы ты не натворил ещё больше глупостей, — голос тонет в тишине коридора.       От наведенной в его комнате суеты, Юнги начинает возиться, но открывает глаза лишь тогда, когда закрывается дверь его комнаты, едва ли понимая, что только что случилось. Ему кажется, что он слышал голоса во сне, но не может вспомнить, кому они принадлежали. Да и без разницы, подумает над этим утром.       Юнги просыпается с мыслью, что вновь не запер дверь своей комнаты. Ведь раньше ему никогда не приходилось этого делать в общежитии, сейчас ситуация требует, но привычки неизменны. Он помнит ночной тонущий силуэт в прямоугольнике света за закрывающейся дверью и понимает, что где-то крупно проебался. Что наверняка этой ночью к нему наведывался его Санта, как бы по ребячески это не звучало — нет. И только Бог знает, что он тут делал. — Утречко, хен, — это становится уже нормой, когда в его дверь по утру кто-то врывается. Даже стафф ещё не приходил, но довольный жизнью Чонгук машет ладонью из проёма. — Я тут перехватил по пути твой пакет, — трясёт он бумажной упаковкой и слышит, как Юнги ладонью звонко шлепает о свой лоб. — Какого черты ты снова здесь? Хоть раз на этой неделе я смогу провести утро в тишине и покое? Что за напасть? — рычит полусонный парень и рывком срывает с себя одеяло, чтобы слезть с кровати. — Ну уж извини, что моя комната рядом с твоей, — поджимает губы младший. — Это не значит, что ты должен врываться в неё, когда вздумается, — смотрит сурово и выдергивает из чужих рук пакет старший. Он сразу же заглядывает внутрь и недовольно стонет, бросая косой взгляд на гостя. — Твоих рук дело? Признавайся! — Нет, — вскидывает брови Чонгук и подходит ближе, заглядывая внутрь. — Оу, — выдаёт он и вытаскивает наружу коробочку, читая на ней надпись: — Эрекционное кольцо с вибромассажором простаты. Неплохо-неплохо, — качает головой Гук с ехидно улыбочкой. — Чего неплохо, блять? Мне как ходить с этим? — выхватывает запечатанную игрушку Юнги и с ненавистью сжимает коробочку. Чтоб там нахрен все переломалось. — Ну как… надеваешь на вставший член кольцо, а пробочку вставляешь в попку и ходишь радуешься, — хихикает младший, понимая, что пульта от игрушки в коробке нет, на что и указывает. — Ты, сука, совсем конченый, мелкий? Чему радоваться? — Да брось, хен, — обижается Чонгук, дуя губки, и это выглядит забавно. Весь на вид такой брутальный: в наколках и пирсинге, а ведёт себя, хуже дитя малого, — не так уж это и плохо... — Ты что, пробовал? — изгибает бровь Юнги, удивляясь. — Ну, — мнется Чон, — не совсем. Это сложно объяснить... — Да ты уж постарайся, — кривит лицом старший, упирая руки в бока и окидывая парня внимательным взглядом. Немного сложно поверить, что такой, как Чонгук будет пробовать нечто подобное на себе. — Ой, ты знаешь, — делает тот шаг назад, врезаясь в дверь, и глупо улыбается, — мне ведь тоже подарок пришёл, побегу его открывать, — и с этими словами скрывается за дверью, громко ей хлопая.       У Юнги внутренний диссонанс: он совершенно перестаёт понимать этого парня. С одной стороны — он несёт все подряд и даже не смущается; говорит всякую чушь до жути неловкую, оставаясь совершенно спокойным, но когда дело доходит до него самого — одни пятки сверкают. — Шнырь мелкий, — бубнит себе под нос парень и замечает на дне пакета, вместе со сложной бумажкой, ярко-красные кружевные трусики, странную кожаную чёрную повязку и беспроводные наушники в коробочке. И это правда удивляет и даже немного пугает. Что творится в голове его чокнутого Санты? Именно поэтому парень быстрее тянется к записке, расправляя её, и углубляется в чтение:       «Вчера был очень напряжённый день. Я много думал и в частности о том, как ты отнесешься ко мне, узнав, кто именно был твоим Сантой. Это все равно неизбежно и, если честно, мне немного страшно. Однако... настолько же волнительно и сердце не перестаёт выдавать бешеные ритмы. Хен, я и вправду тебя безумно люблю, именно поэтому предлагаю поиграть сегодня в куда более горячие игры. В любом случае — это твоё задание на сегодня. Можешь не надевать игрушку с самого утра, но после завтрака, в десять часов, я приду к тебе лично, чтобы показать, как нужно ей пользоваться. Обещаю, хен, тебе очень понравится. Но для того, чтобы ты меня не раскрыл — надень наушники и повязку на глаза. Когда я зайду в комнату, то включу музыку, чтобы ты не узнал меня по голосу. Надеюсь, что ты будешь хорошим мальчиком и мне не придётся идти на обман, чтобы остаться неузнанным тобой. В противном случае я хорошенько тебя накажу...» — Прискакали, блять, — комкает записку Юнги и швыряет её в мусорку. Конечно же, он не собирается следовать правилам Санты. Дождётся, пока тот придёт, а потом Мин врежет ему хорошенько. На задницу его, видите ли, позарился.       Планы к чертям в яму летят, когда ровно в десять часов, сложив руки на груди, Юнги ждёт своего Санту. Ждёт, но не дожидается, как он понимает, потому что на пороге стоит Чимин, переминающийся с ноги на ногу и неверно глядящий в сторону, потом под ноги, да куда угодно, только не в глаза старшему. — Ты? — искреннее удивление со стороны старшего проносится воскликом по всему общежитию, но младший поспешно машет головой из стороны в сторону и закусывает нижнюю губу. — Нет, хен! — щебечет он. — Я не твой Санта, просто... — поджимает губы и прикрывает за собой дверь. — Он был уверен, что ты его не послушаешь, поэтому подослал меня, чтобы я помог надеть тебе повязку и наушники, а ещё... прости, хен, но и связать тебе руки, — он достаёт из-за спины шелковую красную ленточку, больше похожую на подарочную. — Да ты, я смотрю, прямо помощничек на все руки, Чимин. — Я правда был против! — резко подаётся Пак вперёд, чтобы оправдать себя. — Но из-за того, что произошло ранее, он... в общем... — он снова начинает мяться и теряться в словах. Ему и правда неловко, может быть, даже до ужаса стыдно, — прости, хен... — Здесь опять где-то скрывается ложь? — Нет, — Чимин сглатывает комок в горле и осторожно подходит к старшему, боясь огрести от него. — И куда же делась твоя прежняя уверенность? — усмехается Мин. — Хватит издеваться, мне и так уже досталось... — Тебе? — возмущению Юнги нет предела. То есть Чимин тут, видите ли, бедняжка с фингалом под глазом, который, между прочим, получил вполне заслуженно, а Юнги в порядке вещей играть в гейские игрушки. Ну да, отлично устроился. И плевать, что Мин ему сам позволил до себя дотронуться. На него надавили!       И надо бы, наверное, сопротивляться, послать всех к черту и вытолкнуть младшего из комнаты, но вместо этого Юнги только тяжело вздыхает, пытаясь успокоиться, и снимает с себя футболку, кидая её на кровать. Может быть, это из-за письма, уже какого по счету, где его Санта без устали говорит о своих чувствах. Или из-за прошедшей ночи, после которой старшего не покидает ощущение чужой нежности на своём лице. Ночью и правда что-то произошло. Наверное, даже что-то намного интимнее, чем те задания, которые ему присылают каждый день. — Так просто? — шепчет Чимин и без какого-либо сопротивления со стороны старшего завязывает ему сзади руки красной ленточкой. Да покрепче, чтоб тот не освободился. — Не твоё дело, — отфыркивается Юнги и слышит раздраженный вдох позади, когда его глаза закрывает плотная кожаная повязка. — Иногда ты бываешь невыносимым, хен. И как он только влюбился в тебя? — Недавно ты сам был не против моей задницы. — Только задницы. Жаль, что к ней в комплекте идёт твой колючий характер, — Пак плотно затягивает повязку, проверяя не развяжется или не спадает ли она случайно, но та словно приклеена к лицу старшего. Так что остаются только наушники, которые Чимин аккуратно достает из коробочки. — Ты ведь мне не скажешь, кто он? — заранее зная ответ, спрашивает Юнги. — Нет. — Тогда хотя бы скажи, какой он. — Как будто ты не знаешь придурков, с которыми состоишь в одной группе, — бурчит себе под нос парень и вставляет один наушник в ухо Юнги. Он думает, что может что-то сказать. Что-то очень размытое: — Ну, он спонтанный — не всегда подумает перед тем, чтобы что-то сделать, поэтому, наверное, даже это задание — проявление его детской "хотелки". Он боится, что это последний его шанс прикоснуться к тебе, и уже завтра вечером ты будешь ненавидеть его лютой ненавистью. Поэтому, он немного труслив и глуповат, но любит тебя очень сильно... — Звучит, словно ты пытаешься его оправдать, — фыркает Мин. — Возможно, — в голосе Чимина слышится улыбка, — но разве тебе самому не начинают нравится его игры?       Юнги не успевает ничего возразить, только немо открывает рот, когда ему затыкают наушником второе ухо, а потом слышит хлопок двери, а через пару минут ещё один и тут он понимает — его Санта в комнате, прямо перед ним. Стоит протянуть руку, пощупать его и, возможно, он угадает, ведь они ни раз играли в подобные игры. Но его руки крепко связаны, а в наушниках начинает играть музыка. Она ласкает слух, довольно громко, поэтому старший ни черта не слышит, даже если парень перед ним что-то говорит. — Хен, — с придыханием и лёгкой улыбкой шепчет Санта. Он присаживается на корточки перед сидящим на краю кровати Юнги и мягко касается ладонями его коленей. Видит, как чужие губы сжимаются в узкую полоску, и это немного пугает его, ведь парень не хочет причинять своему старшему неудобства или делать больно, неприятно. Хотя, если посмотреть с другой стороны — именно этим он и занимается последние несколько дней. Мечтал быть для Юнги любовью всей его жизни, а стал головной болью и, наверное, ночным кошмаром.       Чимин был прав, когда говорил ему выбрать другую тактику, ведь все эти подарки с заданиями больше походят на домогательство, но чем лучше сам Чимин? — После душа... ты очень приятно пахнешь, хен, — он чуть приподнимается и проводит ладонями по волосам старшего. — Они ещё влажные, ты и правда готовился к моему приходу?       Но ему ожидаемо не отвечают, только кадык Юнги перекатывается, давая понять, что парень крайне напряжен.       Санта слегка надавливает на чужое плечо, заставляя отодвинуться дальше на кровать и лечь, что Юнги послушно исполняет. И именно эта его покорность невероятно завораживает.       Мин голый по пояс, а джинсы сползли на бедренные косточки, открывая гостю подкаченное, особенно за последнее время, тело. Однако так излюбленная Сантой худоба старшего немного проявляется, например, в выпирающих ребрах и в впалом животике.       Парень, сидящий между широко расставленных ног Юнги, мягко проводит ладонями по его бедрам, словно старается запомнить каждый миллиметр любимого тела: наслаждается моментом, хватается за каждую его долю секунды, запечатлевает в памяти и складывает в самый укромный уголочек сознания, чтобы потом с наслаждением вспоминать, как восхитителен его хен, когда так покорно отдаётся. — Ты пришёл полюбоваться мной? — тихо произносит Мин. Он ничего не слышит, но чувствует. Он не может воспринимать человека перед собой, как какую-то определённую личность, ему это сложно, ведь перед глазами встаёт образ сразу нескольких человек. — Я бы любовался тобой вечность, — произносит сквозь улыбку Санта, зная, что его не услышат, и наклоняется к чужой груди, мягко выцеловывая торс.       Ему нравится, как дыхание старшего сразу же сбивается с ритма, а и без того впалый животик проваливается ещё сильнее. Он видит на чужих руках мурашки и вставшие дыбом светлые волоски, особенно когда Санта губами накрывает твердый, видимо от прохладной температуры комнаты, сосок.       Чужие руки для Юнги кажутся невероятно тёплыми и мягкими, а ещё огромными до ужаса, но это не мешает им быть безумно нежными. Они оглаживают бока, шустрые пальцы, довольно длинные, на сколько он может судить по ощущениям, залезают под кромку штанов, пока неизвестный поцелуями усыпает его чувствительную шею.       Что уж таить: у Юнги стоит так крепко, что в пору сдаться своим желаниям и не быть такой колючкой, соглашаясь с тем фактом, что игры его Санты, очень даже Мину по душе. Но он же гордый, а ещё неизменный натурал. В этом он уверяет себя перед сном каждый вечер в течении последних дней. Однако тело с ним не согласно, особенно когда чувствует на себе чужие руки. В них и сила, и мягкость, и любовь, и осторожность. Они сжимают бедра Юнги достаточно властно, чтобы показать ему, кто здесь главный, но в тоже время достаточно нежно, чтобы убедить старшего, что он в надёжных руках и его не обидят.       Стянув со старшего штаны, Санта ещё какое-то время любуется отлично сидящим красным кружевом на чужих бёдрах, а после просто разрывает его с треском, заставляя Юнги дернуться. Парень подхватывает чужие худые ноги под коленями, сгибая их и разводя в стороны, открывая себе вид на розовую, влажную от смазки дырочку. — Я смотрю, ты прямо хорошо подготовился, хен, — он проводит пальцами между половинок, собирая остатки лубриканта, и надавливает одним пальцем на колечко мышц. Тот проскальзывает без особого труда, ныряет прямо во влажное, горячее нутро, вырывая с чужих губ первый, еле слышный стон, что оказывается самым настоящим бальзамом на душу Санты; усладой для ушей и в этот же миг он раздражается, вспоминая о том, что Чимину тоже посчастливилось слышать протяжные, хрипловатые стоны. Поэтому парень не сдерживается и громко шлепает Юнги по бледной, упругой заднице, ещё раз и ещё, пока тот не начинает пятиться назад, пытаясь отползти подальше, а после мягко гладит покрасневшие участки, словно извиняясь.       Парень бы зацеловал каждый квадратный миллиметр своего хена, но вместо этого случайно натыкается на коробочку с утренним подарком и вспоминает, что именно хотел испробовать сегодня на Юнги. Тот растянут и это даже на руку — не придётся тратить много времени на подготовку. Однако Санта был бы не прочь и сам это сделать, но раз дело обстоит так, то уже ничего не поделать.       Он достаёт из упаковки игрушку, закрепляя кольцо на основании чужого члена, и тут же склоняется ниже. Санта слышит, как шумно и тяжело дышит старший, видит, как вздымается его грудь, поэтому, чтобы добавить ещё больше ощущений горячо выдыхает на головку члена, проводя от основания до уздечки кончиком языка, пока медленно водит пробку между половинок, собирая лишнюю смазку.       У Юнги отличный прогиб, откинутая назад голова и хнычущие стоны, срывавшиеся с искусных почти до крови губ, когда пробка ныряет внутрь. Парню, нависающему над старшим, не требуется много времени, чтобы найти чувствительный комочек и включить на пробке вибрацию, тыкаясь прямо в простату. — Нет, — хнычет старший, а увлеченный поглаживанием молочных бёдер парень, смотрит на свою любовь с затуманенным взглядом и пошло облизывается, беря в рот, истекающую смазкой головку, — пожалуйста, хватит... — Юнги возится по кровати словно змея, то выгибаясь, то пытаясь свести коленки, изливаясь сладкими несдержанными стонами, а Санта только дразнит больше, зная, что без его разрешения любимый колючий мальчик не кончит. Ему, наверное, больно уже, но не менее сладко, — я больше не могу, — хрипло умоляет между стонами.       Сам Санта возбужден до предела. Ему так безумно хочется впиться в чужие губы поцелуем, растерзать их, нежно посасывая, но нельзя. Точно так же, как он пообещал себе — не брать Юнги в таком состоянии. Вот если после признания старший его не оттолкнет, тогда и крышу свою снести можно будет к чертям, но пока что все только для Юнги. Только его удовольствие и вся нежность для него одного. Даже если собственный член так до боли ноет в штанах.       Парень покрывает нежными поцелуями чужие бедра с внутренней стороны, оставляя на них краснеющие отметины и изредка немного прикусывая мягкую кожу. Видит, как Юнги сам подаётся бёдрами на встречу пробке. Он весь изнемогает, у него с губ через стон слетают слова мольбы; просят, чтоб дал, наконец-то кончить. — Пожалуйста... — хнычет он и судорожно вдыхает воздух, потому что Санта снимает кольцо, — вытащи из меня эту вибрирующую дрянь и вставь уже член! — не выдерживает. Ему так сильно хочется почувствовать внутри не пластиковый имитатор, а что-то настоящее: горячее, пульсирующее, которое заполнит его до распирающего ощущения и, возможно, изольется прямо внутрь. Он даже не думает о том, откуда у него берутся такие мысли — все совершенно не важно, но Санта непреклонен.       Он достаёт из Юнги пробку и, выдавливая на свои пальцы смазку, вставляет в него сразу три, со второй попытки находя простату. Старший стонет и брыкается, вновь просит член, пока чуть не задыхается от ощущений чужой глотки, в которую упирается головка его члена. Парень берет глубоко и сразу, словно практиковал это уже не единожды. Он старается взять полностью, но для разрядки измученного Юнги хватает и этого. Он изливается обильно прямо в чужой рот. Его трясёт и практически не остаётся сил даже снять повязку с глаз, когда Санта развязывает его руки.       Парень мягко оглаживает покраснения на чужих запястьях и оставляет на них поцелуи — так нужная нежность после столь яркого оргазма, отнявшего невероятно много сил. Но у Санты в штанах своя проблема, поэтому он не растягивает время, а только оставляет записку на тумбочке, нарочно кривым и непривычным для него почерком, и ускользает, прикрывая дверь. Только спустя пару минут в наушниках выключается музыка и Юнги дрожащими руками стягивает с глаз повязку.       В комнате пусто, словно и не было никого; словно его Санта — просто мираж. Нежный, мягкий, умелый, в руках которого он был бы не прочь оказаться снова, но вместо этого только холод. Только остаточное липкое чувство, что им воспользовались и кинули. Поманили чужими ослепительными чувствами, крышесносными ощущениями и тёплой необузданной любовью, благодаря которой сердце Юнги до сих пор не может прийти в норму.       Он поворачивает голову в сторону и замечает на пустой тумбочке листок бумаги. Тянется к нему, сжимает в обессиленных пальцах и еле разбирает корявый, но местами знакомый почерк. Вот только никак не может припомнить чей именно.       «Ты просто бесподобен, хен. Лучшее, что со мной когда-либо случалось, но я так не могу... Не могу целовать тебя, когда ты даже не знаешь кто я, по этой же причине не имею никакого право тебя брать, хоть и хочется безумно. Игрушки игрушками, но то, что ты так просил под конец — совсем другое. Если ты завтра меня не отвергнешь, то я исполню любое твоё желание. С любовью, твой Санта" — Джентльмен ебучий, — стонет Юнги и закрывает ладонями лицо.       Что с ним вообще стало? Превратился в какую-то подстилку, но почему-то именно сегодня он не чувствует себя ущемленным. Может быть, из-за того, что его Санта всеми силами пытался доставить удовольствие только ему, совсем не заботясь о себе? Это из-за того, что он влюблен в Юнги? Все равно в его глазах он останется эгоистичным извращенцем...