Chocolate and cocaine

Рейчел ругалась долго. Озлобленно, с душой, вкладывая в свои слова всю ненависть к власть имеющим, которую годами копила в горячих точках, видя, что для тех, кто сидит в овальных кабинетах, все они, отдающие свои жизни; все, вне зависимости от ранга, — просто мясо. Их страх — это мясо. Их любовь — это мясо. Их мечты — мясо. Не люди — глупое, отнюдь не болтливое мясо, которое натаскивали и отбивали, с которого срезали всё лишнее, что может помешать, — сомнения, нежность, эмпатию — добавляли немного приправы — отдающего сивухой патриотизма, до писка в ушах, — ждали, пока промаринуется, и только потом отправляли на сковороду. Мясо шкварчит, кукожится, темнеет, — пузырится сок и денатурирует самый белок — а потом аккуратно подается на стол на тарелке с цинковым клошем, обернутым американским флагом. Неважно, какое число, — 200, 300 или 400 — возвращаются без самого главного внутри. Пустая гильза, а пуля застряла в чьем-то теле, похороненном в братской могиле. Рейчел ругалась, а Эрик безуспешно пытался успокоить ее. Она слишком громко говорила слишком провокационные вещи в слишком неподходящем для этого месте. Рейчел его не слушала, плескала руками и поджимала губы. Шипела. Толкнула его руками в грудь. — Так и скажи, что боишься хоть слово поперек сказать! Эрик злился, от стресса ныла нога. — Ты понимаешь, что это ничего не изменит? Что если мы сейчас не поступим благоразумно, то все закончим в психиатрической больнице? — Как ты вообще можешь это говорить! — Рейчел задыхалась от злости. — Я там потеряла людей, ты там потерял человека. Тебе на это наплевать? Опять волнуешься только о себе? — Кому будет легче от того, что мы выступим против КМП? Подумай сама, прошу тебя, просто подумай. Мы никогда не сможем никого убедить в том, что видели. Нас посчитают помешанными. Эта борьба никому не поможет. Рейчел жала кулаки, разгоряченно отводила взгляд в сторону. — То есть ты хочешь продолжать работать здесь? После всего случившегося? Хочешь продолжать работать на тех, кто, сука, знает, что по всему миру есть такие рассадники тварей, и держит всё в тайне? — Мой проект... почти наверняка поможет найти другие места. Если его доработать. — Эрик сцепил руки. — А гражданским об этом знать вовсе не обязательно. Это не приведет ни к чему хорошему; будет подорвано доверие к правительству, начнутся массовые демонстрации и выступления, на фоне этого городские сумасшедшие начнут проповедовать самые немыслимые идеи, и люди, которые уже не знают, где правда, будут верить им. Это всё в лучшем случае. В худшем... — Люди должны знать правду! — Да это ничего не изменит! Столько уже погибло от когтей, а сколько погибнет из-за паники? Зачем ты хочешь настроить людей против армии и правительства, когда армия — единственное, что может их защитить? Рейчел молчала; ее глаза заблестели. Эрик понял, что ему стоит аккуратно подбирать слова. — Мы больше сделаем работая изнутри, чем пытаясь бороться с системой. Хей, — он подошел к ней вплотную, — ты же и сама это знаешь, — положил руки ей на плечи, стараясь звучать убедительно. — Мы сможем достичь компромисса. Мы сделаем так, что все получат свое. Рейчел не смотрела ему в глаза. — В том храме погибли хорошие бойцы, хорошие... — Эрик попытался подобрать слово почеловечнее, — ребята. Никто не знал, что всё кончится так. Мне бесконечно жаль. Но остались мы с тобой. Нам необязательно погибать там, Рейчел. Я не хочу терять тебя еще раз, — он провел большим пальцем по ее щеке и спустя секунду обнял, и ему показалось, что она обмякла в его руках. Ткнувшись лицом в ключицу Эрика, Рейчел с болью зажмурилась. На душе дерьмово и сухо, чувственное пошло засохшей коркой разумного, а в груди билось отважное желание рубить правду-матку. Объятия некогда близкого человека казались ловушкой, в которую она сама себя завела. — Нужно вытащить Ника и Джейсона. Эрик гладил Рейчел по спине и неровно дышал, чувствуя, как подрагивает кадык. — Конечно. Я поговорю с вышестоящими. Мы придумаем, как им помочь. Скорее всего, добьемся комиссования... Услышав желаемое, Рейчел медленно кивнула и спустя несколько секунд закрыла глаза; Эрик тихо выговаривал еще что-то, но она не придавала этому значения, прислушиваясь к собственному тяжелому дыханию и писку в ушах.

***

...августа две тысячи третьего Первым делом они купили дверь в ванную комнату. И дело было далеко не в том, что они стеснялись друг друга. Несмотря на несколько лет завязки, для Джейсона туалеты были местом святой вечеринки: именно в них он проводил большинство своего свободного времени на рубеже тысячелетий; сотни фаянсовых бачков сопровождали его в трипы, давая облокотиться на себя в моменты слабости. О, сколько килограммов барбитуры, кокаина и спидов он снюхал с каждого из них — не счесть, а уж сколько огарков скуренных им косяков увидело мокрую темноту канализации! Сколько дверей снимали с петель из-за того, что он отключался на холодном полу из плитки, на мягком коврике у раковины или откинувшись на ту самую злополучную дверь! Сколько раз он, вдохнув предсказательный дым сальвии, застывал, глядя на закрученный против часовой стрелки поток в сливе раковины, как кот, впервые увидевший стиральную машину! Уборная — старый полуразрушенный и ныне пустой храм Джейсона и, подобно храму, требовала уединения. В их квартире (точнее, в квартире Ника) туалет и ванная благо совмещены, а двери не было, и Джейсону это сразу не понравилось; понятное дело, квартира долгое время пустовала и обустраивать ее было некому, но теперь этот недостаток они исправили. Ник этому не препятствовал, даже наоборот — проявил желание сделать покупку немедленно, что Джейсона подбодрило — в последнее время Ник был сам не свой и всё чаще ходил угрюмый, неразговорчивый, с нахмуренными бровями. Чертова дверь могла стать лучиком света в царстве апатии и ангедонии, охвативших их обоих. Дверь была простой, прочной и светлой, с каким-то квадратным оттиском на полотне и задорно щелкающими ручками. Джейсон суетливо своими руками ставил ее на крепежи, слушая по плееру хиты Skillet, пока Ник без интереса щелкал каналы старенького телевизора. Джейсон уже тогда почувствовал неладное, но предпочел промолчать, в глубине души надеясь на своего рода чудо. К несчастью, его надежды не оправдались и дела лучше не становились. Когда с их принудительного комиссования под наблюдением прошел месяц, это стало очевидно. С каждым днем сложнее было вставать с кровати; не помогали ни сессии с психологом из КМП, который скорее просто удостоверялся, что они никуда не уехали из города, чем хотел помочь; ни группы поддержки страдающих от ПТСР, где нельзя было высказаться о том, что действительно лежало на душе, и они могли только зло обмениваться взглядами, слушая о чужих, казавшихся мелкими, проблемах; ни антидепрессанты, от которых тошнило и по черепу скребли кошки; ни успокоительное, от которого клонило в сон, но не исчезали кошмары; ни щедро забитый бонг и мультфильмы про смурфиков. Не помогало и присутствие друга. Джейсон сам не из Нью-Йорка; он здесь учился, а закончив — ширялся, таскался по клубам и разгильдяйничал, подрабатывая вышибалой в разных заведениях, а потом — сбежал из города от гложущих зависимостей в армию на четырёхлетний контракт; Ник же тут родился и вырос; у него даже осталась квартира в Верхнем Манхэттене, куда их поселили на ближайшие полгода, ограничив подпиской о невыезде. Сейчас она казалась меньшей из их проблем. Нью-Йорк наводил на Джейсона тоску и в очередной раз вынуждал пойти на слабость, заставляя внимательно следить за Ником: раньше легкий на подъем, с нетусклым блеском в глазах, сейчас он хмурился, молчал, осунулся и выглядел нездорово. На любые расспросы он реагировал очень болезненно, и Джейсон иногда слышал, что он ночью запирается в ванной и разговаривает сам с собой, беснуясь у зеркала и разбивая костяшки о керамическую раковину. Они пытались говорить об этом, но кончилось всё не слишком хорошо: из разговора на повышенных тонах разродилась потасовка и Джейсон остался с разбитой губой и переломом носа, а Ник — вывихами кисти и локтевого сустава. Джейсон прекрасно видел в его глазах ненависть в тот момент; ту самую ненависть, с которой он сам пялился на трупы вооруженных иракцев. Ник смотрел в лицо своего врага. Через пару секунд он будто очнулся и отпрянул; вспышка злости прошла, оставив пустое в груди и взгляде. Ник не хотел принимать помощь и не мог разобраться сам, но Джейсон прекрасно знал то единственное, что может вывести человека из темноты шумерского храма, скрывающегося в его голове, — солнечный закат над тёмно-сизым восточным морем. Мысли о нем уже давно роились в его голове, да и, наверно, так никуда и не ушли с две тысячи первого, ведь о нем невозможно забыть. Но вместе они держались. Заливали таблетки пивом, скотчем, водкой, коктейлями – всем, что могли себе позволить на военную пенсию. Упившись алкоголем, они падали в черноту небытия, в которой нет места сновидениям. Возвращаясь в реальность, Ник запирался в ванной или закрывался в комнате, отказываясь составить Джейсону компанию даже в банальной прогулке до магазина. Тот же храбрился и упорно делал вид, что у него, в отличие от Ника, не было никаких кошмаров; что не приходили к нему в сонных параличах трупы старых товарищей; что он не испытывал теперь тревогу, находясь в темноте. Поэтому он и вырывался из квартирки: замкнутое, нездоровое пространство угнетало, и Джейсону становилось легче, даже когда он присаживался на ступеньки или бордюр около дома. Он не рисковал уходить надолго или далеко, потому что не был уверен, что по приходу не обнаружит Ника в петле. Он убирал с видных мест острые предметы, прятал втихую бритвы и возвращал, лишь когда Ник в очередной раз начинал бухтеть, что не может найти станок. Джейсон на своей шкуре знал, что, когда едет черепица, нельзя подливать масла в огонь. Он прошёл через подобное, смог выродиться из вереницы отвратительных запойных и нанюханных вечеров в нормальную жизнь и был уверен, что и Нику будет под силу наконец выйти из лабиринтов подземного храма. Если что, он поможет. Бог знает, сколько бы они еще так жили, если бы в какой-то момент Ник не вышел из ванной, растрепанный, влажный, с посаженным голосом и зудящей рукой, и в лицо ему не прилетел скомканный кусок ткани. — Что за хрень? — Ник встряхнул свои камуфляжные штаны (вообще-то военную форму не забирают, но Джейсон из принципа вынес всё, что мог) и вопросительно приподнял бровь. — Хватит сидеть здесь и тухнуть с горя. Скоро совсем ёбнемся. Надо вылезти, выпить, побороться, познакомиться с девчонками, — Джейсон ухмыльнулся уголком рта. — Я слышал, все сейчас вешаются на военных, — он вытащил из вещмешка, спрятанного в глубине шкафа, свои штаны цвета хаки и приложил к телу. Ник замер и не мигая смотрел на форму, будто стараясь воспламенить ее взглядом; выдохнул и перестал дышать, как снайпер перед выстрелом. — Давай, сержант, — Джейсон слегка хлопнул его по плечу. — Пора нам в гущу событий. И так слишком много потеряли. — Тут иракский песок. Я думал, что всё вытряхнул, — голос Ника звучал неестественно, — а он всё еще тут. Сука... Когда мы уже избавимся от этого? — он заглянул Джейсону глубоко в глаза, как будто тот и впрямь знал ответ. — Ник, хватит. Мы, блять, морпехи, ты помнишь? — Джейсон ткнул ему пальцем в грудь. — Ты слышишь меня? Мы самые крутые сукины дети этой планеты. Хватит нам сидеть здесь и прятаться от мира. Мы этого дерьма сильнее. Мы — морпехи, а это, — он потряс камуфляжем в руке, — это наша форма. Наши боевые доспехи. Мы в них всех мочили, от иракцев до мудаков крылатых, ты помнишь это? Мы в них неуязвимы. Так что надевай, сержант, — Джейсон выдавил из себя улыбку. — Пошли воевать. У Ника затряслась нижняя губа. Это последнее, что Джейсон помнил достаточно достоверно. Возвращаясь к этим моментам позже, он видел перед глазами лишь смутные отрывки: вот они завалились в бар и Джейсон во всю глотку заорал: "Ура!" — чокнувшись с Ником и сделав первый глоток пенного вне стен квартиры; вот они разменяли по пятому литру пива и мерились силами бицепсов друг с другом и всеми, кто хотел и не хотел; вот ему показалось, что мужик за стойкой пробухтел что-то про ёбнутых военных; после этого — долгий пробел, и вот они уже в другом месте, где играла громкая музыка и темно, и он, сминая в руках чью-то задницу, заметил краем глаза, что Ника уводила в туалеты какая-то девчонка; он помнил еще, что в какой-то момент они оказались дома у большой, шумной компании, где по рукам ходили таблетки, а на столе устроили гоночный трек. Он помнил, что увильнул от соблазна, заливаясь алкоголем и отчасти даже радуясь, что потерял Ника из виду, думая, что тот наконец может расслабиться. Он помнил, что их свели все-таки вместе и посадили в машину, и что его стошнило в такси, из-за чего пришлось неловкими трясущимися пальцами отсчитать пару купюр и накинуть водителю на чай. Он помнил, что завалился спать в гостиной, думая, что услышит и тут же проснется, если Нику будет дурно.

***

Джейсон, белый и больной, неподвижно лежал на диване, закинув голую ногу на спинку и свесив руку на пол, и с первого взгляда нельзя было достоверно сказать: живой он, мертвый ли? На лице его можно было отметить выражение неприкрытого блаженства, чистого наслаждения, которое преследовало его из реальности в сон — горячечный и алкогольный. Охваченный лихорадкой Ник, одетый в свои армейские штаны и белую футболку, глядел на него не то с ненавистью, не то с завистью, сидя на полу у окна и подтянув колени к груди; правая рука его болела и ныла больше обычного; он чувствовал себя холодным и липким, тело било мелкой дрожью, а кожа казалась серой. Ник потёр серое ногтем — ощущение было такое, будто ему сдирают кожу наждачной бумагой; на месте прикосновения осталось бурое пятно, которое неприятно холодил воздух. Вся его оболочка гудела и вибрировала, а внутри он был спокоен и податлив, как улитка, раковину которой поставили около огромной колонки. Ник слышал, что за стенами по соседству ходил гул голосов, будто бы знакомых, но вспомнить, чьи они, не мог: как только он закрывал глаза и пытался сосредоточиться, на веках взрывались фиолетовые вспышки, от которых перетрясалось всё сознание и замедленное сердце делало до нелепого сильный удар в костяной барабан грудной клетки. — Ну и хер с вами. Пиздите там дальше. Я вас не слушаю. Поясницу проняло электрическим разрядом; он осторожно вытянул ноги и прилег на левый бок, приобняв себя за больную руку. — Я вас не слушаю. Будто поняв это, голоса стихли. Ник лежал на полу, не смыкая глаз, и слушал, как начинают мурчать друг на друга бродячие кошки, лежа на трубах подвала дома. По телу бежали мурашки. Звук был неспокойный, начал меняться, замедляясь прямо у Ника в ушах. Мягкий клокот кошачьей гортани превратился в дрожание костяных вибрисс. Ник его узнал. Осторожно, стараясь не дышать, он поднялся и осмотрел комнату в поисках того, чем можно дать отпор, но ничего не нашел: Джейсон постоянно куда-то прятал все острые предметы. Не хотел, чтобы он защищался. Ник тихо рыкнул и на цыпочках прошел в ванную, прислушиваясь к звукам; они то отдалялись, то приближались. Он запер за собой дверь, включил свет двумя пальцами, стараясь не шуметь выключателем, присмотрелся к коже: все-таки не серая — и бросил взгляд на зеркало, откуда на него смотрел Мёрвин. Ник приложил палец к губам, тот в ответ показал большой палец. — Вампиры. — Ник ткнул рукой куда-то за спину. — Ищут нас. Джейсон с ними. — Да хера с два! Лейтенант? — глаза Мёрвина округлились. Ник кивнул. — Спрятал всё, чем можно отбиваться. Недавно чуть не сломал мне руку, я не могу драться. Он вместе с тем древним. Хочет нас сожрать. Надо придумать что-нибудь. — Гранаты есть? — Ничего нет. — Херово. Неожиданно вместо стрекота раздался рык чудовищ; они толпились под землей и чувствовали его страх. — Надо быстрее что-то делать... Мёрвин очень серьезно посмотрел на него. — Ты хочешь стать вампиром? — Ни в жизнь, — сплюнул Ник. — Есть идея тогда. Ник внимательно слушал. Мёрвин — умный мужик, не раз давал ценные советы. — Мы тут в ловушке. В любом случае сдохнем. Нельзя, чтобы мы обратились. Со мной вопрос решённый, а вот тебе надо выпустить кровь. Ник молчал. — Никки? Ты же не хочешь стать вампиром. Монстром. Не ссы, всё произойдет быстро. Как с мамкой Джоуи. — Мёрвин улыбнулся, и Ник увидел размытые слюной сгустки крови на его зубах. — Если, конечно, продырявишь яремку или сонную артерию. — Чем? — В тумбочке лежит бритва. Ник дёрнул светлую дверцу под раковиной. — Нету тут ничего, блин. Мёрвин вытянулся в зеркале, пытаясь рассмотреть, где там копался Ник. — Опять проебали, что ли? Внезапно где-то совсем близко раздался надрывный крик инопланетной глотки. Ник засуетился, с из ниоткуда взявшейся силой сорвал карниз без шторы, закрепленный над ванной, и подпер им дверь под ручку. — Блять, надо другое думать! — сетовал солдат из зеркала. Ник уставился на него и сипло сказал: "Прости, Мёрвин". Сломать стекло получилось со второго раза. Монстры будто поняли, что Ник закрылся внутри, и ревели, как раненые звери, пытаясь выбить дверь. Ник взял больший из осколков, упавших в раковину. В ушных перепонках вибрировал воздух, а по костяшкам пошла яркая краснота; тепло от них волнами расходилось по всему телу. Он забрался в ванную. Дверь ходила ходуном — и снова безумные крики мерзких тварей, и Ник готов был поклясться, что среди них бесновался и жаждал теперь добраться до его крови и тот, кого раньше он считал другом. Ник закрыл глаза и надавил острым краем на локтевой сгиб левой руки. Он порол пуховое одеяло, и изнутри лезла лебяжья мягкость. Руки гудели и жужжали, как электростанция; из-под пластиката показались жилы, по которым неслись килоамперы тока. Между пальцами стреляло фиолетовое электричество. Разверзнутые руки не слушались; он зажал стекло коленями и собрался с мыслями. Он уже мог различить зловонный смрад из пастей трупоедов. Последнее усилие и всё кончится. Ник попытался ровно выдохнуть и отрешиться от трясущейся двери. Через секунду он резко навалился телом на осколок и проткнул горло и связки, задев кадык. Он рухнул на спину, инстинктивно выпрямив ноги; рана с торчащим стеклом пузырилась кровью на каждом рваном вдохе, а Ник громко кряхтел и захлебывался, выпучив глаза. — Говорил же, в артерию целься, — цокнул сбоку Мёрвин. Жизнь вытекала угасающими толчками. Ник сучил пятками по ванне, пытался руками обнять шею и заглотнуть побольше воздуха, кричал израненной глоткой, скользил пальцами по бортам — отпугивал смерть громким звуком, и был одинок в своей борьбе; только Мёрвин молча ждал его по ту сторону. Впрочем, скоро квартира застыла в тишине.