***
12 декабря 2021 г., 01:25
Дилюк терпел присутствие Кэйи исключительно ради действующего магистра ордена. С Джинн их связывали интересные отношения. По Мондштадту ходил слушок, что самый завидный холостяк города давно уже не так свободен, как хочет это показать, и что его выбор пал на старательную и красивую Гуннхильдр.
Они действительно друг другу подходили. В Джинн не было женской кокетливой глупости, которая Дилюка раздражала. Она была умной, даже умнее, чем следовало бы быть женщине, и красивой. Это отмечали многие, познакомиться пытались, слали любовные письма.
Сложись все иначе, Дилюк бы писем не слал. Он бы купил охапку роз, кольцо стоимостью с винокурню и галантно бы сделал ей предложение, стоя на одном колене. Отец учил его, как правильно общаться с женщинами. Как делать комплименты, вести беседу, очаровывать, танцевать. Он только не успел поведать, что делать в том случае, если теплое женское тело рядом не вызывает никакого отклика. Не сказал, что природа иногда допускает промашки и желание мужчины приобретает извращенные формы.
Дилюку очень нравилась Джинн, а он, наверное, нравился ей. Жизнь была бы проще, если бы Рагнвиндр не любил члены. И плоские мужские задницы. Особенно нравилась ему одна. Не плоская, правда, отожранная на сладком вине в его же таверне. И именно за эту задницу попросила Джинн. Она волновалась, что Дилюку, признанному орденом Бездны персоной нон грата, в пути будет грозить опасность. Еще, она об этом конечно не сказала, Джинн хотела братьев помирить. Верила в счастливый конец их безумной сказочки. Она не знала, не видела со стороны, как все запутано. Не понимала, что сделал Кэйя, просто не могла понять. И в душу Дилюка заглянуть не могла. Он никого туда не пускал.
Джинн бы ужаснулась, подвернись ей такая возможность. Дилюк сам себя иногда пугал. То пламя, что тлело в нем… Тот гнев, то желание, та страсть, в которую превратилась когда-то забитая насмерть первая влюбленность.
Если бы Кэйе довелось заглянуть в его душу, он бы бежал прочь, сверкая пятками, а не вертелся вокруг да около надоедливым комарьем.
— В получасе езды постоялый двор. Остановимся там. — Кэйя знает свою работу хорошо, это надо признать. Он посылает двух людей вперед на разведку, и они его слушаются с полуслова.
Даже удивительно, как такой несерьезный, смешливый мужчина, как он, умудрялся поддерживать в своем отряде порядок. Будь у Дилюка такой командир, он бы сбежал из ордена еще раньше. Одной бы этой улыбочки странной не выдержал. По Кэйе же не понятно, серьезен он или нет. Где паясничает, а где от всего сердца говорит. Мутный, непонятный, странный человек, в чью голову можно заглянуть, лишь о стену ее разбив.
Как подчиненные Альбериха понимали его? Почему Дилюк, как бы ни старался, не мог понять? Что их связывало до сих пор? Годы, проведенные под одной крышей? Дилюк знал семьи, где даже родные братья и сестры переставали общаться с течением жизни. Покидали родное гнездо, создавали свои семьи, встречались исключительно на праздники.
Кэйя ему родней не был, слава Архонтам. Они не были похожи ни внешне, ни по содержанию. Не понимали друг друга, словно говорили на разных языках, даже не испытывали особенной симпатии.
Дилюка тянуло к Кэйе по старой привычке. Он помнил звонкого юношу с копной темных волос и сверкающим озорным глазом. Он был его первой любовью. Возможно, любовью единственной, потому что Дилюк до сих пор не мог отойти от того, что произошло в ту ночь. Его сердце было закрыто на замок, а ключ потерян в те четыре кровавых года.
Кэйя остался где-то внутри незаживающей раной. Язвой, которую следовало бы по-хорошему прижечь чем-то горячим. Последним разговором, хорошим мордобоем, поцелуем кусачим, о котором Дилюк мечтал столько лет. Он ни разу не показал Кэйе своих чувств. Не раскрыл свою темную, порочную сторону и теперь жалел.
Надо было признаться в своей похоти еще тогда, в отцовском доме. Затащить Кэйю в угол, зажать там, пометить зверем. Чтобы он стонал в поцелуй и плакал, чтобы пальцы его тонкие скользили по бокам Дилюка и царапали плоть. Он бы впечатал себя так крепко в Кэйю, как только бы смог. Стал бы с ним единым целым. Они сошлись бы как пазл. Дилюк был уверен, что они созданы друг для друга. Тогда его любовь была столь сильна, что он верил в судьбу и предназначение. Он объяснил для себя появление Кэйи в его доме волей Селестии, и потому чужая откровенность в тот злополучный день оказалась для него таким большим потрясением.
Он оберегал Кэйю от правды, с которой сам жил в ежедневных муках. Не смел оскорбить брата даже намеком на плотскую близость, чтобы не спугнуть, не предать доверие.
Кэйя же оказался жесток, а его признание как никогда своевременным. Тогда Дилюк был готов его убить, и он убил бы, коль в поединок не вмешались бы боги.
Богиня крио стихии — богиня любви. Жизнь Дилюка была сплошным каламбуром.
— Пожалуй, даже аристократов в былые времена не сопровождал такой кортеж, — решил разбавить молчание Кэйя. Его худосочная кобылка шла вровень с вороным жеребцом Дилюка. Рагнвиндр пришпорил коня.
— Да пошел ты.
Ладно Джинн. Она была женщиной. Чувствительным таким, нежным созданием, которое любило взваливать на свои плечи чужие проблемы. Что двигало Кэйей, когда он согласился на эту миссию? Не понимал, что этот «кортеж» Дилюку не сдался? Он мог себя и сам защитить. Конечно, был шанс попасть в засаду или нарваться на врага посильнее себя, но ведь эти бестолочи в случае чего особой пользы не принесут. Просто вместо одного трупа будет дюжина.
Кэйя же дураком не был. Личность полуночного героя была ему знакома, и о чужой силе он знал не понаслышке. Почему он поехал? Почему держался рядом? Почему смотрел так, словно ему есть что сказать, и почему, забери его бездна, он не говорил?
Они прибывают на постоялый двор к закату. Дилюк осматривает комнаты, а Кэйя договаривается насчет груза и лошадей. Рагнвиндр слишком взвинчен для того, чтобы ложиться спать, но компания рыцарей, которые уже расположились в таверне, его не прельщала. У него с ними не было ничего общего, и Дилюка это устраивало. За четыре года добровольного изгнания он одиночество свое полюбил.
На улице было тепло. Последние хорошие дни золотой осени. Дилюку редко выпадал шанс в одиночестве насладиться видом. Его жизнь состояла из дневной работы и ночных патрулей. В ней мало было тихих моментов. Дилюк отошел от постоялого двора как можно дальше, сел на поваленное дерево, вытянул ноги. Солнце уже зашло, небо медленно темнело. Ветер, преследовавший их всю дорогу, затих. Посидеть в одиночестве ему не дали. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто решил нарушить долгожданное одиночество.
— Красиво, — тихо и неожиданно серьезно сказал Кэйя. — Я никогда не любил закаты и рассветы. Столько красок, сплошной пафос, а когда небо остывает, вот как сейчас, и алое сменяется серым, тогда становится красиво. Спокойная такая красота, величественная.
— Ты пришел поговорить со мной о красоте?
— И о величественности. Твой отец был великим человеком, и он учил прощать.
— Не смей говорить о моем отце, — перебил Альбериха Дилюк, поднимаясь с места. — И о прощении не смей. Ты еще ни разу не извинился.
— В прошлый раз, когда я попробовал, ты оставил мне не один шрам. — Кэйя не дал ему пройти и перегородил дорогу. Взгляд Дилюка невольно упал на смуглую, не прикрытую рубашкой кожу шеи и груди. Изнутри обдало кипятком.
— Отойди.
— Чтобы ты продолжал упрекать меня тем, что я не принес слова извинений? Мне и так было непросто набраться смелости, знаешь ли.
Дилюк попробовал брата обойти, но Кэйя вновь перегородил ему дорогу. Рагнвиндр решил его оттолкнуть. Альберих не дался, в позу встал. Сам попытался Дилюка толкнуть.
— Ну, хочешь, морду мне набей, — предложил Кэйя. — Отметель, как манекен тренировочный, только давай поговорим!
Дилюк вспыхнул алым пламенем. Такая злость поднялась изнутри волной, что он уже не мог себя контролировать. Какое жалкое, какое высокомерное разрешение! Только Кэйя мог словами задеть так сильно, потому что он один знал, куда бить. Как к ребенку относился, со снисхождением смотрел и улыбался так, словно их еще связывают какие-то семейные узы.
Ничего не осталось, Кэйя. Все, что Альберих ценил в этих отношениях, сгорело, сохранился один лишь пепел. Дилюк, которого тот знал и любил, умер, а с новым ему было не пути.
Он не стал Кэйю бить. Толкнул со всей силы так, что Альберих упал на землю. На спину рухнул, приподнялся на руках, взглянул растерянно, и Дилюк пропал. Сверху коршуном свалился, жилетку чужую порвал, а следом в рубашку вцепился. Кэйя словно дразнил его, одеваясь как шлюха. Чертов павлин, лишенный инстинкта самосохранения.
Кэйя под ним шумно вскрикнул, дернулся даже, пихая Дилюка руками, но куда ему. В гневе Дилюк был страшен. Когда у него сносило тормоза, он становился еще сильнее, а Кэйя, идиот пустоголовый, боялся дать полноценный отпор. Дилюк чувствовал это, понимал, что не в полную силу птичка под ним трепыхается, и оттого он чувствовал себя еще хуже и брата ненавидел еще сильнее.
— Я не понимаю, — шепчет Кэйя, когда зубы Дилюка вонзаются в его шею. Темные, как синяки, метки остаются от каждого укуса-поцелуя. — Мне больно. Я не хочу.
Дилюку уже плевать было на чужие желания. Слишком долго в нем копились эти ярость, боль, страх. Он сделал все, чтобы Кэйю оттолкнуть. Брат сделал все, чтобы эта минута настала.
Миг желанной близости. Кэйя стонет от боли, выгибается, землю ногтями скребет. Голова запрокинута, глаз крепко зажмурен, тело напряжено. Первые толчки болезненны для обоих. Внутри Кэйи тесно и горячо. Поразительная температура для такой хладнокровной твари. Неожиданная покорность, о которой Дилюк даже мечтать не смел.
Тело Кэйи сопротивлялось вторжению, зажималось, деревенело от грубой ласки, но суть была обнажена. С Кэйи словно сдуло все его высокомерие, весь пафос облетел, как листва по осени. Осталась спокойная красота.
Когда все заканчивается, Дилюк протягивает Кэйе свой сюртук. Кэйя ожидаемо отказывается. Свою одежду приводит в порядок, запахивает короткий плащ и уходит, не сказав ни слова. Рагнвиндр провожает его взглядом. Походка у Кэйи неуверенная, его заметно ведет. Наверное, нужно было Альбериха догнать. Подставить плечо, извиниться, попробовать объяснить произошедшее, но Дилюк не смог сдвинуться с места. Так и остался стоять посреди лесной опушки, пока его не накрыло ночной темнотой.
***
У Кэйи хорошо получается делать вид, что ничего не произошло. Держать маску он был мастером, но Дилюк знает, куда смотреть. Хоть лицо Альбериха было расслабленным, на коне он держался напряженно. Поводья до белых пальцев сжимал, морщился, когда думал, что никто не видит. Кэйя не был его первым мужчиной. За те четыре года, что он провел, странствуя по свету и уничтожая Фатуи, он несколько раз сбрасывал стресс в борделе. Он не думал о технике. Платил деньги, брал свое и уходил. Те мальчишки знали, на что идут, были подготовлены физически и морально. То, что произошло в лесу, в корне отличалось от тех ночных встреч. Дилюк был зол, у него не было под рукой масла, и от страсти чужой Кэйя пострадал. Теперь он имел полное право набить Дилюку морду, но вместо этого он молчал. Ехал поодаль, улыбался в никуда, головой вертел, словно его занимал вид. Больше не пытался зубоскалить, вывести Дилюка на разговор. Он вел себя так, словно брата не видел. Еще вчера Дилюк о подобном даже мечтать не смел. Сейчас же это его бесило. — Сделаем привал, — сдается он в середине дня. Кэйя лишь плечами пожимает, мол, ты тут главный, и сразу к своим идет, словно компания рыцарей спасет его от Рагнвиндра. Не спасет. Дилюк цепляет брата за плечо и ведет в сторону под удивленные взгляды подчиненных. — Я хочу о вчерашнем поговорить, — начинает Дилюк, но Кэйя его перебивает. — Нет-нет. Ни о чем не будем говорить. Это же наш стиль. Давай еще помолчим года так три-четыре, пока ты не решишь снова что-нибудь выкинуть. Голос Кэйи был знакомо странным. Дилюк принюхался и понял, что Альберих пьян. И пахло от него вовсе не одуванчиковым вином, а чем-то покрепче. — Пить, когда ты едешь верхом?! Совсем с ума сошел?! — Это уже было чистой воды безумием. Дилюк похлопал Кэйю по бокам, пытаясь понять, где тот прячет флягу, но брат вдруг дернулся в сторону, а потом такую пощечину Дилюку влепил, что у того голова в сторону дернулась. На белой щеке остался отчетливый след ладони. Кэйя задрожал, как лист на ветру. — Извини, я… — Нет, извиняться я должен. А за это спасибо. — Дилюк не стал возвращаться к обыску. Просто руку протянул. — Отдай флягу. Ты свернешь себе шею. Кэйя улыбнулся ему виновато, как когда-то в детстве, и плечами пожал: — Не отдам. Я иначе в седле не удержусь. — Поезжай в повозке с товаром. — Ну конечно. Капитан кавалерии и в повозке, а рядом многоуважаемый винный магнат со следом его ладони на щеке. Ты хоть представляешь, какие о нас слухи пойдут? — Мне плевать на слухи, — честно сказал Дилюк. Кэйя бросил на Рагнвиндра удивленный взгляд, а потом вдруг разозлился: — Может, хочешь сказать, что ты готов выйти и всем рассказать о том, что произошло? — Не думаю, что я хотел бы кого-то посвящать в подробности нашей личной жизни, но я готов это сделать ради того, чтобы ты, пьяница твердолобый, с лошади не свалился. Кэйя удивился настолько, что без всяких возражений отдал Дилюку флягу. Остаток пути он провел в повозке, сладко посапывая под сюртуком Дилюка. Рагнвиндр рыцарям ничего не объяснил. Кэйя тоже, но вопросов никто не задавал.***
Дилюк много раз видел Кэйю пьяным. С тех пор как Рагнвиндр вернулся в Мондштадт, его названный брат буквально поселился в «Доле ангела». Какую нелегкую запивал — непонятно. Со стороны его жизнь выглядела хорошо. Он занимал пост капитана в свои двадцать два, имел много друзей и еще больше товарищей, был популярен у женщин. Дилюк, как владелец таверны, много сплетен слышал. Некоторые особенно смелые дамы даже пытались у него что-нибудь о Кэйе разузнать. Дилюк лишь плечами пожимал и скупо сообщал, что с братом он связи не держит. Не врал. Связи действительно не было, и помочь барышням он не мог. Кэйя, когда напивался, становился особенно шумным. Иногда он пел, обнявшись с боевыми товарищами, иногда танцевал, подхватив под локоть какую-нибудь девицу. Пару раз становился зачинщиком драки. С десяток раз полный энтузиазма в нее влезал. В такие моменты Дилюк выплескивал на нем свою злость, пинками выставляя из заведения. Кэйя сопротивлялся и покрывал брата руганью, но на следующий день все забывал и возвращался в «Долю ангела» как ни в чем не бывало. Похмельного Кэйю Дилюк видел впервые. Брат проснулся уже в Ли Юэ и первым делом сбросил с себя чужой сюртук. Потом сел, поморщился от боли и огляделся. Лицо у него было серым и очень недовольным. Влетело всем, кроме Дилюка. Одному за то, что он не разбудил Кэйю раньше. Второму за то, что они отклонились от заранее проложенного маршрута. Третьему за то, что он набрал полный мешок яблок и теперь ими хрустел. Кстати, этот постоянный хруст Дилюка тоже раздражал, но он нашел в себе силы промолчать. У страдающего от похмелья Кэйи таких сил не было, но он все равно взобрался на лошадь и возглавил отряд. В Ли Юэ они прибывают при параде. Дел едва набирается на несколько часов. Дилюк выгружает товар, проводит переговоры и забирает деньги. Кэйя, мрачный как грозовая туча, все это время маячит рядом телохранителем. Это забавно, если учесть в каком он состоянии. Толкни его — рассыпется, но маску держит хорошо. Помнит, кто он и зачем он здесь. Дилюк уже стал забывать. — Где остальные? — Дал отгул, — неохотно признается Альберих. — Мы собираемся в девять у ворот. Есть час. Хочешь сходить поесть? Они идут в первый же ресторанчик. Дилюк заказывает фирменное блюдо, а Кэйя стакан воды. На удивленный взгляд брата отвечает коротко: — Тошнит. Никакого удовольствия от еды Дилюк не получает. Выходит из-за стола, оставив добрую половину порции на тарелке. Кэйя идет следом тенью. Вопросов не задает, но морщится, когда Дилюк заводит его в узенький переулок и прижимает к стене. — Извини меня. — Это непросто сказать, но необходимо. Кэйя кривит губы, наверное вырваться хочет, но стоит. Долго молчит, с минуту наверное. — Ты это сделал, чтобы мне отомстить? У Дилюка даже дыхание перехватило. Он понимал, что после произошедшего у Кэйи нет повода думать о нем хорошо, но это предположение было слишком отвратительным. — Нет. Конечно, нет. — Тогда зачем? Дилюк столько лет скрывал свою постыдную тайну, боялся даже лишний раз подумать о своих слабостях. Он считал, что никогда не сможет признаться Кэйе в своих чувствах, но сейчас, когда признаться было необходимо, он вдруг ощутил легкость, и слова сами сорвались с губ: — Я очень давно хотел это сделать с тобой. Кэйя растерялся. Губы дрогнули, сжались в тонкую линию, а на ресницах появилась влага. — Насколько давно? — Лет с шестнадцати. С того момента, как мы нагишом купались в реке ночью. Казалось, что Кэйя сейчас расплачется, но нет. Держался он молодцом. Даже силы нашел позубоскалить. — А я-то думал все, померещился ли мне… угорь в воде тогда или нет. — Не померещился, — не стал отпираться Дилюк. — Я тебя щекотал, и у меня встал. — Знаешь, — Кэйя все еще боролся со слезами, — когда я хотел с тобой поговорить, то уж точно не о реке, щекотке и угрях. — Догадываюсь. Кэйя вяло оттолкнул Дилюка и закрыл одной рукой лицо. Собрался с мыслями, потом в упор спросил: — А дальше что? На этот вопрос у Дилюка не было ответа, но он чувствовал себя перед Кэйей обязанным. В конце концов, именно по его вине их отношения стали еще сложнее, чем были до этого. Рагнвиндр решил сказать правду: — Я тебя ненавижу и все еще не могу простить. Каждый раз, когда я тебя вижу, внутри болит и тянет, но при этом я не могу выбросить тебя из головы. Мое желание осталось таким же сильным, как было тогда. Порой я не могу спокойно смотреть на это твое чертово декольте. — Сейчас грудь и шея Кэйи были закрыты шарфом, но он все равно предпринял какую-то странную попытку прикрыться руками. — С ума схожу от желания притронуться. Это не оправдание тому, что я сделал. Этому вообще оправдания не может быть, но восстановить былую дружбу на этой похоти я не смогу. Ты понимаешь меня, Кэйя? Понимаешь, почему я отказывался с тобой говорить? Почему в стороне держался? — Стало понятнее, — дрожа согласился Кэйя и повторил упрямо. — А дальше что? У Дилюка закончились слова. Кэйя был глух к его аргументам. — Да не знаю я! Как мне решать за двоих?! — Как решать? — задохнулся Кэйя и толкнул Дилюка в плечо еще сильнее, чем до этого. Потом еще раз, пока в стену не вжал. Выяснять отношения в узком переулке было проблемно. — Как в бой бросаться, так ты первый. Как отношения разрывать, так ты за двоих отвечаешь! Свалить на четыре года — пожалуйста! Силой заломить и трахнуть — на раз-два, а вот взять ответственность за свою несдержанность ты не можешь, оказывается, потому, что за двоих не решаешь! Дилюк оторопело выслушал чужую проповедь. На секунду ему показалось, что Кэйя как будто на что-то намекал. Он решил рискнуть: — Хочешь, я тебя поцелую? — Может быть, и хочу, — с вызовом ответил Кэйя, и они впервые поцеловались.***
Как выяснилось, целоваться Кэйя любил и умел. В это дело, как и в остальные, он вкладывал всю свою душу и весь свой выпендреж. Они целовались как подростки. Буквально на каждом шагу. Первое время пытались скрываться. Инициатором, как ни странно, был Кэйя, который никогда скромностью не отличался, но скоро и он позабыл о приличиях и вис на Дилюке каждый раз, как они оставались одни. Дальше поцелуев дело не заходило. Кэйе, судя по всему, близости еще не хотелось, а Дилюк не смел настаивать. Им и так было чем заняться. За четыре года, что они провели в разлуке, многое изменилось, и многое друг о друге им еще предстояло узнать. Например, для Дилюка неприятным откровением оказалось то, что Кэйя долгое время флиртовал с одной девушкой. Даже ходил с ней на свидания. Она была крошечной и миниатюрной. Полная противоположность высокому и крепкому Дилюку. Ревность тогда обожгла такая, что Рагнвиндр заперся на винокурне и две недели не показывался в городе. Кэйя сам к нему пришел. Улыбнулся криво и пригласил искупаться в реке нагишом. Дилюк согласился, хоть и считал это глупым ребячеством. Там, в реке, Кэйя впервые дал ему полноценный отпор, когда Дилюк полез его щекотать, и выяснилось, что на деле их силы равны. Мужчина вновь убедился в том, что сопротивление Кэйи тем злополучным вечером было неполноценным. Он рискнул спросить Альбериха о причине и оказался притоплен, а потом защекочен. Вспоминать и обсуждать произошедшее Кэйя совершенно точно не желал. Дилюк не настаивал, но мягко подводил названного брата к мысли, что он не отказался бы от повторения. С изменениями, конечно же. Вместо твердой земли мягкая кровать. Вместо злости робкая влюбленность. Кэйя называл Дилюка озабоченным и лез целоваться. Его поведение оставалось все таким же провокационным, одежда такой же вызывающе открытой. Дилюк не сразу понял, что Кэйя его специально дразнит, а когда сообразил, то затащил в постель. Там Кэйя преобразился, затих и полностью названному брату подчинился. Нежным стал, как девица, и сладким, как патока. В этот раз Кэйя стонал от удовольствия, а не от боли. Подавался Дилюку навстречу, а не пытался сбежать. Тела их, смуглое и белое, переплелись как у змей. Пальцы Кэйи скользили по чужой спине, оставляя алые полосы. Дилюк, как заведенный, шептал не переставая имя возлюбленного. И задыхался от переполняющих его чувств. Когда все закончилось, Кэйя выбрался из постели первым. Не стал прикрываться, подошел к окну обнаженным и открыл его, впуская вечернюю прохладу в пропахшую сексом комнату. У Дилюка сердце пропустило удар, когда Кэйя обернулся к нему и улыбнулся. В память навеки впечатался изящный силуэт на фоне горящего заката. — Я тебя люблю, — неожиданно для себя самого признался Дилюк. Кэйя ничего не ответил, только руками себя обнял. А ему и не надо было ничего говорить. Рагнвиндр вдруг совершенно отчетливо осознал, что Кэйя его всегда любил. С самого детства. Всего. В любых ролях и в любом виде. Любил ребенком, любил подростком и взрослым мужчиной. Любил как друга, как брата, как любовника. Это Дилюк мучился, принимая свои чувства и считая их неподобающими. Кэйя принимал все. Его любовь была всеобъемлющей и всепрощающей. Без причин и без следствия. Дилюку казалось, что такое бывает только в книгах, но нет. Это произошло с ним. Непонятно за какие заслуги, но хоть ясно за какие грехи. Все же, как ни крути, они друг друга стоили. Два идиота, посланные на эту землю для того, чтобы встретиться.
