Всему вопреки: пройти сквозь мрак.

Голландия, Амстердам, аэропорт «Схипхол», 2 дня спустя.

Солнце, изрядно утомившись от дневной суеты, повисло у самого горизонта, отдавая миру последнюю яркость. Оно застыло на тонкой грани между небом и землёй огромным диском потемневшего золота. Его свет уже не слепил, а стекал на землю густым, остывающим мёдом. Казалось, это уже не свет, а тягучий сироп, заливающий всё вокруг и окутывающий мир налётом странной замедленности и чуть тревожной умиротворенности. Созревший день неудержимо выдыхался, но уходил лениво, неохотно, цепляясь за край мира остатками меркнущего пожара. Длинные взлётные полосы, ещё мокрые после недавнего ливня, превратились в мутные почерневшие зеркала. Они отражали пылающий небосвод, дробя его на тысячи маслянистых бликов, по которым то и дело пробегала рябь от садящихся или взлетающих крылатых машин. Небо над аэропортом красила нежность сиреневых и лавандовых тонов. Причудливо закрученные облака, местами наслоившиеся друг на друга, подпаленные гаснущим закатом по краям, застыли в вышине неподвижными сказочными островами. Мягкое, рассеянное сияние вечера лилось сквозь стеклянные потолки терминала Схипхола, смешивалось с холодным блеском полированных полов и превращало залы в подобие спокойной водной глади огромного озера. На его дрожащей поверхности бесплотными тенями скользили размытые отражения сотен людей. Мия сидела за столиком внутреннего кафе у панорамного окна. Воздух обнимал приятной прохладой. Едва уловимые струйки сквозняка от кондиционеров растекались с оголенных плеч вдоль хрупкой спины и легко ныряли в разрез длинного тонкого платья, остужая нагретое тело. Шатенка судорожно сжимала в руках чашку с остывающим кофе, чтобы не думать о проблемах, распирающих стенки головы своим количеством, и сосредоточенно наблюдала. Её живой, цепкий взгляд плёлся за фигурами по пятам, фиксируя любые броские детали. Эта вовлеченность помогала девушке удержаться за реальность здесь и сейчас, не позволяя тревоге поглотить разум. «Слева мельтешат деловые костюмы. Острые, сосредоточенные лица, приросшие к экранам гаджетов. Пальцы, легко порхающие по сенсорным клавиатурам, заключающие сделки, закрывающие аукционы или расторгающие выгоревшие контракты. Справа семьи, расположившиеся в ожидании рейса. Дети, спящие в доверчивых позах. Разбросав игрушки и обнимая рюкзаки. Уставшие взрослые, смотрящие в одну точку. Мелькают языки, оттенки кожи, узоры на одеждах — пёстрая, живая мозаика целой планеты. Каждый здесь — лишь пауза, запятая между «был» и «буду», мимолетная метка на радаре…» Мия рвано вздохнула скудную порцию воздуха, отстраняясь от разлитой везде суеты и чужих забот. Она снова сосредоточилась на кофе, которое совсем не собиралась пить. Заказала нарочно. Ей не столько был нужен сам напиток, сколько важен его аромат, сдобренный щепоткой корицы. «Аромат уюта… и утерянного дома?» Бэггинс обвела пальцем белый край керамической посудины. Лёгким, почти бессознательным движением собирая подсохшие капли напитка. В жесте сквозила попытка удержать тепло, которое утекало сквозь пальцы быстрее остывающей пенки. Лживые нотки добавленной сладкой пряности, обещающие домашнюю атмосферу, вдруг разочаровали. Мия поднесла чашку к лицу, но губы так и не коснулись края. Девушка просто позволила пару окутать ресницы, смешаться с чужим табачным дымом и звоном посуды. Вдох. И на секунду показалось, что она слышит потрескивание поленьев в камине и чей-то далекий бархатный смех. Выдох. Снова пластиковый стул, равнодушный свет и чужие лица в разношёрстной толпе.

***

Самолет Виктора задерживался по техническим причинам. Два часа нервного ожидания кололи неопределенностью и подвешенным состоянием — как зуб, который ноет, но не болит по-настоящему, выматывая одним своим присутствием. На огромном табло с бегущими строками номер нужного рейса всё ещё горел тревожным жёлтым. «Ожидается…» Девушка перевела взгляд на Артура и Софию, которые сидели напротив. Вампиры кидали друг другу незначительные полуфразы. Больше машинально, нежели вели живой диалог. Артур был расслаблен. «Чересчур…» Он откинулся на спинку стула, покручивая в пальцах телефон. Поза его выглядела расслабленной, почти небрежной — нога закинута на ногу, рыжая макушка чуть вела в лёгкий наклон, во взгляде едва плескалось ленивое любопытство. Только Бэггинс показалось, что его спокойствие отдавало флёром фальши. Немного опустив ресницы, Мия заметила, что нога вампира бесшумно отбивала быстрый, неровный ритм, противоречащий напускной безмятежности. «Артур тревожится…» Фон Гельц тоже была напряжена. И совсем не скрывала этого. «Притворство не её стиль…» Она рассматривала суету вокруг с таким видом, будто вокруг неё разворачивалось представление низкопробного цирка. Ей было скучно, ей было душно, и ей претила вынужденная необходимость находиться в этом скоплении «человеческой массы». «Еды…» — фыркнула про себя Мия. София никак не могла удержать на месте бровь. Та, выгнутая брезгливой и надменной насмешкой, точно жила собственной жизнью — то подскакивала к аккуратно очерченной линии волос, услышав чей-то громкий смех, то, выравниваясь, слезала вниз, наткнувшись на чьи-то провинциальные манеры. «Моветон…» — едва слышно повторяла она. Сделав вид, что хочет отпить из чашки, фон Гельц поднесла её к губам и тут же поморщившись с таким выражением, будто ей предложили выпить тошнотворное зловонное зелье, со звоном поставила обратно. Пара человек вздрогнула, недовольно оглядываясь на резкий звук и негромко чертыхаясь. — Боже мой… — выдохнула она, обращаясь к своей чашке как к единственному достойному оппоненту. — Если это кофе, то пусть мне принесут чай. А если это чай, то, умоляю, пусть мне принесут кофе. Или, лучше, дайте мне просто тишину. Только не эту вашу… жизнь. Вампирша всё же попыталась скрыть внутреннее раздражение за маской аристократического безразличия. Впрочем, маска плохо сидела, часто сползала и тихонько трещала по швам — где-то у висков, ближе к острым уголкам бровей, где-то у подвижных линий губ. Чтобы отвлечься и окончательно не взорваться, она щёлкнула замочком своей сумочки. Скривила прямые черты лица, вынимая из складок дорогушей ткани пачку ментоловых сигарет. Девушка будто желала перебить во рту осевший привкус неприятного глотка. Мерзкого. — Знаешь, в чём прелесть настоящей аристократии? — вдруг обратилась София конкретно к Мие. Взгляд её преобразился. Стал пытливым, изучающе насмешливым, точно девушка решила позабавиться. «К чему сейчас такие вопросы?» — пронеслось в голове у Бэггинс. Терпеливо дождавшись характерного жеста головой, вампирша, щёлкнув пальцами, продолжила: — В умении отличать необходимость от вульгарности. Вон тот, — кивок в сторону паренька, — путает пустую возню с мыслью. А эта, — взгляд на даму в пестрящем красками наряде, — орёт, будто децибелы делают её правой, — глубоко затянувшись, фон Гельц вдруг добавила, — Виктор ответит за каждую минуту моего бестолкового пребывания здесь. Он превратил моё нахождение среди вульгарных людишек в вынужденную необходимость, — и выдохнула из легких остатки едкой мяты, не вышедшей вместе с резкостью сказанных слов. — София, технические причины — не повод для твоей злости, — Артур попытался вступиться за Ван Арта. — Злости? — София снова приподняла идеальную бровь, и в её голосе зазвучало искреннее, почти театральное удивление. Девушка позволила себе короткий нервный вздох, который тут же поглотила суета вокруг. — О, друг мой, злость — удел тех, у кого нет власти. У меня есть лишь лёгкое неудовольствие. И длинный прилагающийся к нему список. — Он не мог повлиять на... — Артур, — перебила она, щёлкнув пальцами. Тихо, но с эффектом весомости. — Когда мне потребуются оправдания, я найму себе адвоката. Или куплю собаку. Оба умеют смотреть преданно и бестолково лаять. Ты же мне дорог. Не заставляй меня разочаровываться. София чуть склонила голову набок, бегло разглядывая Артура так, будто он был забавным, но слегка надоевшим экспонатом. — Пусть Виктор благодарит моё безграничное терпение. Артур открыл рот, но София подняла изящный пальчик с идеальным острым коготком. Жест этот был похож на ввёрнутую в разговор шпильку. — Тш… Тише. Ты уже проиграл этот раунд, когда начал с «технические причины». Следующую попытку диалога начни с «София, ты, как всегда, права». И, возможно, я не заставлю Виктора объяснять при всех, чем его «технические причины» пахнут на языке хорошо воспитанного вампира. Она снова затянулась и отвернулась, давая понять, что препирательства окончены. Её тонкий профиль в полумраке уходящего дня казался выточенным из слоновой кости. Фон Гельц снова попыталась втиснуть лицо в маску, смахнув с него эмоции и мысли. «Ещё немного…» — подумала Мия, снова глядя на жёлтую строку табло, — «надо подождать ещё немного, и это закончится… Или только начнётся?» За окном, в это самое мгновение, последняя капля расплавленного золота соскользнула с края взлётной полосы, уступив место бархату темнеющей ночи. Света дня снаружи больше не было. Только искусственные, мелко дрожащие, подмигивающие огни. Тени сжимались по углам стен отступая под натиском тусклых ламп, будто звери, загнанные в клетки…

Голландия, Амстердам, отель «Бран», 2 дня назад.

В свой номер Мия возвращалась тенями, избегая прямого света. Она бесшумно шла лестничными пролётами и коридорами отеля, почти не дыша, сливаясь с длинными полосами сумрака, тянущемуся вдоль старых стен. Ей казалось, так она спрячет всю грязь, которую снова пришлось пережить для Виктора. Ту грязь, которая липла к коже пятнами колючего озноба, забивалась под ногти кровавой мешаниной, оседала налётом горечи на языке. Однако монстры, как известно, прячутся в тенях. Воспоминания быстро не отпускали. Удерживали крепко. Тяжёлой поволокой клеились к телу, к одежде, к волосам. Она почти физически ощутила захват чужих рук на талии, ледяное дыхание на шее, злорадный смех, прозвучал слишком близко. Испуганно пискнув на грани слышимости, Мия перешла на бег, меря быстрыми шагами расстояние и принятое решение уйти, убежать, скрыться. Девушка влетела в номер. Милан, вздрогнув во сне от резкого звука распахнутой двери, начал кривить личико в беззвучном плаче. — Прости, родной… — едва слышно выдохнула она, но к кроватке не подошла. Побоялась брать сына на руки в таком взвинченном состоянии. Стены номера укрыли от Виктора, но не от неё самой. Лицо крошила ощетинившаяся боль, движения — напряжение до крупной дрожи. Девушка перебирала пальцы, царапала ими собственную ладонь, пытаясь направить нервы в спокойное русло и оставить на коже красные полумесяцы вместо того, чтобы разбить что-нибудь или закричать. В открытом окне шумел равнодушный город. Захотелось зарыться лицом в его нагретый на солнце камень и металл, в его глубину, в его монументальное отстранённое величие. «Не помогает…» Всё равно душило. Сердце, сокращаясь, сжималось с такой скоростью, что шатенке показалось, будто вот-вот выплюнет его — так стремительно пульс разносился вверх от груди по шее, впиваясь в горло, вызывая на корне языка тошнотворную горечь. Желчь подступала к гортани, и Мия судорожно сглотнула, чувствуя струйку кислоты обжигающую пищевод. Она закрыла глаза и задышала медленно, заполняя лёгкие до такой степени, что те напоминали перекачанные воздушные шарики. Вдох. Грудь поднялась, рёбра заныли, но, преодолевая дискомфорт, на несколько секунд задержала воздух внутри. И снова выдохнула, расслабляя стенки органов, выпуская из себя боль маленькими контролируемыми порциями. Счёт шёл на вдохи. «Раз — я здесь, живая и невредимая… Два — я держусь. Несмотря ни на что… Три — сынок тихонько всхлипнул и затих…» Присутствие сына заземляло приступ накатившей истерики. В комнате пахло молоком, детским кремом и чем-то сладким — тем особенным запахом, который бывает только у спящих младенцев. Мия вдруг поняла, что держится из-за этого запаха. Из-за крошечных пальчиков, сжимающих край хлопковой пелёнки. Из-за того, что кто-то нуждается в ней больше, чем она сама. «Четыре…» — в груди и горле перестало давить и жечь. «Пять…» — из уголка глаза выкатилась крохотная слеза, тёплая и беззвучная. «Облегчение…» Не пришло. Но стало легче дышать. Перед глазами вновь закружили воспоминания пережитого, и где-то на увесистых обломках страха, отчаяния, разочарования и боли Мия почувствовала гнев. Не тот горячий, слепой, который сметает всё на своём пути, а холодный, вязкий, похожий на смолу — чёрную и горючую. Этот гнев не кричал. Он ждал своего момента. Цепляясь за огонёк ненависти, затрепыхавшийся в груди, Мия постаралась взять себя в руки. Расправила поникшие плечи. Подняла подбородок. «Виктор в отеле. Он знает правду. Больше нет времени на слёзы и передышки. Пора действовать…» Слабый стук и скрип двери показались девушке кощунством, вероломством, насилием над этим мимолётным покоем и уверенностью, которые она с таким трудом выстроила вокруг себя. «Немного времени мне позволили…» Девушка хмыкнула. Нервно развернувшись, Мия увидела вампира. Улегшееся было дыхание вновь соскочило с выровнявшегося ритма. Виктор стоял в проёме точно парализованный. Лишь глаза неотрывно бегали по кроватке с проснувшимся ребёнком, по сбитому на кровати покрывалу, по фигуре Мии и снова возвращались к сыну. Лицо его от напряжения застыло, выпустило острые углы. Сквозь залёгшие тени на впалых щеках белёсым оттенком проступил холодный белый мрамор. В глазах мелькало что-то растерянное, почти человеческое, такое непривычное для Ван Арта. Он дёрнул уголком губ — не то улыбка, не то гримаса боли. Виктора сковала нерешительность. Мужчина боялся… Её молчания. Её отказа. Её «уходи». Его пальцы, обычно такие уверенные, сжимали край дверной ручки с такой силой, что побелели и без того бледные костяшки. Наконец решившись, брюнет осторожно двинулся к кроватке, наблюдая за реакциями Мии. Шаг. Пауза. Ещё шаг. Каждое движение ломало волю, давалось через силу. Виктор подошёл, подтянув брюки, опустился на корточки несколько неуклюже, неловко, будто впервые в жизни делал это. Милан затих и уставился на него мутной после сна бирюзой, в глубине которой уже угадывался серьёзный, не по возрасту глубокий взгляд. В тишине был слышен немой разговор. Диалог, в котором не нужны слова. Мужчина протянул руку и невесомо провёл пальцами по личику младенца. По крохотному лбу, по розовеющей щеке, по дрожащим вишнёвого цвета губам. Вкладывая в движения всю нежность, на какую был способен. Трепетную. Неумелую. Отчаянную. Ван Арт склонил голову, присматриваясь к сыну, будто пытался запомнить невероятно похожие на него черты, каждый вьющийся волосок, каждую чёткую морщинку на крошечной ладони. «Он не мог родиться. Не мог выжить. Чудо. Настоящее чудо. Моё чудо. Наше… Я не привык. Не привык… Только к чему? К тому, что теперь на мне огромная ответственность? К тому, что кроме нас с Мией, есть кто-то ещё? К тому, что у него снова появилась семья? Только теперь всё по-другому. У меня два сокровища, которые нужно оберегать, радовать и… любить.» Мысли вампира путались, натыкались друг на друга от обилия, рождая непривычную, давящую боль в груди. Виктор вдруг понял, что боится. Сильно. Вдвойне. Боится не врагов, не заговоров, не интриг, а того, что не справится. Что не сможет защитить. Вовремя успеть. Что однажды войдёт к ребёнку и увидит пустую кроватку. Виктор встал и двинулся в сторону шатенки, но остановился в метре, не доходя до неё, удерживая себя за воротник силой воли. «Остановись, напугаешь!» Взгляд его метался от глаз девушки к губам, от губ к плечам, от плеч к сжатым кулакам. Он хотел подойти, но не осмелился. Первым порывом Мии снова было бегство. Она даже шагнула к двери, но, одёрнув себя, осталась стоять на месте. Бэггинс сдержала тихий, едва слышный вздох, который, так и не сорвавшись с губ, испуганно замер в уголках рта. Девушка опустила голову, медленно покачивая ею, словно сокрушаясь над его наивностью. Распихивая слёзы под ресницами. Сделав глубокий, размеренный вдох, от которого ткань сарафана на её груди натянулся, она снова подняла взгляд. Теперь смотрела прямо в глубину его зрачков. Пронзительно. Пытливо. Вынимая остатки души. — Мы найдем этого ублюдка… — большее в его сознание не вмещалось. Глаза Ван Арта полыхнули опасными кровавым блеском. — Он ответит… за всё… ЗА ВСЁ! Последние слова сорвалось криком, и Мия сама испугалась той силы, что в них заключалась. Не злости. Не истерики. А голой, неприкрытой уверенности. Повисшая в комнате на миг тишина стала плотной, почти осязаемой. Милан, почувствовав напряжение матери и отца, захныкал, но Виктор не обернулся. Он смотрел только на Мию. В его глазах, обращённых на девушку, впервые за долгое время не было зла, ненависти, отвращения. Лишь нежность, трепет и желание уберечь. — Мы поможем с этим, — произнёс кто-то сбоку. Только сейчас Мия обратила внимание на зрителей. В проёме двери, перекрывая выход, стояли Артур и София, ставшие свидетелями того, как у Виктора впервые за столетие вновь задрожали руки…

Голландия, Амстердам, аэропорт «Схипхол», настоящее время.

Вдохнув полные лёгкие реальности — терпкий кофе, чужие разговоры, приглушённый стук посуды, — Мия с удивлением поняла, что так и не сдвинулась с места. Всё так же сидит в кафе, сжав пальцами уже холодную кружку. Она повела плечами, стряхивая воспоминания. Они кололи и назойливо напоминали о событиях, приведших к этому моменту. Виктор увёз Милана в Бельгию, в родовое имение. Под надёжную защиту семьи верного Бруно. Едва вспомнив сынишку, бровь шатенки вздрогнула, ломаясь углом. Среди свободно строящихся по лицу прядей метнулся потерянный взгляд. Она не стала убирать их за ухо. «Пусть прячут от чужих глаз, создают видимость защиты. Мнимую, но хоть такую…» Последние сутки она лишь изредка поддавалась и проваливалась в воспоминания о ребёнке, но не выдерживая там и минуты, плавно переводила мысли в другое, более безопасное направление. Бэггинс была согласна с решением Ван Арта. Возвращение с Миланом в Америку, имея за плечами врага способного на крайнюю жестокость, представлялось самоубийством. Но девушку медленно убивало это расставание без срока. «Без обещания быстрой встречи, без надежды на «скоро»…» Под потолком раздался сигнал, привлекающий всеобщее внимание. Женский голос, искажённый помехами динамиков, проскрежетал: — Уважаемые пассажиры, совершил посадку частный самолёт авиакомпании NoxAir, номер рейса 41259, прибывший из Остенде, Бельгия. Встречающих просьба ожидать у выхода номер два. Благодарю за внимание. Мия внутренне сжалась в комок. Она пыталась выпрямиться, развернуть плечи, но терпела поражение за поражением, в итоге попросту сдавшись. Волнение от встречи начало стекать по позвоночнику, по натянутым до предела ногам. На соседнем стуле коротко пошевелились. София отставила свой латте с видом женщины, только что решившей судьбу мира и оставшейся недовольной выбранным вариантом. Сложила руки на груди — для надёжности, чтобы не начать аплодировать раньше времени — и шепнула голосом, похожим на холодный сахар: — Наконец-то! — её губы тронула улыбка, не предвещавшая ничего хорошего. Артур, не поворачивая головы, тихо предупредил: — София, держи себя в руках. — За кого ты меня принимаешь? Ты истеричку только в низкосортном кино видел. Настоящая леди никогда не опустится до подобного уровня. Она предпочтёт красивое, выверенное уничтожение. С ледяной улыбкой. Как я, например. В проёме вышеупомянутого выхода показалась знакомая долговязая фигура, затянутая в привычный серый костюм, но разбавленная непривычной белой тканью рубашки. Кафе, в котором ожидала троица, находилось строго напротив нужной двери. Виктору не составило труда рассмотреть нужные силуэты среди скопления людей, поэтому стремительно отправился в их сторону. Уже на подходе он рассмотрел колкий взгляд Софии, говорящий о крайней степени недовольства, ожидающий Артура и взволнованно бегающие глаза Мии. Девушка хотела поздороваться, но быстро сглотнула несостоявшееся слово. От близости вампира в руках появился лёгкий мандраж. Она бросила все внутренние силы, чтобы удержать его кончиками пальцев, не позволить разлиться по всему телу. В знак приветствия шатенка лишь кивнула. Кивнув ей в ответ, брюнет взглянул на фон Гельц. Он выдержал паузу, в которой позволил девушке раздражённо вздохнуть. — Прежде чем ты набросишься с обвинениями, скажу — самолёт действительно неисправен. Всё это время экипаж кружил над Амстердамом, пытаясь решить проблему с заклинившим шасси. Невероятное везение вернуло нас на землю, ведь топлива практически не осталось. Полететь на нём мы не сможем. Мия протяжно выдохнула. Так выдыхают игроки в русскую рулетку, когда барабан щёлкает пустым гнездом. «Неужели беспокоится?» София интенсивно хмурилась, собирая поверхностные складки на лбу, Артур тактично промолчал. И молчание его звучало громче любого комментария. — Я забронировал билеты на другой рейс, —продолжил Виктор, сверяясь с временем на наручных часах. — Посадка начнётся через полчаса…

США, пригород Нью-Йорка, дом Виктора.

«Обида! Жгучая обида поселилась внутри… Она не кричит, не рвётся на волю, не бьётся в конвульсиях… Нет, она тихо, методично, точно мерзкий червь, точит изнутри, прокладывая ходы в мякоти души. Я пыталась выдавить её острыми ногтями, выжечь алкоголем, задавить злостью, но она лишь глубже вгрызается в плоть, обрастает новыми слоями гнили. Где кончается обида и начинаюсь я сама?» Глаза Лилианы лихорадочно бегали по тёмному силуэту дома графитового цвета, едва видневшемуся сквозь лобовое стекло во мраке безликой ночи, давно и безжалостно опустившейся на город. Тьма вокруг разрослась до того густая и плотная, что казалось, оттолкнись хорошенько ногами и поплывёшь в ней точно в воде. По щеке девушки скатилась злая слеза и, разорвавшись на покатой щеке, капнула на шею. Лилиана вздрогнула и, жадно хлебнув из бутылки жгучего пойла, с присвистом выдохнула. Пьяная горечь смешалась с горечью унижения. — Да какой ты мужчина? — зашипела она в пустоту, вжимаясь лбом в руль. Трахал меня полгода, чтобы потом как отработанный хлам выкинуть на улицу? Чем я плоха? Я уродина, да? — блондинка резко откинула козырёк с зеркалом, включила тусклый свет в салоне и вгляделась в собственное отражение. В этом желтоватом, болотном освещении она увидела собственные глаза. Их ядовитую зелень, которую теперь подчёркивала не только краснота воспалённых век, но и потёки туши, точно грязные слёзы клоунессы после представления. — Конечно, сейчас я, наверное, страшная, — прошептала она с издёвкой к себе, но тут же сорвалась на истерический крик, — посмотри на меня, до чего ты меня довёл. Может, ещё вычтешь расходы, что я тебе доставила? Давай, предъяви мне счёт, я тебе выплачу сполна! Слёз уже не было. Только сухие, надсадные всхлипывания, которые время от времени поливали этот дешёвый спектакль искусственной влагой. Лилиана ненавидела себя за эту слабость, но ещё больше ненавидела Ван Арта, который просто растоптал и унизил. Неожиданно дверь со стороны пассажира открылась. В салон ворвались клоки влажного воздуха, рванули полупустую бутылку на приборной панели и принесли с собой запах сырой травы, сладость цветов и… симпатичного незнакомца. В полумраке салона его лицо казалось размытым, будто нарочно скрытым тенями. Только губы, плотные и влажные, пошевелились, выдавливая улыбку с неестественной медлительностью. «Вампир…» Мужчина что-то говорил. Возможно, представился или банально поздоровался. Лилиана несколько опешила и теперь туго переваривала чужую наглость. — Эй! Ты меня, вообще, слышишь? — незнакомец несколько раз щёлкнул пальцами, собирая разбитое внимание блондинки. — Конечно, слышу, — ответила та, сжимая руль, концентрируясь на реальности. Он засмеялся. Противно, с прихлёбывающим удовольствием. Звук был похож на скрип проржавевших петель, на что-то ветхое, давно застоявшееся. — Тогда слушай внимательнее... — он подался вперёд, и Лилиана почувствовала ледяной холод, исходящий от его тела. — Кто вы? — отрезвев, спросила она. Вопрос заставил незнакомца резко замолчать. Он стиснул челюсть, желваки заиграли под тонкой, фарфоровой кожей. Вместо ответа он неторопливо достал сигарету, прикурил от старомодной зажигалки и глубоко затянулся. Лилиана подняла брови вверх и усмехнулась, наблюдая, как сигаретный дым вьётся и растворяется в воздухе, как его призрачные остатки кружат, подхваченные порывом ночного ветра, влетающего в приспущенное стекло, как он поблескивает в тусклом свете, обнажая странную, нечеловеческую красоту лица гостя. Докурив почти с ритуальной медлительностью, вампир выбросил окурок в ночь и только тогда, растягивая слова, продолжил: — Я тот, кто поможет тебе. Например… отомстить. Ты же хочешь отомстить? Знаешь ли, слухи кочуют не только из Америки в Европу, но и наоборот. Твоя маленькая трагедия в спальном районе Бельгии уже гремит в нужных кругах, — его голос полз внутрь, точно гипнотизируя. Он заполнял всё пространство головы, вытесняя даже мысли, оставляя странное, извращённое доверие. Выражение беспокойства на лице девушки сменилось строгой сосредоточенностью. — Ван Арт ответит за каждую пролитую тобой слезу, за сорванную свадьбу, за то, что посмеялся, растоптал и выбросил, — незнакомец нежно провёл пальцем по скуле Лилианы. Опустился им на шею, очерчивая её хрупкий контур. Повёл вдоль ключицы. — Ты правда поможешь? — выдохнула она, чувствуя, как обида внутри содрогается и начинает поворачиваться, увеличиваться в размерах. Больше не червь, а хищная, ядовитая змея, готовая к броску. Лилиана не поняла всплывшую напротив улыбку. Она растворилась так же быстро, как и появилась, оставив на губах лишь лёгкий привкус предвкушения. Чужого, но заразительного. — Даже не сомневайся, — голос, нанизанный на тишину ночи, прозвучал уверенно. Он проникал сквозь кожу, касался рёбер, заставлял мёртвое сердце биться в такт чужому больному восторгу. — Представишься? — спросила блондинка, уже внутренне соглашаясь на сделку, не подозревая, что подписывает себе смертный приговор. — Этан Вуд, — он чуть склонил голову, и тени на его лице сложились в новый, зловещий узор. — Личный кошмар для тех, кто посмел тебя обидеть. Поехали, милая. Расскажу план по дороге. И не бойся быть жестокой, бойся быть недостаточно изобретательной…