Часть 1
11 декабря 2021 г., 19:14
Не было, наверное, ни единой живой души, которая не знала бы человека по имени Джей — для чужих, и Хосок — для своих людей. Это был пират со своими устоями, принципами и законами, чтивший всё пиратское сообщество и игнорирующий, а в некоторые моменты и вовсе ненавидящий Королевскую знать.
Его корабль, под причудливым и весьма странным названием «Fortune and Hope» бороздил воды от Карибского до Баренцева моря. Во всех уголках света, отмеченных на тряпичной карте с жухлыми и истертыми названиями, Хосок успел побывать за свои неполные двадцать шесть лет со своей верной командой, состоящей из тридцати человек и ещё парочки так, на подмостках, выкупленных рабов за бутылку рома в каком-то пропитом и грязном кабаке.
Там же он и проводил свои редкие вечера в компании пьяных рож и весьма несимпатичных, но беспринципных дам. Всё-таки, иногда нужно было отводить свою душу, чувствовать землю под ногами и забыть хотя бы на мгновение о бушующих волнах и внезапных штормах, грозящих каждый раз потопить его Надежду, отправив её во владения Кракена.
В один из таких вечеров, плавно перетекающий в ночь, Хосок со своей командой заваливается к своему давнему другу в тухлое местечко под названием «Жемчужина власти», так сильно полюбившееся его холодному сердцу. От блеска в этом заведении только одно название, так что приходилось порой силой отвоевывать себе место возле бара, стаскивая вдрызг пьяных мужиков с бочек, имитирующих что-то наподобие стула. Заказав себе кружку крепкого, Чон снимает со своей головы треуголку, откидывая её на деревянную и обхарканную поверхность стола, оставаясь в одной только красной бандане. Устало размяв шею, Хосок забирает своё пойло и в два глотка осушает половину, чувствуя приятную слабость в теле и легкое покачивание. Прямо как на корабле.
Джей выходил в море столько, сколько себя вообще помнил. Его отец был весьма уважаемым пиратом (в их кругах, конечно), от того и принял решение посвятить своего сына в эту нелегкую жизнь отшельников, бандитов и беглецов. Хосока особо никто не спрашивал, поэтому приходилось с пяти лет подниматься, буквально, с колен, надраивая палубу в качестве юнга, до звания капитана корабля, доставшегося, можно сказать, в наследство. Хуевое, нужно отметить, наследство, потому что пришлось долгие годы заново собирать команду, которая в нужный момент смогла бы прикрыть спину своего капитана, а не разбежаться по сторонам, как стадо помойных крыс; и отремонтировать само судно, которое, за столько лет скитаний по морям, больше было похоже на дырявое корыто. Всё же лучше, чем ничего.
— Этот старый хрен опять устраивает бал в своем замке, тьфу, — сплевывает седой старик — владелец кабака — куда-то на пол, стоя за барной стойкой. Он протирает деревянные кружки грязной тряпкой, время от времени харкая в них, чтобы смочить. От этого вида тошнит сильнее, чем от морской болезни.
— Их королевство чахнет в нищете, а король решил созвать всю свиту, чтобы просто ужраться и поплясать по официальной причине? Гадство, — Хосок отставляет свою кружку с недопитым пивом, явно не желавший делать больше и глотка из неё. К их беседе подтягивается ещё парочка зевак, решивших, что сейчас — просто наилучшая возможность обмыть косточки этому недоумку Королю. Все люди, жившие в их землях, ненавидели его, называя словами похуже, чем тех же самых морских гадов, обитающих среди живых людей. Хосок отвлекает себя этими разговорами, вспоминая, какой вообще по счету раз устраиваются празднования, пока до его чуткого слуха не доносится скрипучий и прокуренный голос одной тучной женщины. Ей посчастливилось узнать у свояченицы сестры двоюродного брата одного из кузенов служащего придворного народа о необычном явлении, которое Король показывает только во время светских вечеров. Под словом «явления» Чон ясно начал думать о гаданиях и предсказаниях на картах таро, коими всегда промышляют здешние цыганки, и даже удивляется, как таких людей пропустили в знать, но, как оказалось, ошибается.
— Его Мин Юнги кличут. Страшный, щуплый паренек, не знаю даже, где его отыскали среди всех служителей королевского оркестра, но до чего виртуозно он играет на рояле… Люди сравнивают его мелодии с плавным течением реки, будь он не ладен, пальцами по клавишам скользит, будто не играет, а точно плывёт. Говорят, его музыку нужно просто один раз услышать, чтобы она смогла засесть прямо на глубину истлевших и истерзанных сердец любого слушателя… А ещё… — хочет продолжить женщина, но, сделав затяжку вонючей табачной самокрутки, заходится сильным кашлем. Хосок учтиво предлагает ей кружку недопитого им же пива, и дама сразу выпивает её, даже не удосужившись поблагодарить своего спасителя. Вообще, слова благодарности редко слышатся из уст таких падших людей, может быть, Чон сможет пересчитать все по пальцам левой руки своего помощника Джереми. А у него их, между прочим, осталось всего три.
Хосок заинтересован. За последний год бесконечных плаваний ничто так не могло воодушевить его, как рассказ о неизвестном парне, прислуживающем в их королевстве в роли пианиста, и то неизвестно: быль это или просто приукрашенная история одного из придворных, чтобы показать, насколько их балы ценятся среди знати. Вряд ли их, конечно, можно заинтересовать обычной игрой на музыкальном инструменте, но раз уж тот такой виртуоз…
Джей хочет встретиться с ним. Не слышал и не видел его ни разу в своей жизни, но он хочет этого. Да и это, наверное, одна из черт любого пирата: искать то, о чем люди слагают легенды и передают друг другу через поколения, что, в конце концов уже и непонятно, может, это вообще выдуманная какой-то сердобольной женщиной сказка о сокровищах, чтобы скорее убаюкать своих детей. Но Хосок на такие легенды падок, да и его пиратское чутье дает знать, что именно в этом направлении ему нужно двигаться. Именно это поможет ему собрать силы для новых приключений.
***
Юнги играет до онемевших и сводящих кончиков пальцев. Подушечки мягко касаются черно-белых клавиш, извлекая с их помощью звук, который разносится по всему бальному залу. Он не отходит от красивого, белого рояля уже пятый час, но никто и не думает давать ему отдых. Наоборот, преподаватель пристально следит за его руками и, если Мин делает ошибку ввиду собственной усталости, отхлестывает его длинной, деревянной линейкой по пальцам. Не сказать, что Юн привык к этому (объективно, к этому никогда не привыкнешь), но ему хватает самообладания, чтобы просто продолжить играть композицию, которую он сам же подготовил для выступления. Потому что знает, что, если покажет свой характер — получит ещё сильнее, и точно не безобидной линейкой. Парень еле ощутимо вздрагивает, вспоминая свое детство, проведённое в стенах этого замка. Мать, будучи обычной прачкой, нагуляла его от какого-то пажа, являя свету нежеланного ребёнка. Нужно сказать, что к ней он ненависти за свое существование не чувствовал, понимая, что в такое время отказ женщины не значит ничего. И даже когда его, только новорожденного, отняли у роженицы, не прониклись её криками и мольбой оставить ребёнка. Всё это маленький Мин узнал от одной служанки, старожилы этого места, увидевшей не одно поколение рожденных и отнятых детей. Верить ей полностью нельзя, ведь она прослыла как известная выдумщица и сплетница, и, если бы Юнги своими глазами не наблюдал похожие случаи, то и не принял бы её слова всерьёз. — На сегодня хватит, — учитель захлопывает створку рояля, грозясь придавить пальцы парня, между прочим, его главный инструмент! На запястья защелкиваются кандалы, которые больно натирают и так израненную тяжелым железом кожу. Эта мера слишком жестокая, тем более по отношению к нему, музыканту! И, наверное, Юнги сам виноват в этом: если бы не несколько попыток побега, то к нему бы относились снисходительнее. Его комната, абсолютно не обрамленная богатством, и хоть каким-то уютом, встречает блондина еле тусклым светом, проникающим через окошко с некогда красивым, но безжалостно выцветшим витражом. Перед закрытием двери с него снимают металлическую ношу и всучивают плошку супа с зачерствевшим куском хлеба. Поздний ужин. Сидя в потёмках с почти прогоревшей до основания фитиля свечой, Юнги пишет на пожелтевших листах бумаги новую композицию, пришедшую ему в голову благодаря сегодняшним воспоминаниям о детстве. Оно болезненное, полное лишений и унижений, но именно благодаря этому Мин смог воспитать в себе, какой-никакой, но характер, нежели как те дружки принца, которые за лишнюю порцию похлебки готовы задницу облизать чуть ли не самому королю. И это даже не в образном смысле. Когда-то и он был приближен к юному принцу, играя роль его лучшего друга, которого, в случае какой-то проделки титулованного мальца, наказывали розгами. Странная мера воспитания, но уже тогда сердце принца сковал ледяной замок, поэтому болезненные стоны и муки его, вроде как, приятеля абсолютно не терзали душу. А Юнги помнит каждый взмах плетью, ставивший отметку на его детском теле яркими кровоподтеками и дальнейшими шрамами, и воспоминания эти продолжает хранить, чтобы в будущем, если подвернется удача — отомстить. А пока что ему остается только задуть остаток от парафиновой свечи и лечь на свою койку, укутавшись старой верюгой. Завтра тяжелый день, всё же, столько людей приедут с самых окраин королевства, чтобы послушать его игру.***
Хосок любил нападать неожиданно. У него не было четко выверенного плана и уж тем более здравого смысла, от чего команда, по меньшей мере, из сотни, отчаянных пиратов была в водах Барбадоса уже к полудню. Попойка, случившаяся в том заклятом баре несколько дней назад, побудила его, всё же напасть на королевство с явным желанием увидеть того самого парня, по которому слагала легенды та женщина. Да и набрать команду из кучки таких же помешанных на насилии и богатстве людей было для Джея плёвым делом. Поживиться и озолотиться хочет каждый, тем более, если такая возможность появляется у них благодаря грабежу из казны того, кто эти самые денежки из их карманов себе и присваивает. Забирают своё, можно так сказать. Информацию о ближайшем бале было достать не трудно: о нем трубили буквально на каждом шагу. Именно поэтому, занятая скорым торжеством, толпа придворных и дворцовая стража, смогла пропустить из виду внушаемых размеров корабль прямо в свою бухту. «Надежда» разворачивается в крутом бейдевинде и идет на сближение с одним из гостевых кораблей. Королевский фрегат из дорогого, даже по меркам знати, дуба первого сорта, с гальюнной золотой фигурой дивы, и такими же золотыми колоннами в виде аполлонов, держащих верхнюю часть палубы на своих плечах, заставил корабль Хосока спрятаться в его тени. Он, конечно, не шел ни в какое сравнение с дряхлым и наполовину развалившимся судном Чона, так обожаемо починенным его квартмейстером, но и менять своё детище на вычурную красоту Капитан не имел никакого желания. Хотя перспектива украсть корабль со всем его содержимым сладостно растекалась в мыслях Джея, как выпитый вчера ром по горлу. Как-нибудь в другой раз, сейчас же шлюпки уже были спущены на воду, и вся команда была наготове скорее ринуться в бой и отвоевать своё. Чон, как никто другой, лихо поддерживал их желание. Убрав свою абордажную саблю за пояс, Хосок направил команду вперед.***
Юнги позволяет поправить на себе расшитый кафтан, так предусмотрительно подшитый в районе запястья на ¾, чтобы не мешало ему свободно чувствовать себя при игре на рояле. Блондин с ненавистью смотрит на свои посиневшие руки с почти зажившими ранами от натирания проклятыми кандалами, и про себя молится, чтобы не окунуться лицом в грязь на сегодняшнем выступлении. Десятки новых лиц увидят его сегодня и, что самое главное — услышат его игру, отточенную в том же самом бальном зале под вечными пытками и наказаниями. Возможно, кто-то из этих безликих напудренных шутов и правда сможет проникнуться, почувствовать всю его боль, пропустить её через себя, получив истинное наслаждение, смешанное с горестью, от прослушивания симфонии. Но реальность жестока и, скорее всего, уже на десятой минуте о нём забудут, и кучка придворных уйдёт в пляс под малиновый ликер и грустную мелодию белого рояля. Но Мин не тревожится, ведь он будет заниматься любимым делом в этот момент, и никто не посмеет ударить его линейкой, сбив весь настрой празднества. Украшенная зала с вечно снующими туда-сюда слугами заставляет Юнги нервно передернуться. Его буквально тошнит от всей этой вычурности и богатства, так яростно лезущего из всех щелей: даже салфетки, об которые люди будут вытирать свои испачканные рты после еды, и то вышиты чистейшими золотыми нитями. Но, ставший родным, рояль, стоящий возле одной из стен с огромным окном от потолка до пола, и красными вельветовыми шторами, помогает прийти ему в чувства. Уместившись на банкетке, парень со спокойной душой проводит по клавишам пальцами, смахивая с них несуществующую пыль. За его спиной стоит один из служителей почётной охраны, готовый в любую секунду пресечь попытку побега пианиста, если тот её, конечно, надумает. Но не в этот раз. После нескольких таких рывков и дальнейших мучений Юнги оставил уже всякую надежду на спасение. Ему приходится только играть свою заученную мелодию до конца жизни, пока не заменит кто-то талантливее. Грустная баллада о музыканте, коих этот свет слышал сотни, и услышит столько же. Просторный зал наполняется гостями. Мин, размяв пальцы, начинает играть что-то совсем отвлеченное из репертуара предшественников. Его лисьи глаза блуждают по комнате, от чего через какое-то время в них появляется рябь и явное желание прикрыть веки. Слишком ярко, слишком богато, просто слишком много всего. Черно-белые клавиши привлекают его взор гораздо больше, нежели люди в дорогущих нарядах.***
Проходит, по меньшей мере, несколько часов с начала празднования. Юнги уже устал отбиваться от нападок подвыпивших дам и их кавалеров с просьбой сыграть что-то «веселенькое». Но грозный взгляд преподавателя, который помогает Мину отыгрывать партии до конца без перерывов, ясно дает понять, что, если он продолжит играть похоронные мотивы — после бала ему несдобровать. Вздохнув, парень меняет положение ноги на педали и уже собирается оглушить весь зал заводной симфонией, как вдруг главные двери залы отворяются, с силой ударяясь массивными ручками о стены, разве что не оставляя в них пробоины. — Ну что, королевские собаки, почему остановили танцы?! — вальяжно проходя в комнату, перед застывшими и обомлевшими вельможами, во всей своей грязной красоте предстают пираты. И Юнги уверен, что это именно они, потому что вряд ли королевский бал так быстро решили реорганизовать в вечерний маскарад. Да и испачканные в бордовой крови сабли в руках неизвестных разбойников ясно дают понять, что они сюда не ради танцев и светских бесед явились. Как и у любого другого человека, в голове Юнги мелькает только одна мысль: «бежать». Он разворачивается на сто восемьдесят градусов на своей банкетке и уже собирается дать дёру, как вдруг на запястье щелкает одно ушко наручника, а второе обхватывает деревянную опору крышки рояля. Подняв взгляд вверх, Мин натыкается на неприятную ухмылку стражника, которого любил выводить из себя всякий раз, когда пребывал в дурном настроении. И сейчас это сыграло с ним злую шутку. Буквально выплюнув гадости в лицо грубого мужчины, худой паренек пытается освободиться, но разве сможет он совладать с тяжелой крышкой величественного музыкального инструмента. У пиратов есть свои законы и устои. И один из них: каждый имеет равные права собственности на добычу команды. И в данный момент Джей даёт им право насладиться временем награбить столько, сколько каждый вообще способен унести. Он предполагал, что все те стражники, которыми будут снабжены этажи королевского замка — просто кучка крыс, готовые спасать свои отожравшиеся задницы от гибели, и был неприятно удивлен, когда те буквально в ногах у него валялись, прося помиловать их и не быть прирезанными пиратскими саблями. Нет, была парочка смельчаков, резво бросившихся в бой, только завидев чужаков в их владениях, но они были быстро омертвлены абордажными мушкетами. В зале творится хаос. Хосок наслаждается им, вкушая, наконец, давно потерянное чувство приключений и опасности. Было безрассудно лезть в пристанище короля, снабженное сотнями стражников, но кто не рискует — тот не пьет ром! Тем более, в кромешной панике ему удалось выцепить бутылочку бурбона, и спрятать за пазуху, пока его команда наживалась людскими страхами и богатством. Пираты, хоть и люди чести, но абсолютно не той, о которой говорят в светском обществе. Они не пьют чай из чашечек и не напудривают парики перед выходом. Пираты — это морские преступники, грабящие всё, что находится на их пути. Еда, алкоголь, фурнитура с дорогой мебели — всё становится их награбленным достоянием. Насилие начинает процветать в этом месте за считанные десятки минут, и Чон счастлив, что смог утолить голод от похождений своей команды. Но не столько за золотом и красивыми женщинами прибыл сюда Хосок. Обступая лужи бардовой крови, боясь запачкать свои сапоги с широкими голенищами, Джей пробирается к противоположному концу зала, где находился чудесный, белый рояль. Уже не белый, нужно сказать, потому что кто-то из его команды успел окропить инструмент кровью одного из вельмож. С брезгливостью скинув с рояля примкнутое к нему тело, Хосок находит того, за кем изначально пришел. И правда: щуплый мальчишка, едва достающий макушкой до его подбородка, точно такой же, каким его себе представлял Капитан по рассказам из бара. Он осматривает музыканта, не понимая, почему тот не бежит от него, а потом слышит звон металлической цепи. Как жаль, мальчишку явно оставляли на верную смерть. И как же жаль, что эта участь постигла, почти что, всю свиту, находящуюся в этом зале, кроме него. Юнги не боится. Или делает вид, что не боится. Его руки сжаты в плотные кулаки и брови сведены к переносице, всем своим грозным видом говоря, что ему все равно на то, что с ним случится. Если его ожидает смерть — что же, пусть будет так. Если возьмут в плен — ха, никакой разницы от нахождения в замке или в трюме корабля пиратов он не почувствует. Так, почему же он зажмуривается, когда неизвестный пират заводит над ним саблю…? Но Юнги не чувствует боли, наоборот, только ощущение свободы из пут. Он резко открывает глаза, осматривается, находя себя в добром здравии, разве что теперь он не прикован наручниками к роялю. Почти что с благодарностью он смотрит на освободившего его пирата, как тот вдруг гаденько улыбается и хватает его за плечо, подталкивая к выходу из, некогда красивого, тронного зала. — Ну что, теперь пришел твой черед играть для меня.***
Сидя, на удивление, в достаточно уютном трюме пиратского корабля, Юнги смутно представляет, что его ждет дальше. Да и с тех пор, как они отчалили от Барбадоса, оставив после себя пенящуюся кильватерную струю корабля, прошло уже несколько часов. Пусть он и являлся пленником, но его мало кто удосуживался проведать, в отличие от нескольких женщин, закованных в кандалы в соседнем трюме, к которым с завидной частотой захаживали опьяневшие пираты. Блондин пытался не слушать, огородиться от вида насилия, но до чуткого музыкального слуха всякий раз доносились мольбы о помощи. Себе бы постараться помочь… К счастью самого Мина, его даже кормят здесь и дают напиться пресной воды. Юнги знакомится с несколькими пиратами, слишком дружелюбными на его взгляд, но от общения с ними не отказывается. Так, он узнает, на каком корабле именно находится и имя Капитана, который, оказывается, и освободил его из кандалов. Правда, потом сам же и посадил в это подобие тюрьмы, но об этом Мин думает в последнюю очередь. Они же и говорят, что вскоре Капитан спустится к нему, чтобы поговорить, и лучше бы мальчишке держать язык за зубами, а то сам на себя беду накличет. Юнги играть прилежного пленника не хочет, но узнать, что же нужно этому безумцу, сумевшему ограбить целый замок во время празднества — хочется.***
Тяжелые шаги по обветшалой лестнице, ведущей сюда, в трюм, Мин слышит задолго до того, как перед ним оказывается сам их владелец. При свете керосиновой лампы он теперь может разглядеть лицо своего спасителя-заточителя. И первым в глаза бросается шрам, идущий от начала правой брови по переносице к левой щеке. Неприятное зрелище, но у самого Юнги шрамов оказывается не меньше. Чего только стоят его незажившие запястья. Мальчишка выжидает, пока Капитан корабля зайдет в его владения. Можно ли так говорить о месте, где Юн находится без собственного желания — он не знает, поэтому просто молчит и рассматривает пирата. При тусклом освещении лицо его нежелательного собеседника удлиняется, становится таким расслабленным, будто не он совсем недавно дал отмашку своей команде на убийства и грабеж. Да и его одежда: обычная рубашка и атласные штаны не выдавали в нем коварного пирата, у которого руки по локоть в крови. Или же Юнги просто мало знает о пиратах. — Я не сделаю тебе больно, — выдыхает мужчина, усаживаясь перед расположившимся на полу блондином на корточки. Он рукой тянется к лицу парнишки, немного грубо цепляя его подбородок своими длинными пальцами, рассматривая его личико, как какую-то вещь. Хотя, именно вещью Юнги и является сейчас. Возможно, его продадут, а может, на потехе команды, заставят перешагнуть через борт на съедение акулам. Но точно не посчитают отдельной личностью, у которой есть хоть какие-то права. — Что вам от меня нужно? — хмурится мальчишка, решаясь, всё же, подать голос. Он не рыпается, как и советовали пираты, просто позволяет осматривать себя. Брови Джея ползут вверх, ведь он наивно полагал, что музыкант будет несговорчив. Что же, так даже лучше. — Ничего такого, что ты успел представить, пока мои любезные пираты развлекались на твоих глазах. Но ты успел прослыть в наших кругах, как известный музыкант, чья музыка заставляет людей забыться на мгновение ото всей суеты и расслабиться, отдаться чувствам и эмоциям. — Спокойно и вкрадчиво объясняет Хосок, наблюдая, как от его слов блондин заметно разомлевает. И то ли от комплиментов, то ли от обещания собственной неприкосновенности. — Ну? И что с того? — Юнги всё еще с опаской смотрит на Капитана, но подмечает, что, как такового, страха он не чувствует. Может, сказалось столько лет жизни в замке с отношением хуже, чем к помойным крысам, а может просто тон пирата вселяет доверие. Довольно странно, ведь во все времена пираты несли за собой только разрушения и войну. — Не пойми меня неправильно, но, мне бы хотелось, чтобы ты стал моим личным музыкантом. Обещаю, что ни один член моей команды не посмеет притронуться к тебе, да и дальнейшее твое нахождение здесь впредь будет достаточно безопасным. Если никто не нападет на нас, конечно, — добавляет последнюю фразу Хосок и смеётся, нарушая личную тишину этого места. Юнги слабо верит в это, но, рассудив, что ему ничего больше и не остается, кроме как самолично попроситься за борт — просто кивает.***
Юнги забирается на шканцы, устремляя свой взгляд куда-то далеко вперед. Солнце медленно скрывается за горизонтом и на корабль опускается мрак. Кое-где на палубе загораются керосиновые лампы, а за ними доносятся голоса уже знакомых ему членов команды. Кажется, он провел на корабле, по меньшей мере, полгода, но ощущения от пребывания на палубе до сих пор заставляет его изредка задерживать дыхание и наслаждаться соленым запахом океана. С тех пор, как он согласился стать личным музыкантом Джея, вся его жизнь, состоящая из вечных уроков и порок, перевернулась. День изо дня он видит простирающуюся перед ними гладь воды с редкими островками суши, на которые, к слову, он не имеет ни малейшего желания сходить. Он нередко помогает юнгам и заключенным; драит палубу наряду с пиратами низшего ранга и делит камбуз на пару с коком. Но, единственное, что так и осталось неизменным — его любовь к музыке. Каждый вечер, (кроме субботы, потому что у Мина — заслуженный выходной) он играет на пианино, сидя в капитанской каюте, пока сам Капитан наслаждается его игрой. Лежа в своей койке, Хосок обычно просматривает карты сокровищ, выкупленные у продавцов на рынках, куда они любят наведываться, чтобы скинуть награбленное, под медленную симфонию Юнги его собственного сочинения. — Ты чего в одной рубашке сидишь? — из люка появляется Хосок, который ловко запрыгивает на дощатый пол рядом с Юнги. На его плечах сразу оказывается пиратский камзол, а талию оплетает сильная мужская рука. Сейчас они ведут курс на Порт-Ройял, где по, опять же, слухам, находится небывалое количество сокровищ. Джею на это, на самом деле, как-то наплевать, ведь свое главное сокровище он уже нашел. — Решил освежиться. Сегодня твои пираты разбомбили весь камбуз, нам нужно пополнить продовольствие где-нибудь, — устало отвечает блондин, облокачиваясь на своего партнера. В его глазах отражается свет полной луны, очаровывая своим отблеском, словно та самая пресловутая путеводная звезда, сопровождающая пиратов в дальних плаваниях. Хосок на это ничего не отвечает, только целует возлюбленного его сердцу музыканта в пересохшие губы. Сидя вместе на верхней палубе и деля этот редкий момент спокойствия на двоих, отважный Капитан Джей — для чужих, и Хосок — для своих, даже если ему будет суждено погибнуть где-то в бескрайних водах, согласится утонуть только в бездонных глазах своего Юнги.
