Даже если дождя не будет

***

Он чувствует себя преступником в собственном доме. Адриан прислоняется спиной к закрытой створке двери и задерживает дыхание, чтобы не выдать себя ненужными звуками. Он внимательно смотрит на маленький кусочек кабинета, который открывается ему с этого места через приоткрытую створку совсем рядом, и прислушивается к голосу отца. Он что-то говорит про ужин в ресторане. Маринетт спрашивает про свечи, и цветы, и что-то еще, но ее слова тонут в тихом смехе Габриэля. Адриан чувствует себя безумным от того, как сильно колотится его сердце — обида и ревность съедают его. Они точно встречаются, в этом нет никаких сомнений, иначе он никак не может все это объяснить. Они говорят так нежно… Адриан прикусывает губу и тихо отступает. Отец мог бы и сказать. Это несправедливо — он до сих пор считает его ребенком, и тем временем встречается с его ровесницей. Неужели он бы не понял, неужели он осудил бы его? Неужели он недостоин знать, кто теперь будет частью его семьи? О том, что Адриан влюблен в его избранницу речи не идет — лишь о честности по отношению к нему. Но о какой честности может идти речь, если они едва-едва начали разговаривать друг с другом после стольких лет отношений подчиненный-начальник? Вряд ли Габриэль вообще воспринимает его как часть семьи, зря Адриан до сих пор на что-то надеялся. Он сам по себе, только еще и под неустанным контролем — до сих пор. Адриан так зол на отца за его вчерашние нотации, и за этот подслушанный разговор, и за то, что он вечно все от него скрывает, что не думает, что сможет с ним заговорить в ближайшее время и, тем более, спросить о его планах на Маринетт. Адриан растерянно вздыхает и проводит ладонями по лицу, пытаясь понять, что ему делать. Он все еще хочет сказать Маринетт, что любит ее, или хотя бы попытаться за ней ухаживать — вдруг в итоге она выберет его? — но не знает, как подступиться к этому вопросу. Адриан думает, что для начала ему стоит поговорить с ней о его отце, извиниться за то, что он так к ней относился в последнее время, и уже потом решать, как ему поступать дальше. В конце концов, они ведь друзья, а Маринетт самый понимающий и чуткий человек в его жизни. Ему действительно нужно с ней все обсудить, он больше не может обманывать ее и причинять ей боль. Он решительно кивает и возвращается в свою комнату. Прежде, чем он пойдет к ней, у него есть и другое, не менее важное дело — ему нужно встретиться с Ледибаг и сказать ей свой новый номер телефона. Это очень волнует его, не меньше, чем необходимость разговора с Маринетт. Это новая эпоха, эра их взаимоотношений, ближе они еще никогда не были, и Нуар внутри него чуть ли не парит от счастья. Его Леди хочет с ним дружить! Да еще два года назад он бы упал в обморок от такой перспективы, прямо перед алтарем Ледибаг в своем шкафу. У него так и не поднялась рука его убрать. Может, не зря? Может, у них еще что-нибудь получится? Адриан любит Маринетт, но не хочет причинять ей боль, не хочет отнимать ее у отца, не хочет вставать у них на пути, даже если сама мысль о том, чтобы отказаться от нее, разрывает его на части. А Ледибаг всегда есть и будет его идеалом — это неизменно. Мне кажется, я живу в голове морального урода, просыпается внутренний голос, когда Адриан перевоплощается и забирается на край окна, осторожно оглядываясь, чтобы не попасться никому на глаза. — Как мило, — бормочет он, отталкиваясь и одним махом оказываясь на земле за воротами, а оттуда перепрыгивая на крышу дома. Одна девушка откажет? Не беда, есть еще одна! Это что, бери сразу две по акции, вдруг одна не первой свежести? Нуар кривится, понимая, что внутренний голос прав, но ничего ему упрямо не отвечает. Он не знает, что ему делать. Он запутался и устал. Он просто хочет немного любви — разве это так много? И любит он обеих, просто по-разному. Нуар отталкивается с одной крыши, перескакивает на другую, скользит по перилам ограды от падений, перепрыгивает на водосточную трубу, пробегает пару метров и снова прыгает. Ему нравится эта свобода, она позволяет ему не думать о том, чего он лишался так долго — талисман позволил ему это обрести. Ледибаг уже ждет его на их месте, когда он приземляется на крышу и чуть соскальзывает вниз по черепице. — Я так рад тебе, мяуя Леди, — мурлыкает Нуар, без предупреждения обнимая ее за шею и прижимаясь носом к волосам. — И ты меня жда-ала-а! — Нет, пробегала мимо, искала бродячих котов по коробкам, чтобы раздать всем вискас, — фыркает Ледибаг, коротко обнимая его в ответ, и отстраняется, помахав перед его носом листком с номером. — Смотри-ка, что у меня есть? Не слышу восторженных комплиментов из разряда «ты наконец-то поняла, какой я мурчаровательный». — Я обожаю тебя, — восторженно пищит Нуар, снова ее обнимает и чуть кружит над крышей, пока она пытается не засмеяться в его руках. Какая же она восхитительная, какой же прекрасный у нее смех, как сильно он ее любит. — Ты скаламбурила! Это точно новый этап наших отношений, дальше только котята. — Надеюсь, не наши с тобой, иначе у них будет твое ужасное чувство юмора, — улыбается Ледибаг, отдавая ему записку, и Нуар смотрит на нее, как на восьмое чудо света. — Не могу отделаться от ощущения, что подписываю себе смертный приговор. Теперь твои шутки будут преследовать меня даже в телефоне, и даже твое «спокойной ночи» наверняка будет исковеркано кошачьими признаниям. — Все верно, так и будет, — радостно обещает Нуар, и Ледибаг, вопреки нарочитой серьезности в своем голосе, широко и счастливо ему улыбается. Он готов бросить весь мир к ее ногам в это мгновение, и в каждое из тех, когда она рядом с ним. — Напомни, почему я на это согласилась? — спрашивает Ледибаг, небрежно обнимая его за талию, пока он прижимает к груди записку с заветными цифрами. Он выучит их наизусть. Он нарисует с ними картину. Он чувствует себя воздушным шариком, стоит ему только подумать, как они будут переписываться по вечерам, и что он впервые за десять лет сможет отправить ей пожелания доброй ночи. Он ведь столько всего может придумать! — Затем, что я твой лучший друг и ты меня очень сильно любишь, — восторженно говорит Нуар и прижимается щекой к ее щеке так, что у нее закрывается один глаз. Порой от избытка чувств он ведет себя как полный дурак в своей кошачьей ипостаси, но просто не может остановиться; слишком эмоционально закрытый в реальной жизни, он компенсирует пустоту яркими эмоциями в жизни геройской. Ледибаг всегда принимает его таким — за это он тоже ее бесконечно любит. — Еще немного и я начну в этом сомневаться, — Ледибаг отстраняется и гладит Нуара по щеке, внимательно глядя ему в глаза. Взгляд ее будто бы добирается до глубин его души, и Нуар, чувствуя, что ничего не сумеет от нее скрыть, прижимая уши к голове. — Что такое, мой глупый Котик, что ты скрываешь за своими восторгами? — А что, если я снова люблю тебя, Ледибаг? — вырывается у Нуара, и он тут же крепко захлопывает рот, прикусывая от избытка чувств нижнюю губу. Глаза его распахиваются так широко, что ему почти больно, но он физически не может моргнуть, с замиранием сердца ожидая ее ответа. — То я тоже тебя люблю, — улыбается Ледибаг спокойно и ровно, но в ее улыбке почти нет того восторга, которого он ожидает. — Но еще я люблю того человека, о котором мы с тобой говорили, и я не могу так просто отказаться от чувств к нему. Ты дорог мне, но выбирать тебя только потому, что у меня нет шансов с ним — неправильно. Ты ведь не поступил бы так со мной. — Но это не значит, что я люблю тебя меньше, — сглатывая горечь в голосе, возражает он. Поступил бы. И поступает сейчас. Он почти постоянно так поступает, мчится от одного полюса к другому в попытке найти ориентир и наконец остановиться, но может только бесконечно вертеться вокруг. — Ты не запасной вариант. Любовь действительно бывает разная, но это же все равно любовь. — Ты не поговорил с ней, да? — внезапно вздыхает Ледибаг, и Нуар прижимает пристыженно кошачьи уши к макушке. Она так ловко его читает, что ему становится стыдно за свои попытки свести с ее первоначальной мысли. — Нуар, ты делаешь поспешные выводы. Не выбирай меня только потому, что боишься ее отказа. Мы с тобой взрослые люди, и я не хочу играть твоими чувствами. Ты ищешь безопасный вариант, со мной, потому что я пообещала быть рядом, но мы оба понимаем, что твоя влюбленность в нее намного сильнее желания быть в безопасности вместе со мной. — Прости… — шепчет он, опуская голову, и Ледибаг крепко его обнимает, прижимая к себе и кладя ладонь ему на шею. Нуар прижимается к ней почти в отчаянии, жмурясь так сильно, что начинает кружиться голова. — Все хорошо, я знаю, что тебе страшно, — тихо говорит Ледибаг, поглаживает его шею и волосы так нежно, как гладят самое драгоценное существо. Нуара никогда так не гладили. Он еле-еле вздыхает, сухо и горько, и все сильнее и сильнее к ней льнет, даже если еще больше просто невозможно. — Я знаю, что ты меня любишь, что я не запасной вариант, но с ней ты будешь счастлив, понимаешь? Ты ведь совсем меня не знаешь за маской, не знаешь, какая у меня жизнь и судьба, чем я занимаюсь. Ты не думал, что моя профессия, например, может тебя шокировать или отвратить? — А она может? — вздыхает Нуар, чуть шевельнув одним ухом со слабым любопытством. Он, конечно же, никогда о таком не думал, даже не допускал мысли, что его Леди может быть не уважаемой в обществе. Он верит, что даже без маски она героиня. — Нет, но суть не в этом, Кот, — Ледибаг приподнимает его голову и смотрит ему в глаза. — А в том, что моя жизнь может тебе не понравиться. Мы можем быть из разных слоев общества, с разными нуждами и потребностями. А ее ты знаешь, как никого другого, она была с тобой рядом все эти годы, ее ты любишь всем своим сердцем и душой и плачешь о ней, и думаешь по ночам, ведь так? Не отказывайся от той, кто сделает тебя счастливым, ради призрачной надежды быть с той, кто может тебе не подойти. — Ты мне подходишь, — сопротивляется Нуар со слабой улыбкой, и Ледибаг чуть фыркает, приподнимая брови. — Мы же напарники. Я знаю наперед каждую твою мысль. Вот сейчас, например, ты думаешь, что я дурак. — Ага, а для этого, конечно, нужно читать мысли, — улыбается та, и Нуар поигрывает бровями, сдерживая ответную улыбку. — Ой, ладно, перестань! Я уже давно прошла пубертат и не поведусь больше на твои заигрывания, котище, — она тыкает в него пальцем. — А до этого вела-алсь, — тянет довольно Нуар. — Когда это было, у меня уже иммунитет на твое котовье очарование, — ворчит Ледибаг и убирает прядь волос, упавшую ему на глаза. — Но твоя подруга точно поведется, если ты приложишь чуть больше усилий и будешь бояться чуть меньше. Что самое страшное может произойти? — Ну, мы перестанем общаться, — неуверенно говорит Нуар, вновь испытывая желание спрятаться, когда они начинают говорить о его чувствах. — Вы и перестанете, если ты будешь ее избегать, — Ледибаг со вздохом выпускает его из объятий. Нуар чуть ведет плечом — без нее в этом мире во много раз холоднее, чем с ней. Он смотрит на нее, когда она опускается обратно на крышу, и внезапно понимает, что она выглядит очень уставшей и растерянной. — Или вообще поссоритесь, потому что она тебя перестанет понимать. — Проблема в том, что, мне кажется, сегодня она пойдет на свидание с моим отцом, — Нуар чешет затылок и садится рядом. — Как-то это не очень благородно, лишать счастья отца, чтобы быть счастливым самому, нет? — Боже, Нуар, скажи честно, ты дурак? — А? — переспрашивает тот с удивлением. — Спроси у нее, ну же, — повторяет Ледибаг упорно и смотрит на него таки взглядом, что Нуару хочется все бросить и побежать к дому Маринетт прямо в это мгновение. — Ты не узнаешь, если не спросишь! — Из тебя очень хороший мотивационный тренер, — замечает Нуар и упирается ногой в крышу, собираясь встать, но взгляд его снова утыкается в Ледибаг. Она смотрит на него в ответ, приподнимая одну бровь. — Ты в порядке?.. — Почему ты спрашиваешь? — Ты выглядишь очень уставшей, — вздыхает Нуар и склоняется к ней, касаясь губами ее лба. Ледибаг, обычно такая сильная и собранная, прикрывает глаза, рядом с ним становясь человеком — просто девушкой, которой нужно жить эту жизнь. — Я могу тебе помочь? — Да, иди и поговори с любимой, — чуть подталкивает его Ледибаг и слабо улыбается, когда он хмурится. — Я в порядке, Кот, просто уже довольно поздно, а у меня очень сложная работа, требующая от меня усилий в любое время суток. Так что с тех пор, как мы виделись последний раз, я еще не спала. — Тогда что ты здесь делаешь? — Нуар поднимается и помогает подняться Ледибаг, чувствуя ответственность за то, что жаловался ей все это время, не замечая ее усталости. — Пообещай, что отправишься сейчас же спать? — А ты — что пойдешь к своей любимой. — Обещаю, — Нуар склоняется, едва касается губами ее губ, и делает шаг назад, гладя на нее преданно и ласково. Ледибаг улыбается ему прежде, чем закинуть свое йо-йо на соседнюю крышу, и Нуару кажется, что весь мир озаряет свет. Он прижимает к губам записку Ледибаг, когда остается один, и тоже уходит с их крыши. Адриан снимает трансформацию недалеко от дома Маринетт, решая немного пройтись и проветрить мысли, чтобы понять, что ему говорить, как себя вести и что делать, когда он ее увидит. Он не понимает, почему ему так страшно, ведь ближе Маринетт у него никого нет, даже Ледибаг не настолько ему близка, так что, в какой-то мере, она права, говоря, что между ними не совсем та любовь, о которой он грезит. Адриан знает, что Маринетт не оттолкнет его, не сделает больно, что она, возможно, порадуется, когда он все объяснит и расскажет, что его отстраненность последних месяцев вызвана вовсе не тем, что он ее больше не хочет знать. Они все решат, вместе, как всегда, он точно это знает. Но ему все равно невыносимо страшно. Чтобы отвлечься, Адриан забивает номер Ледибаг в телефон, проверяет, что переключился на новую сим-карту, и отправляет ей в сообщениях эмодзи кота. Ледибаг присылает божью коровку буквально через минуту, и это делает Адриана неприлично счастливым. Он быстро целует экран телефона и поднимает голову, чтобы посмотреть по сторонам и убедиться, что никто его не видел. И в этот момент замечает Маринетт, которая торопливо подходит к своему дому. Адриан от удивления и тревоги ускоряет шаг — он понятия не имел, что Маринетт еще не дома, несмотря на поздний час. А как же свидание с твоим отцом? — всплывает саркастическая оговорка в сознании, но Адриан от души пинает ее ногой, не желая об этом думать сейчас. Даже несмотря на страхи и тревогу, он наблюдает за Маринетт, за тем, как она идет по улице, прекрасная в каждом своем движении, и его сердце начинает колотиться так сильно, что наверняка упирается в ребра. Ему от любви рядом с ней трудно дышать, а когда она поднимает взгляд и ее глаза загораются светом, Адриан забывает даже собственное имя. — Что ты здесь делаешь? — удивленно, но очень нежно спрашивает Маринетт и быстро целует Адриана в щеку. — У тебя все хорошо? — А-э… мгфх, — непонятно что выдает Адриан, изо всех сил пытаясь собрать свой разум воедино. Будь он Нуаром, было бы проще — почему-то костюм напрочь лишает его какого бы то ни было стеснения. — Адриан?.. — Я думал, ты дома, — глупо говорит он, и они вдвоем окидывают пустую улицу взглядом. — А ты не дома. — Да ну? — Маринетт приподнимает брови и начинает спускать себе лестницу, чтобы подняться на балкон. — Никогда бы не подумала. А где я? — Твои родители не знают, что ты уходила? Маринетт смотрит на него уже не так тепло, как прежде, чуть хмурясь, но продолжает свое дело. От этого взгляда у Адриана внутри все сжимается — он понимает, что снова обидел ее, снова дал ей повод почувствовать его пренебрежение и нелюбовь вместо того, чтобы упасть перед ней на колени. Ему так стыдно, что в горле собирается ком. — Нет, не знают, — наконец отвечает она со смешком, тихонько стукая лестницей о тротуар и смотря на него со странной примесью эмоций. — Я ведь всегда захожу к себе в комнату через балкон, ты не знал? — Э-э… — красноречиво тянет Адриан, по инерции поднимаясь за ней, хотя его никто и не приглашал. Он не понимает, шутит она или нет, но уточнять не хочет, потому что чувствует себя совершенно потерянным и глупым. Они забираются наверх, и Маринетт без вопросов поднимает лестницу следом, будто бы это ничего, что Адриан заявился к ней ближе к ночи и полез в ее комнату. Не то чтобы он никогда не оставался у нее, просто обычно ее родители были в курсе. С другой стороны, Маринетт, в отличие от него, не нужно ни перед кем отчитываться. — Адриан, — Маринетт машет у него перед лицом рукой. — Ты извини, но я иду к себе, потому что замерзла. А ты здесь ночевать собрался? — Нет-т, — неуверенно отвечает Адриан, но на пару мгновений замирает, наблюдая за тем, как Маринетт забирается в свою комнату через люк. Что же он такое делает? Если он сейчас залезет туда, а потом возьмет и признается в любви — и она скажет, что встречается с его отцом, или что вообще не любит Адриана, или просто посмеется, — то все это будет очень и очень неловко. Адриан не думает, что покажется в ее глазах привлекательнее, если будет полночи плакать на ее софе. И, тем не менее, он забирается следом, как самый последний дурак. — Адриан, у тебя все хорошо? — спрашивает Маринетт, когда они спускаются вниз, и стягивает через голову кофту. Адриан замирает, невольно наблюдая за тем, как майка, бывшая под кофтой, поднимается следом, обнажая белую кожу. Он так сильно хочет до нее дотронуться, что у него сводит пальцы, сомкнувшиеся в кулаки. — Ты и двух слов не связал. — Я просто думал, — говорит Адриан и садится на софу, притягивая к себе огромный плюшевый банан, который подарил ей не так давно. Он утыкается носом в банановую голову и смотрит на Маринетт снизу вверх, поднимая глаза. — Почему ты ничего не сказала родителям? — Потому что не хотела им лгать, — спокойно отвечает Маринетт, садясь в кресло и начиная стягивать джинсы. Адриан упрямо не смотрит на ее ноги, зная, что тогда его лицо станет еще глупее. Они довольно часто видели друг друга в нижнем белье — специфика работы обязывает модель и дизайнера его одежды работать в различных условиях, включая подобные, но это все еще достаточно неловко для него. К тому же, это лучше, чем пялиться на нее, пока она переодевается. — Не хотела говорить, что иду работать, только придя с работы. — А ты… работала? — Нет, я встречалась с лучшим другом, — отвечает Маринетт, поднимаясь. — И мы немного погуляли, мистер Холмс. У Адриана от этих слов, кажется, переворачивается желудок. Он несколько раз моргает, глядя в пустоту, и пытается смириться с тем, что услышал. Лучший друг, у нее есть лучший друг, и это не Адриан. Теперь у него ничего нет — ни ее любви, ни ее дружбы. И он сам в этом виноват, он должен был ее услышать, должен был открыться ей раньше, объяснить, попросить прощения, сделать хоть что-то, а не отдаляться, потому что слишком страшно открыть свои чувства. Горло начинает болеть от попытки удержать воздух, рвущийся из груди. — Я думал, я твой лучший друг, — еле слышно говорит Адриан и крепче прижимает к себе плюшевый банан. Маринетт на них даже не смотрит. — Адриан, ты не единственный, с кем я общаюсь, — довольно мягко говорит Маринетт, но ее слова все равно причиняют ему такую боль, что у него начинает шуметь в ушах, а перед глазами чуть темнеет. Он больше не может притворяться, не может. Ему нужно узнать правду. — И твой лучший друг, он… ты была с моим отцом? — выдавливает из себя Адриан, поднимая на Маринетт взгляд. Она замирает с полотенцем в руках, останавливается и смотрит ему в глаза, ожидая продолжения. — Вы теперь вместе, ты его любовница? Ну, девушка, то есть… Маринетт морщит лоб и потирает его пальцами, опускаясь к глазам. Очень долгие мгновения она молчит, переваривая его вопрос, а Адриан даже не способен вдохнуть, ожидая ее ответ. — Ты дурак? — медленно спрашивает она, опуская руку. — Адриан, что… да как ты… с чего ты это взял? — Я не знаю! — Адриан взмахивает бананом, но тут же вновь прижимает его к груди. Его обуревают столько эмоций, что он невольно начинает повышать голос, пытаясь сформулировать ответ на ее вопрос: — Вы такие счастливые, ходите, вечно обнимаетесь, чуть ли не целуетесь, а сегодня я слышал, как он звал тебя на свидание! — Он делал что? — Маринетт смотрит на него такими огромными глазами, что он видит в них свое отражение. — Адриан, это была не я! То есть, разговаривал он со мной, но свидание мы обсуждали не наше с ним. — А… — И нет, я тебе не скажу, с кем, разговаривай с ним сам! — Маринетт отворачивается, кидает полотенце в кресло и начинает расплетать волосы чуть дрожащими руками. — Знаешь, я думала, ты пришел извиниться, а вместо этого ты разбрасываешься какими-то глупыми обвинениями. — Я и хотел извиниться! — Адриан подскакивает и хочет сделать к Маринетт шаг, но останавливается, заметив, как поникли ее плечи. — Я хотел, правда, Маринетт, и хочу, просто мне нужно знать, с кем ты была, — его голос буквально срывается на мольбу. Он не понимает, почему для него это так важно, но все внутри него рвется от ощущения собственной ненужности и неважности, раз Маринетт предпочитает его общество кому-то другому, да еще и называет его лучшим другом. — Ну раз тебе это так нужно, — говорит Маринетт бесцветным тоном, на мгновение замирая, но снова с остервенением продолжая расплетаться, — это Кот Нуар. Я была с Котом Нуаром. У Адриана земля уходит из-под ног. — В смысле, с Котом Нуаром?.. — спрашивает он, не слыша собственного голоса. Он не понимает, ничего не понимает и не хочет понимать. Зачем, зачем она ему лжет? Или это ее кто-то обманывает? Что вообще происходит, почему она не может сказать ему правду, разве он просит так много? — В прямом. — Вы что, знакомы? — Адриан тупо моргает, глядя ей в спину. Плечи Маринетт чуть дергаются от раздражения. — Нет, я с незнакомым Котом Нуаром встречалась, — говорит Маринетт и кидает на стол резинки, поворачиваясь к нему. — Это все? Ты закончил свой допрос? Может, я теперь могу сходить в туалет и в душ? — Я-я не понимаю, как ты могла встречаться с Котом Нуаром, где, как, как, почему он тебя не проводил? — Адриан отворачивается и прижимает к глазам игрушку, вдыхая успокаивающий запах духов Маринетт, который от нее исходит. Он ведь не мог так быстро сойти с ума, в самом деле, у него еще было столько планов… — Адриан, — Маринетт внезапно касается его плеча и мягко поворачивает к себе. Она убирает его руки от лица, осторожно гладит, убирая назад волосы и, убедившись, что он смотрит только на нее, делает глубокий вдох. — Я знаю, что это будет непросто понять и принять, но я тебе все же скажу, потому что я очень, очень устала от наших с тобой недомолвок и ссор. А Бражник все равно дает слабину, поэтому не думаю, что это причинит вред… — Ты ведь не можешь быть Котом Нуаром, — шепотом произносит Адриан, уже все понимая и не желая в это верить ни мгновения. — Не могу, — тихо соглашается Маринетт. — Потому что я Ледибаг. — А? — довольно глупо переспрашивает Адриан, смотря на неё во все глаза и не осознавая даже, что вцепился в её руки пальцами. Он не думает, что ей может быть больно, он просто смотрит, потому что не верит, не знает, и, определённо, не уверен, что хочет знать и понимать. Его лучшая подруга была все это время девушкой, в которую он влюблен — и с недавних пор разницы, кто кем был, не было. То есть, сначала он был влюблен в Ледибаг, а Маринетт была его подругой, а теперь он влюблен в Маринетт, и она оказывается Ледибаг. Либо это его жизнь так наказывает, либо это божественное благословение. Адриан пока не разобрался. — Ты Ледибаг? — Ну да, — довольно спокойно соглашается Маринетт и чуть улыбается. — Вообще, нам нельзя об этом рассказывать. И ты первый, кто об этом узнал. И, откровенно говоря, я бы хотела, чтобы первым был Кот Нуар, но ты мне тоже очень и очень дорог, и я устала, что ты считаешь, будто можешь просто меня избегать. Так что, ты остаёшься на ночь, или мне сначала тебя проводить, а потом идти в душ? — она приподнимает брови, и Адриан многозначительно моргает. — Ладно, оставайся, подумай, не торопись, это довольно сложно, я понимаю. Постелишь себе на софе, хорошо? Чистое белье ты знаешь где, одеяло я тебе дам, когда из душа вернусь. Адриан растерянно кивает, но когда Маринетт исчезает в ванной, просто садится, снова прижимает к себе игрушку и упирается взглядом в одну точку. Она Ледибаг. Ледибаг — Маринетт. Ледибаг влюблена в какого-то парня, который ведет себя как мудак и не отвечает взаимностью. Это Маринетт, а значит у Адриана нет шансов. По губам его скользнула растерянная улыбка. Его Леди хотела первому рассказать о себе Коту Нуару. Какая странная и не смешная ирония. Адриан откладывает игрушку и запускает руки в волосы, чуть склоняясь. Он должен ей сказать, раз теперь это не тайна, он так долго этого хотел, мечтал об этом ночами, и вот, теперь… теперь ему так страшно. Ему становится интересно, где она прячет Тикки и почему он ее не видел за время их разговора, если она призналась, но почти сразу отбрасывает от себя эти мысли, потому что они не столь важны, как тот факт, что Ледибаг просила его признаться Маринетт в чувствах. Это даже звучало довольно странно, но она определённо не могла знать, что он и есть Кот Нуар, а даже если и знала, то понятия не имела, что он влюблен в нее, как в Маринетт — даже он сам до определенного момента об этом не знал. Адриан смотрит на дверь ванной, за которой прекратился шум воды, и растерянно моргает. Даже если она влюблена в кого-то другого, он должен ей рассказать. Только вот, с чего начать? С того, что он Кот Нуар и все эти годы она изливала душу однокласснику, или с того, что он по уши был влюблен сначала в нее-Ледибаг, а потом в нее-Маринетт? Все это казалось таким глупым и невероятным, что он не знал, что делать. Сказать сразу? С наскока? И о том и о другом, или лучше по отдельности рассказывать и шокировать ее дважды? Когда Маринетт наконец выходит из душа, он так и не понимает, как ему поступить, и поэтому просто смотрит на нее в упор, пока она поправляет мокрые кончики волос и собирает их в хвост. — А ты точно Ледибаг? — вместо признания спрашивает он, чем зарабатывает тот ее взгляд, который обычно доставался Коту Нуару. — Прости. Просто это сложно осознать. Тебе удавалось скрываться столько лет, и я… — он чуть улыбается. — Ну, знаешь, не могу поверить, что был таким плохим другом и не замечал. — Не вини себя, — мягко отзывается Маринетт, погладив его по волосам, и Адриан поднимает на нее взгляд, когда она садится рядом с ним. — Мне нелегко признаваться в этом, если честно, наверное, не легче, чем тебе принять этот факт. Извини, что вывалила на тебя это так резко. Адриан внезапно вспоминает, что если бы она могла выбирать, она бы выбрала его. Она сама об этом сказала. Может, у него все-таки есть шанс? Как же он надеется, что как Адриан хоть немного ее привлекает, и не только, как друг. Она говорила, что не факт, что под масками они подойдут друг другу, но ведь теперь это не так важно, потому что они знакомы очень и очень долго, целую вечность. Она знает его лучше всех — для нее это важно, он помнит. Он делает глубокий вдох и опускает на свое колено руку, переворачивая ладонью вверх. Маринетт, не колеблясь, опускает свою ладонь в его, и они переплетают пальцы. У него внезапно пересыхает в горле. — Мне нелегко принять этот факт не только потому, что я не замечал ничего прежде, — говорит Адриан, поднимая на Маринетт взгляд. — А потому что знаю тебя еще лучше, чем ты можешь себе представить. И нужно быть слепым, чтобы любить так долго и не понимать… Я, ну, я, вроде как, у меня должны быть ушки, понимаешь, Багибу? — Они у тебя… оу-у, — она внезапно тоже на него смотрит очень внимательно, без прищура, с широко распахнутыми глазами, и когда он уже думает, что это, вероятнее всего, конец всему, она неожиданно улыбается. — Приятно, наконец, познакомиться. Так вот, значит, как выглядит твоя коробка от дождя. — Что-то вроде того, — смущенно соглашается он, крепче сжимая ее руку, и тоже выдавливает из себя улыбку. — То есть, когда я сказала тебе сразу пойти к девушке, которая тебе нравится, ты пришел ко мне, потому что… оу, — Маринетт чуть приподнимает брови и отворачивается, не выпуская его ладони. Он совершенно точно не понимает, что у нее на уме в этот момент, и не может даже догадываться, потому что она упирается глазами в пол и упорно на него не смотрит. Он настолько плох? Все дело в том, что он Адриан? Может, ему не стоило признаваться? — Знаешь, это весьма забавно. Потому что когда я говорила о парне, которого давно люблю, я тоже имела в виду тебя. Адриан хорошо слышит, что она говорит и даже кивает в знак того, что понимает, но, на самом деле, до него не до конца доходит смысл слов. Он вообще будто бы перестает существовать: звук выключается, мир сжимается, а пустота внутри такая гулкая, что он слышит эхо собственных мыслей. Всего несколько секунд — а затем краски этого мира снова взрываются у него перед глазами, остро отзываясь в груди. Маринетт его любит. Ледибаг его любит. Две самые важные, самые любимые и близкие девушки в его жизни — оказались одной, и она его любит в ответ. Все это время они искали друг друга, все это время их чувства, их сомнения — то, что тянуло их к тем, кого они, как предполагалось, любить не могли, были лишь подспудным знанием о том, кем они являются. Адриан боялся, что не сможет быть с Маринетт, потому что ему будет не хватать Ледибаг, но теперь в этом страхе нет никакого смысла. — Я тебя десять лет люблю, — издает еле слышный смешок Адриан, чувствуя острую жалость по потерянному времени. — А ты меня. Десять лет, мы могли бы быть вместе десять лет… Это не смешно. — Нет, не смешно, — легко соглашается Маринетт и оборачивается на него, снова легонько улыбаясь. — Но если бы мы признались раньше, может, ничего бы не получилось. Я тогда не воспринимала Нуара всерьез, и только спустя время он стал мне близким другом, а тебя, я уверена, Маринетт стала интересовать не так давно. Мы смогли стать намного ближе друг другу, чем могли тогда. — И теперь нам не придется уезжать в Китай, — неловко отшучивается Адриан, и Маринетт в это мгновение кажется ему самым прекрасным существом во всей вселенной — с ее яркими, сияющими глазами, с ее улыбкой, с ее искренностью, с тем, как она принимает его, как она его любит, как она с ним открыта и как легко отдает ему свое сердце даже после всего произошедшего, после всех обвинений. Он очень сильно ее любит, а теперь — еще больше, хотя эта любовь разрывает его на части от того, какая она огромная. Адриан уже открывает рот, чтобы признаться ей во всем, как вдруг она подается чуть в сторону, раскачиваясь на софе, и смущенно отводит взгляд. — Та-ак… ты знаешь, что по прогнозам в Италии на ближайшие дни дожди? — спрашивает она странным, взволнованным голосом, и Адриан понимает ее еще до того, как она продолжит. — Правда? — он чуть улыбается ей в ответ, и Маринетт кивает с серьезным видом. — Тогда, может, ты позволишь одному бродячему коту сегодня остаться дома? — Конечно, вдруг дожди с Италии дойдут и до Парижа, — тихо говорит Маринетт чуть дрожащим от чувств голосом, и он осторожно обнимает ее за плечи, пытаясь набраться смелости, чтобы попросить ее о поцелуе, чтобы коснуться губами не только ее волос, влажных и пахнущих так знакомо, что у него щемит душу. — И даже если не дойдут. Маринетт решает этот вопрос за него, снова. Она приподнимает голову, смотрит в глаза, нежно касается ладонью его щеки и склоняется, ласково касаясь его губ губами. Так спокойно и нежно, так правильно, так необходимо, что он чувствует себя так, будто действительно вернулся домой.

***