Chocolate and cocaine

…августа девяносто восьмого Капсула в оболочке вертелась и перекатывалась по столу, как патрон для браунинга, не даваясь трясущимся пальцам. Джейсон ругнулся, попытался унять дрожь, тряхнув рукой. Внутри першило, сладко тянуло; он сидел немного согнувшись, чтобы не стошнило. Через молочную желатиновую оболочку было видно, как внутри пересыпался порошок. Джейсон подцепил мягкие стенки ногтями, открыл капсулу и высыпал содержимое на темную, лакированную поверхность стола. Ему не впервой. Этот стол повидал не только порошки да шприцы. Этот стол он заставлял бутылками с дешевым бурбоном, бонгами, пепельницами и остатками от дешевой уличной стряпни, от которой может развиться язва. Об этот стол разбил себе голову один из его приятелей перед тем, как выйти в окно на измене, после чего хозяин квартиры скрутил ручки с рам и унес с собой от греха подальше, принеся взамен вентилятор. На этом столе Джейсон в пьяном угаре оприходовал знакомую любительницу кислоты Линду (Линду ли?), которая приняла такой микс таблеток, что едва мычала и не могла контролировать тремор мышц, распластавшись грудью на столешнице и закатывая глаза. За этим столом он сейчас начинает новую жизнь. Трезвую жизнь; или, по крайней мере, жизнь без героина. Он разложил на гладкой поверхности свои орудия революции; золотые штыки, жадные до вен. От предвкушения сводило челюсть и выделялась слюна; Джейсон чувствовал себя собакой Павлова, услышавшей звонок. Перед ним лежал заряженный шприц и три бережно поделённые дороги, которые Джейсон тщательно подравнивал трясущейся в руке пластиковой картой из дискаунтера. Он сглотнул, кивнул сам себе и сложил ладони вместе. — Официально прощаемся, братаны. Последний приход. Всё равно ведь придется бросить — живым, — Джейсон на мгновение запнулся, — или мертвым, — закончил он, остановив взгляд на черной канюле. Шприц остался невозмутим и стерилен, невосприимчив к его словам. Джейсон перевел взгляд на порошок. Тот с укором молчал. — Блять, — Джейсон вскочил с дивана, — блять, блять, блять, — он не знал, куда деть руки и схватился за голову, взъерошив волосы. То, что он так красочно и решительно распланировал, пока пытался собрать из ошметков словаря какую-никакую речь на похороны, теперь, лицом к лицу с соблазнами, казалось безумием. Добровольно отказаться от наркотиков? Выбросить прочь залитое закатным солнцем наслаждение? Проще наложить на себя руки. Джейсон в два шага подлетел к холодильнику и, с силой дернув дверцу, достал початую коробку пива с полки, стараясь ничего не уронить и не задеть, хотя больше внутри ничего и не было. Язычок на банке не давался неловким пальцам, но в конце концов испустил дух, грустно пшикнув. Шипящий холод тёмного пенного в горле отрезвил, хотя должен был опьянить. Джейсон сделал еще глоток, прислонился лбом к дверце и с силой ударил по желтоватой поверхности. Старый агрегат грустно скрипнул и перестал морозить; Джейсон обнял его и повернул голову так, чтобы видеть кофейный столик. — Блять. Руки нещадно тряслись; Джейсон чувствовал, как сводило челюсти от едкой слюны; во рту был вкус медикаментов. В голове с отчаянной самоотдачей бил в набат молот, отчего мозг прыгал и вибрировал, как мультяшный механический будильник в микроволновке. По горлу лезла рвота. Джейсон с трудом залил её пивом и смял банку; не давая себе передумать, схватился за лежащую на кухонной тумбе почти пустую пачку сигарет с зажигалкой внутри. Он гонял по извилинам мысли о мёртвых щенках и трупах живых родителей; о том, как бездомные насилуют одиноких женщин; о пытках и утопленниках в холщовых мешках; о том, как смердел труп его соседа, когда он на измене повесился на ремне в туалете этой самой квартиры, — Джейсон пытался губами удержать сигарету и соскрести по закоулкам сознания самое мерзкое, что можно там найти, и упасть в него с головой, чтобы только не думать об удовольствии, о ломке, о желании, о предназначении; чтобы только через кожу не проступали очертания желваков и мышцы не начало сводить в нервных приступах. «Если ты сейчас примешь, то никогда не бросишь», — божественное откровение, снизошедшее на него откуда-то из глубины сознания, кристально чистое и прозрачное. «Ты хочешь сдохнуть в собственной блевоте пару месяцев спустя?» — Джейсон дёрнулся и взъерошил волосы, стараясь зацепиться за остатки самоконтроля и не поддаться глубоким страхам. «Правильно мама сделала, что отказалась от тебя», — он подавился рыком и несколько раз ударил себя по голове ладонью, но этого слишком мало, чтобы вытряхнуть из черепной коробки зарождающуюся истерию. Сигарета тряслась меж пальцев, постепенно обугливаясь, обнажая своё никотиновое нутро. Кусок пепла упал на линолеум и почти наверняка оставил на нём свой след, и Джейсону хотелось самого себя изгваздать чернявым горячим пеплом, чтобы вылущить из-под кожи это непримиримое желание принимать. Джейсон нервно курил одну за другой, пока наконец после очередного глубокого никотинового вдоха не решился. — А вот хуй вам. Он схватил шприц, сорвал иглу и одним усилием выдавил содержимое в раковину, отчего его тут же скрутило почти вдвое и по всему телу прокатился неконтролируемый спазм огненных игл, терзающих бившееся в ознобе нутро; вместе с руками чехардой пошло всё тело; с глаз прыснули слезы, которые Джейсон поспешно утер едва шевелящимися пальцами. Поддавшись мгновенной слабости, он подскочил к столику и, бросив сигарету на его лакированную поверхность, забрал одну за другой все дороги правой ноздрей, смочил палец во рту и, собрав оставшиеся на столе мелкодисперсные частицы, с остервенением втер их в верхнюю десну, чувствуя, как на зубах скрипит невидимый песок. Сердце тряслось и страдало в груди, по ощущениям, агонизируя. Носоглотку жутко жгло, но это казалось неприятным зудом по сравнению с тем, какое благостное тепло капало ему с трахеи на диафрагму и разливалось по рукам. Где-то в амигдале взорвался фейерверк красок. Страха больше не было. Джейсон откинулся на диван, потряхивая ногой, делая глубокие методичные вдохи дыма. По телу бегала истеричная дрожь мурашек. Он почувствовал приятное мягкое ощущение на губах: из носа струйкой текла кровь. Джейсон не придал этому значения и улыбнулся, загибая о стол последнюю имеющуюся у него стерильную иглу. Сегодня он победил героин.

***

Первые недели опиатной завязки Джейсон так никогда и не вспомнит. Все эти дни он проводил в удовлетворении самых разнузданных своих желаний, набирая долги и щедро мусоря чужими деньгами. Он беспробудно пил; часто отлучался в туалет с таблетками, на которых нарисованы веселые рожицы, или пакетиком порошка, после демонстративно спуская воду (чтоб не поняли!) и ополаскивая руки; он скупал сигареты блоками и скуривал их за пару дней; он был, наверно, на каждой вечеринке в Нью-Йорке, пытаясь замучить себя наслаждениями, пресытиться так, чтобы убедить в этом всех окружающих и, глядя на их расслабленные и счастливые лица, сказать самому себе: «Да, я счастлив и без героина». Соврать самому себе. У него неплохо получалось, пока его глупое тело не вспомнило, что оно зависимо. Позже корчась на полу у темного гроба кровати, Джейсон тонул в луже собственного пота; вдоль глотки встал ледяной обмылок озноба, а внутри выбивали чечетку органы, облюбованные насекомыми. Они топали своими крохотными ножками между пальцами, колонией проходились по тыльной стороне ладоней и рук; их были полчища, и Джейсон сходил с ума, чувствуя, как множество пар усиков, колких, ледяных, копошится у него между позвонками. Кожа казалась рябой, пошла маленькими красными пятнами и под ней будто не было ничего, кроме костей, которые тут же хладели под тонкой пленкой. Джейсон трясся в конвульсиях и истерике на серых простынях в съёмной квартире, укрываясь тремя одеялами, периодически теряя сознание и снова возвращаясь в реальность, когда в беспамятстве переставал дышать. На корне языка постоянно ощущалась кислота, пустой желудок ворочало и трясло, как барабан стиральной машины, и голова болела от писка в ушах. Ночами, стараясь заглушить ужасные боли выворачивающегося нутра, он вслепую тушил бычки о мокрые, в испарине, лопатки, сидя на полу перед выключенным телевизором полностью обнажённым, то и дело отпивая от бутылки джина, в котором плавало несколько оливок, и трясясь. Он не хотел больше принимать. Он не хотел больше боли. Он очень боялся сорваться. Он нюхал по пять раз в день, мешая оставшиеся крохи порошка с мукой, пытаясь обмануть зависимые рецепторы, пока не остался без всего. Иногда он слышал поскрипывание ремня, на котором повесился его бывший сосед. Организм стремительно загнивал; Джейсон терял в весе: он ничего не ел и часто блевал желчью и сокращающимся эпителием желудка, стирая колени о шероховатый коврик у унитаза; иногда, согнувшись над холодным фаянсом, он замечал что-то боковым зрением, но, скосив глаза на змеевик полотенцесушителя, видел только кошмары недавнего прошлого и свой потенциальный конец. Когда стало невыносимо и нервное напряжение просочилось через поры кожи, он разослал всем контактам в мобильнике свою, похожую на предсмертную, записку.

Помгте мне очень страшно оен я умираб и я Я хочу умереть, я хчу умрть я хочу умрптеь я больше не хоу быть наркоманом я больше не зоч упринимиать я не зочу принмиатьб

От нескольких контактов пришел ответ. Жестокие, не приведенные в порядок слова. Джейсон вырвал клок волос, рыдая над экраном телефона и проклиная чертовы квадраты пикселей, складывающиеся в повторяющиеся буквы «м» и «а». Он рванул к окну, пытался расковырять пустой паз ручки ногтями, бил стекло кулаками, а потом швырнул в него стулом. Затопляемый горячкой ломки, он кое-как завернулся в одеяло и, еле выдавливая из захлебывающегося горла слова, бормотал, что хочет умереть, пока не упал в темноту. На следующий день пришел Фрэнк. Ветеран войны в Заливе; один из тех, с кем Джейсон проводил марафоны без сна на стимуляторах и на кого спускал голоса в голове, ослабляя жгут. Фрэнк, казалось, играючи расправлялся с зависимостями, однако знал цену каждой сигареты и каждого глотка алкоголя и чертовски тщательно взвешивал риски. Он постучался в дверь в тот момент, когда Джейсон, любовно скуля, рассматривал что-то под матрацем, сидя на коленях у кровати в одних трусах. Увидев Джейсона, Фрэнк первым делом обложил его матом и погнал в ванную, где, как ребенку, нехотя помог раздеться и залезть в горячую воду, а сам сел рядом на единственный покосившийся стул. Увидев бордовые ожоги, он с отвращением скривил губы. — Бросай сигареты. Джейсон сидел в ванной, подтянув ноги к груди, по грудь в пенной воде, и, кажется, не слышал его; он мелко дрожал. — Алло, майор Том, — мужчина пару раз щёлкнул пальцами у него перед носом, и Джейсон, проморгавшись, уставился на него, — говорю, бросай сигареты курить. Бросай всё. Хочешь забить эфир? Иди работай. Джейсон смиренно замычал в ответ, не мигая и пялясь в одну точку. Мужчина осмотрелся вокруг в поисках мочала. — Мне так херово, что я почти вышел в окно вчера. Думаешь, работа мне поможет, Фрэнк? Тот медленно повернулся к Джейсону и с видимым раздражением уставился ему в глаза. — Тебе ничего не поможет, пока не захочешь. Мочалка есть? Джейсон покачал головой, выпрямил ноги и ещё больше сполз под воду, так что на поверхности остались только глаза и шевелюра из пузырей шампуня. — Ёбаный ты засранец, Колчек. Даже у свиней в хлевах щётки есть. Да и моются они чаще тебя. Фрэнк схватил позади себя махровое полотенце и сунул в воду. Выжав его, он жестом заставил Джейсона подставить спину и начал тереть мягкую кожу, старательно огибая ожоги. Через время он сунул полотенце Джейсону. — Дальше сам. Джейсон очень медленно взял его ослабшими пальцами и вопросительно взглянул на Фрэнка. — Три давай, — он встал с табурета и прошёлся по ванной комнате, попутно заглядывая в шкафчики и за зеркало. — Где баяны прячешь? — Чего? — запоздало спросил Джейсон. — Хорош придуриваться, где шприцы? Иглы? Я ни за что не поверю, что ничего не оставил, — Фрэнк приблизился. — Нет у меня ничего, — буркнул Джейсон, натирая пятки. — Я завязал. — Колчек, ты себя видел? Посмотри иди в зеркало на свою рожу серую, завязал он. Хватит ссать мне в уши и говори уже, — несмотря на то, что они примерно одного возраста, Фрэнк говорил с Джейсоном властно, как с младшим. — Я знаю, приятно смотреть на стерильную иглу, когда тебя рвет изнутри, и заигрывать со своими желаниями, но ты слабый, Колчек. Ты им просрёшь. Джейсон промолчал, на что Фрэнк пожал плечами. — Как знаешь. Сам выкинешь потом, если осталось что-нибудь от извилин. Заканчивай здесь. Как только дверь за ним закрылась, Джейсон откинулся на ванну, умостив локти на бортики, свернул полотенце и положил его на лоб. Вода потихоньку остывала. Фрэнк, не заходя в комнату, приоткрыл дверь и закинул на стул сухое полотенце. Когда Джейсон вышел с ним на бёдрах и мокрыми волосами, Фрэнк, брезгливо покачивая головой и бухтя себе под нос, сидел на диване и что-то писал за кофейным столиком. Вскоре он сунул листок под нос севшему на кровать рядом с чистой одеждой Джейсону, который с трудом смог сфокусировать взгляд. — Ещё? Джейсон по буквам вчитывался в слова, пытаясь вникнуть в их смысл, и через некоторое время кивнул. — Купи что-нибудь посмотреть. Только без живых людей. В смысле, не фильмы. Смурфиков каких-нибудь. Фрэнк не опешил и уточнил: — Обращают внимание, что ты на них пялишься? Джейсон неопределённо дёрнул плечом и встал к нему спиной, чтобы одеться. — Напугал ведущего новостей. — Понятно. Будут тебе смурфики. Только не дрочи на Смурфетту, а то так и будет потом на синюшных стоять, — хмыкнул Фрэнк. Джейсон кивнул на ящик стола. — Возьми деньги. Фрэнк смерил его высокомерным взглядом и искривил рот. — Обойдусь как-нибудь без твоих грошей, — он пошёл к двери и, взявшись за ручку, обернулся и ткнул в Джейсона пальцем. — Пока меня не будет, чтоб выкинул всё. Дверь мягко щёлкнула. Джейсон застыл, сидя на кровати; с волос на растянутую футболку капала вода. Он стянул влажную, грязную простынь и приподнял матрац. На фанерной доске сиротливо лежал шприц с загнутой иглой, завернутый в полиэтиленовый пакет, в который Джейсон налил немного почти испарившегося спирта. Он достал пакет, пошатываясь, прошёл к мусорному ведру и без сожаления выбросил. Доковыляв обратно до кровати, он упал на неё без сил и провалился в сон.

***

…августа две тысячи третьего, ночь Джейсон видел сон. В этом сне у него в груди щекоталось сердце, а закрытые глаза выхватывали из темноты знакомые благословенные места. В этом сне Джейсон кое-что вспомнил. Он вспомнил, что с ним происходит, когда он вводит в набухший бугорок вены острие стерильной иглы (22G, срез 45 градусов и с обязательно черной канюлей, как учил его Фрэнк). Жидкое тепло, мир, любовь от лунки на сгибе локтя растекается вниз к подушечкам пальцев, которые сразу набухают, наполненные золотой вязкостью; разливается по рукам, по груди, набиваясь в соски; заливает горло и самый череп так, что уши горят и мозг кажется всего лишь воздушной розовой ватой, сладкой и пушистой, которая отрывается, летит, множится, заполняет собой пространство; сквозь вату всё видится истинно прекрасным, теплым и мягким. Жидкое тепло, мир, любовь течет дальше, наполняя желудок, катится каплями по животу еще ниже, отчего горячим жидким теплом, миром, любовью наливается член, мышцы ног, икры, стопы и пальцы. Тело кажется накачанным горячим воздухом, как цветной воздушный шар, того и гляди оторвешься от пола и взлетишь. И всё это благодаря ему. О, героин! Ты не схож ни с одной формой наслаждения: ни с вкусной едой, ни с вином давней выдержки, ни с изобретательным сексом, ни с шедевральной картиной, ни с ангельским пением, ни даже с другим наркотиком, будь то хоть кокаин, хоть грибы, хоть даже сама любовь — ни с чем, никогда, ни за что! Всё это ложь, вся истина — в героине, истинная любовь — в героине. Ничто не может заменить героин, ничто не может встать на одну ступень с героином! Героин — это чистая энергия. Героин — это квинтэссенция жизни. Героин — это выход из любой ситуации. День, когда Джейсон впервые принял героин, был лучшим в его жизни; тот день был худшим в его жизни; в тот день героин отнял у его жизни смысл и дал в ответ нечто большее. Героин — это блаженное забвение; это сон в объятиях звездных россыпей космоса; это вознесение до Эдема вместе с Вергилием. Героин — это спасение из ада, а Джейсону просто необходимо быть спасенным. Джейсон вспомнил. Сквозь сон ему послышался странный шум, но не достаточный, чтобы разбудить. Сновидение сменилось. Это был один из его походов за чеком. Он тогда решился на это спонтанно, а потому судьба не благоволила ему: небольшая неприятность случилась с ним в подворотнях Томпсон-Сквер, когда он понял, что не помнит, какой дорогой идти, и застыл у стены какого дома на Седьмой улице, тяжело дыша и переминаясь с ноги на ногу. Его тогда беспокоило странное чувство, которое он не мог осознать; то, что он здесь — это проявление силы или слабости? Упорства и настойчивости или жалкого раболепия? Когда делаешь через тянущую боль груди и екающее сердце — это ведь превозмогание; получается, он не слабовольный наркоман, а борющийся с болью страдалец? Разодетый в яркое и судорожно озиравшийся, Джейсон привлек к себе внимание стайки дилеров неподалеку. Черные ребята, которые недавно о чем-то шушукались, смолкли, и двое из них подошли к нему. — Хэй, чувак, чё, как делишки? Чего присматриваешь? — высокие барыги в огромных куртках и футболках до колен выглядели настолько приветливо, насколько может быть приветлив заманивающий клиента дилер. Первое правило употребления героина — не надо затариваться им на улицах, это кончится либо сожженной веной, либо заточкой в боку. В недавнем 95-м Джейсону рассказали, как один тип купил пару книжек на районе, вколол, сжег вену и чуть не сдох, а потом ему ампутировали руку — уличный барыга за 50 баксов под видом смэка продал ему стиральный порошок вперемешку с барбитуратами. Джейсон постарался не выглядеть хмуро и твердо сказал: — Аптеку. Первое правило употребления в принципе — не говорить «нет» барыгам в гетто. — У-у-у, чел, ты че-то несерьезный, может, лучше хмурого? — один из дилеров дернул руку из кармана и мельком показал Джейсону белый пакетик. Тот отрицательно покачал головой, отведя взгляд: — Не, я не наркоман. Барыги заржали. — Ладно, чё конкретно будешь? — «Шершни» есть? Амитал, лотузат, кваалюд? Чернокожие переглянулись. — Есть фенобарбитал, — сказал один. — Пойдет. Почём? — Десять баксов. — Беру на пробу. Для веселья есть что-нибудь? Чтоб девчонке понравилось, — Джейсон сам не понял, зачем сказал это, но в одну секунду распланировал себе вечер в компании избалованной любительницы сладких таблеток. — Оу, чел, — второй барыга состроил ему глазки. — Аддералл, виванс, спиды; есть экстази — кайф без привыкания. Все по пятнадцать. — Три «красавчика», — Джейсон протянул купюрами пятьдесят долларов и монетки и забрал таблетки. В груди цвело ненадолго забытое предвкушение возможности почувствовать, что такое удовольствие. — Спасибо. — Не за что, брат, приходи завтра еще, приводи друзей. Джейсон кивнул и побрел на другую сторону улицы. Он вспомнил, где находится нужный подвал. С каждым шагом в сторону заветной двери у Джейсона екало сердце; в голове шумела под высоким давлением кровь, во рту пересохло. Дрессированное удовольствием сердце выстукивало гимн опиатов, и ноги сами неслись по асфальту, не жалея подошв. Левой — правой. Левой — правой. Джейсон — солдат армии смэка; героин приказывал, а Джейсон подчинялся. Подвал уже маячил перед глазами… Внезапно громкий резкий звук, волной разнесшийся по улице, выдернул его из сна и сократил мышечную ткань; Джейсон не сразу понял, что это сигнализация чьей-то машины, припаркованной под окнами. Режущий уши визг действовал на нервы, как слишком ранний будильник, и Джейсон приложил руку к раскалывающейся, начиненной свинцовыми пулями голове, стараясь собрать мысли в оформленное стремление. В памяти, как частицы в конусе Тинда́ля, сумасбродно вертелись события минувшей ночи, отрывки которых он не мог разделить пока по хронологии. Извилины с трудом выбирались из вязкого, приторного, как патока, сновидения. Джейсон с усилием, схватившись рукой за спинку дивана, сел. Квартиру окутывала неестественная тишина. — Ник? — никто не ответил, хотя он был уверен, что приехал вчера не один. Увидев закрытую дверь в ванную, Джейсон отогнал неприятные мысли и крикнул сонным, хриплым голосом: — Хорош там намываться, вылезай! Я иду ссать! Медленно спустив ноги на пол, он встал и, покачиваясь, пошел к двери.