На израненной спине я оставлю поцелуи

Кончиками пальцев я касался твоих рук, пытаясь как бы ненароком не сломать. Именно так ты выглядел: словно хрустальная чаша. Надави и даст трещину от основания до самых краев. И внутри ты, собственно, был в точности как переполненная чаша, из которой никак не может перестать литься вода. — Так дай же мне испить из этой чаши. Сиплые стоны Скарамуша бились об стены и раздавались гулким эхом в ушах. Предвестник, безусловно, назвал бы это бесстыдством и закрыл бы свой рот руками, однако. однако не может. — Где мои руки? — Еле слышно, словно в полудреме, спросил Скарамуш. Казуха на секунду прервался, будто совсем не ожидая услышать подобного вопроса. На деле это очевидно: Скарамуш не может не спросить о таком. Как и Казуха не мог не ожидать очевидного. Однако ответа заранее подготовить не удосужился, а все потому, что в такой ситуации лучше промолчать вовсе. Лучше оттянуть этот момент, как можно дольше, позволить насладиться обжигающим дыханием на шее, позволить почувствовать чужие пальцы на затылке. Момент, когда тонущий разум Скарамуша пойдёт на дно окончательно. Каэдэхара так и поступил: проглотил застрявший ком в горле и потянулся к чужим губам. А чужие ли они? Нет, вовсе нет. Казуха бы не посмел назвать эти губы чужими, как и не позволил бы им охолодеть. Не позволил бы умереть своему мужчине, который так яро рвался в очевидно заведомо проигрышный бой. — Казуха... — из уст Скарамуша слышатся жалобная мольба. Жалобная мольба вперемешку с нескончаемыми стонами. Хотя, если прислушаться, то можно назвать это синонимами. Скарамуш всегда трепетно относился к своему виду, особенно во время секса. Когда-то ему было до жути важно показать себя в качестве доминанта, даже будучи прижатым к стене. В голове Казухи сражались две стороны: добродушная и ласковая, которая каким-то чудесным образом сумела выжить в этом царстве тьмы. И, собственно, вторая: грязная, развратная. Та, которая восседала на троне, та сторона Казухи, которая большую часть его жизни таилась в тени, за металлической решеткой, лишь бы не проявила себя. Хотя бы рядом с ним. Однако она сорвалась с цепи и, будучи необузданной, принялась причинять родным боль. — Ты правда думал уйти от меня просто так? — Голос Каузхи дрожал в преддверии награды, которая так давно искушала плоть, душу и помутневший разум. — Нет, Казуха, я бы.. я бы не ушел от тебя, правда. — Скарамушу хотелось кричать это во весь голос, однако не мог. У него попросту не было столько сил. Не было сил повысить голос, даже смысла пытаться нет. — Пожалуйста! Я прошу тебя, сними повязку с моих глаз. Почему некогда свирепый и грубый Скарамуш, шестой из десяти лучших, десяти недосягаемых по силе и рвению Предвестников, и так распинается перед ним? Почему так хочется отдаться в его руки полностью и без сожалений? Почему так хочется поддаться искушению и вопить во всё горло, только лишь бы… Лишь бы избавиться от мыслей, что так навязчиво бьются об черепную коробку. Что так яро просят не забывать о них. Прошу, пожалуйста, я не хочу их слышать, думалось Скарамушу. То ли Казуха шептал на ухо настолько дикие и отвратные вещи, то ли шестой Предвестник сошел с ума. И, о Боги, как же ему в действительности хотелось сойти с ума! — Прошу, Казуха, развяжи меня. Каэдэхара и рад бы, только вот есть одна загвоздка: нечего. — Милый, я не завязывал твои руки, — вырвался печальный вздох с губ Казухи. — Нечего развязывать, Скарамуш. Нечего развязывать, милый, смирись с этим. нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет Скарамуш извивался, словно в агонии. Жадно глотая воздух, которого так не хватало в помещении. Мужчина не мог дышать. Казуха схватился за острый подбородок своего партнера, который сейчас больше походил на жертву. На израненную жертву. Куклу, замотанную в бинты, из-под которых виднеется засохшая кровь. — Здесь так душно. — издался легкий хрип с надломленных и искусанных губ Скарамуша. Я знаю, потерпи немного, хотел сказать Казуха. Душе Казухи в действительности хотелось зрелищ. Хотелось рвать и метать, хотелось кричать и бить, хотелось разорвать тело и душу Скарамуша в клочья, однако так и не сумел. Ибо сердцу хотелось обнять эту поломанную и растоптанную куклу, над которой так бесчеловечно издевались. Которую так бесчеловечно убили. Казуха не монстр и не чудовище, чтобы добивать и так вдребезги разбитого и беспомощного. Казуха не монстр и не чудовище, однако в это уже давно не верилось самому Каэдэхаре. В действительности. чем он сейчас отличается от демона, что с неадекватным наслаждением измывается над раненным телом.? Казуха в действительности не хочет говорить правду. Он мысленно метался из сторону в сторону, пока неистово вбивался в хрупкое тело Скарамуша, наседая всем телом. Казуха всеми фибрами хотел избавиться от мыслей, которые преследуют его каждый раз, стоит только притронуться к прикованному к постели человеку. Стоит только подумать, насколько приятно слышать как ломается позвоночник в этом некогда сильном теле. Стоит только вспомнить как хрипит и извивается его некогда любимый и дорогой Скарамуш. Честно признаться — Казуха никогда не сможет утолить ту жажду и боль внутри. Казуха никогда не сможет простить Скарамуша, не сможет простить и почившего друга. Не сможет, не захочет, не позволит. Не позволит Скарамушу уйти так же, как когда-то ушел Томо. — Тебе не стоило кидаться в бой с этой женщиной, Скарамуш, — томный и успокаивающим голосом изрек Каэдэхара, мягко поглаживая по волосам, — не стоило. Вот что от тебя осталось, милый. Теперь я могу довольствоваться только лишь половиной твоего тела. Казуха и вправду наслаждался. Как бы не было больно и душераздирающе смотреть на тело Скарамуша, Казуха старался забыться. Старался забыться и раствориться в стонах, хрипах и в горьких слезах своего любимого. Любимого, который пусть больше никогда и не встанет на ноги, пусть больше никогда не дотронется своими тонкими и изящными пальцами щек Казухи. Пусть больше никогда сам Казуха не взглянет в эти чарующие глаза Скарамуша, что когда-то одурманивали, про которые когда-то Каэдэхара писал изящные стихи. Казуха делает последний толчок и прислоняется к чужой груди, обрывисто простонав. Руки Казухи ложатся на тонкую шею Скарамуша. Это была последняя ночь, когда Каэдэхара мог услышать свое имя из уст любимого, и одарить его сотнями поцелуев. Это была ночь, когда Каэдэхара насладился последним вздохом своего возлюбленного.