Зеленый чай или просто любовь

Сынмин смеется тихо, вешая свой пуховик в шкаф, слушает внимательно спор двух людей, что не заметили его прихода. Из кухни слышны возмущения и споры, даже обидные слова, со смехом проигнорированные. Он заходит в чужую или уже даже родную ванную, тщательно моет свои руки и держит свои замерзшие руки под горячей водой. Запомнив наконец каким полотенцем вытирать руки, а каким лицом, Сынмин тихо проскальзывает в коридор и подходит ближе к кухне, останавливаясь у дверного проема. Ему смеяться громко хочется от картины, что стояла перед его глазами. Йеджи с Хёнджином стояли максимально с серьезными и важными лицами, с нахмуренными бровями и с ножом и линейкой в руках. У девушки язык был высунут, а у старшего вены виднелись на лбу от того, что они пытались как можно поровну разделить ягодный рулет. — Ты нормально резать вообще умеешь? — Придурок, ты мне этой линейкой в глаз заедешь, потом я тебе эту линейку в жопу затолкаю. — На словах мастер, а на деле полный ноль, — Хёнджин сразу же получает локтем в бок и разгневанный взгляд Йеджи, из-за чего Сынмин решил вмешаться, приветливо улыбаясь. Двое родственников улыбаются так же ярко, как и Ким, мельтешат перед глазами, то один чайник заполнять водой торопится, другая же кидает в сторону линейку, вытирая стол тряпкой. — Мы тебя совсем не услышали, — неловко мнется Йеджи. — Да все в порядке, я слышал ваши споры и мне было смешно с аргументов Хёнджина. — Они нелогичные, да? Хёнджин кидается полотенцем и дует губы, сразу же улыбаясь и забывая о несчастном рулете, который одиноко лежал на тарелке. Брат и сестра быстро накрывают на стол, готовят простой завтрак из последних продуктов. Мысли у двоих какие-то слишком мрачные и стыдно как-то перед младшим, которому почти нечего предложить. Когда они садятся за стол, то Йеджи снова за что-то придирается к своему брату, а у того язык подвешен, поэтому молчать долго не стал, Сынмин же с улыбкой уплетал омлет. Девушка осторожно пододвигает тарелку с рулетом младшему и предлагает перекусить с чаем вместе. — Попробуй, я со скидкой взяла. — Все в порядке, я не хочу, — отказывается Сынмин, отпивая немного зеленого чая, который стал в последнее время для него традицией. — Ты заставляешь меня грустить, Сынмин, — дуется Йеджи. — И все же это у вас двоих в крови. Хёнджин с Йеджи смотрят непонимающе, совсем как дети, хлопая глазами и губы по привычке дуя. Сынмин качает головой, с яркой улыбкой, прячется за кружкой, которая стала уже его в этой небольшой съемной квартире.

***

— А мне Чанбин новые часы купил, — с неким восторгом говорит Феликс, смотря на свою новую дорогую вещь. — Круто. — А тебе твой что подарил? — Мы с Хёнджином съездили к его родителям домой. Я наконец-то поиграл с Кками, а еще мы ходили смотреть на зимнее море. Феликс вздыхает, давно смирившись с таким добрым Сынмином. Не то, чтобы Феликс убивался по поводу денег, просто иногда хотелось бы, чтобы Сынмина задаривали подарками, потому что красивый же, ну. У него было много поклонников, но он всех либо мягко отшивал, либо посылал на таких трехэтажных матах, из-за которых у Феликса все еще уши краснеют. Наверное только у Хёнджина была такая невидимая способность или же это был все-таки приворот, что такой весь из себя нежный, красивый, прилежный ученик, староста своего класса полюбил его, а по итогу начал встречаться с троечником и хулиганом. Он никогда не понимал красных ушей Кима и глаз сердечек, а еще этих восхищений в его сторону, но когда у Хёнджина был важный матч по футболу, Феликс сидел вместе с Сынмином, и наверное впервые видел такого Сынмина. Взволнованного. Искреннего. Влюбленного. — Это же просто игра, Минни, — пытается подбодрить своего друга, но получается как-то совсем хило. — Ты прав, — кивает, соглашаясь с ним парень, — но если он поранится, то я не знаю, что с собой сделаю. — Да все будет отлично! Минни, это же Хван Хёнджин, он самый сильный игрок, не думаю, что он сможет ошибиться где-то. Феликсу впервые стало совестно за все свои слова и действия в сторону своего друга и его парня. Он настолько желал лучшего ему, что позабыл спросить о чувствах Сынмина. Это то, что он должен был учесть в первую очередь, и неважно какой статус у человека, насколько дорогие подарки он может подарить, если он не способен вызывать улыбку его лучшему другу. Феликс в тот день до крови искусал свои губы и отчаянно болел за команду Хёнджина, и когда был слышен свисток с криками с трибун, чувствуя крепкие объятия и слезы на своем плече, тогда он понял, что на самом деле счастлив за своего друга, который при первой же возможности выбежал на поле к своему любящему парню. — Ты меня вообще слушаешь, Ёнбок? — Фу, какая гадость, — Феликс кривится, но отзывается, — достал ты меня со своим Хёнджином. Сынмин улыбается, молча обводя кружочком особенную дату в его блокноте.

***

Болеть перед экзаменами так глупо и ужасно, что сейчас Сынмин давится своим кашлем и откидывает голову назад, сжимая край стола. Ему хотелось поскорее сдать все экзамены и наконец в полном спокойствии провести рождество со своим парнем. Они еще планировали съездить в торговый центр, чтобы купить парные смешные, но красивые и теплые новогодние свитера, с которыми они еще потом обязательно сделают много-много фотографий и по традиции поставят одну фотографию под чехол. — Ты не устал? Сынмин вздрагивает от неожиданности и спокойно выдыхает, видя перед собой старшего, что был укутан в теплый мягкий шарф, который он ему купил. У Хёнджина глаза горят и улыбка лезет на лицо, даря мгновенно заряд энергии в тело Сынмина. — Меня запарил кашель, забери меня домой, хени, — ноет младший, закрывая свое лицо руками. Еще чуть-чуть и он заплачет. — Малыш, идем ко мне, — Хёнджин усаживается на соседний стул, притягивает младшего к себе на колени и мягко обвивает его талию руками, гладя большими горячими ладонями по подрагивающей спине, — почему сразу не позвонил? — Ты же был на подработке, не хотел тебя беспокоить, — Сынмин ойкает, чувствуя легонький щелбан на лбу, — вредный хен. — Сам вредный, делать нечего больным учиться. Посидим немного и домой пойдем, Йеджи сегодня не будет, поэтому лечить буду тебя я. — Фу, какой серьезный. Сынмин хихикает, чувствуя укус на своей шее и руки под пиджаком, непозволительно опасно двигается на коленях старшего и мажет губами по его щеке, обвивая шею руками. Хёнджин ловит взглядом осуждающий взгляд старой женщины, что просила вести себя потише, а немного вредный из-за болезни младший только недовольно ножками болтал и сжимал чужую руку в своей. Старший вспоминает, что по дороге купил немного еды, зная, что его самый прилежный ученик школы будет готовиться к экзаменам до самого вечера, а может даже специально до окончания смены Хвана. Он тянется к своему рюкзаку и вытаскивает небольшой в пакетик, что снова начал нарушать тишину, вызывая недовольных вздох женщины. Шум привлекает внимание младшего, что сидел на его коленях и Сынмин с волнением наблюдает за тем, как Хёнджин вытащил сначала два онигири, затем липтон со вкусом зеленого чая и несколько батончиков с мягким хлебушком со вкусом сыра. У младшего слюнки текут и старший поклясться готов, что сейчас младший выглядит точно как маленький щеночек, которому сейчас не хватает ушек и виляющего хвоста. — Подожди же ты, маленький. Хёнджин улыбается, протягивая своему голодному парню онигири, который тот принимает без какого-либо стеснения. Старший рад, что несмотря на усталость все-таки зашел в библиотеку и застал такого сонного и уставшего младшего, который вдобавок был болен и голоден. Глаза сами по себе хотят закрыться, но он сдерживает себя от своей же слабости и гладит по волосам Сынмина. — Прости, что приходится кормить тебя такими гадостями, — тихо шепчет Хёнджин, утыкаясь носом в чужую шею, — тебе приходится ездить со мной в душном и переполненном автобусе, есть на улице какие-то пирожки и мерзнуть от дешевых перчаток и шапки. Сынмин хмурится, что еда кажется уже не такой вкусной, какой была до этого. Это все звучало совсем абсурдно. Он пытается развернуться к старшему, но тот мертвой хваткой прицепился, не думая отпускать его талию, поэтому младшему остается только накрыть его ладони своими и тихо-тихо начать говорить. — Это не гадости, а еда, которая делает меня сытым, и чтобы купить это, у тебя уходит много времени и сил, поэтому не обесценивай все это. И что вообще плохого в том, чтобы ездить на автобусе? Пол мира ездит и мы не исключение, не вижу в этом что-то плохое. главное вместе же, верно? — Но все же. — Есть на улице по своему романтично, зато согреваешься как-то тоже по-особенному. Это же прикольное ощущение, когда мы едим с тобой токпокки, во рту все такое горячее и острое, наши щеки красные-красные, из носа течет вода, ты шутишь о чем-то, а смеюсь громко из-за этого. Хёнджин поднимает свои влажные и красные глаза от слез, виновато улыбается, показывая свои искусанные в кровь губы, которые хочется сразу же обмазать бальзамом. Сынмин головой качает и все еще не может поверить, что рядом с ним Хёнджин такой тихий и спокойный, такой, что из глаз его видны звезды. Но именно сейчас эти же звезды падают из хёнджиновых красивых глаз. Хочется доказать ему, что никакие дорогие пустышки ему не нужны, что ему по душе собирать вместе с ним одуванчики, покупать шарики с игрушками внутри в старых автомах, что стояли на улице. Спешить на самое последнее метро, покупать со скидкой всякие железные палочки и милые парные кружки, готовить свои вкусные тортики, нежели переплачивать за какие-то блестяшки, что добавляют сверху. — Я люблю тебя за то, что ты есть, дурашка хен, — целует нежно в губы, чувствуя на губах солоноватый привкус, треплет по волосам и встает, протягивая свою руку, — пойдем? — И я тебя люблю, Сынмин-и. Хёнджин хватается за руку младшего, улыбается его смеху, вытирает краем своей толстовки свои слезы и помогает собрать школьные принадлежности в сумку. Проверяет температуру губами и спокойно выдыхает, прижимая к себе. — Прости. — За то, что иногда ведешь себя как тряпка? — Эй, Сынмин! Я вообще-то старше тебя. — Ну, особо не видно, — Ким смеется, когда его за кончик носа кусают, — и все же ты дурак, который слушает других людей. Неважно, что они говорят, главное, что у нас есть мы у друг друга, а еще не подарки, не громкие слова, а именно мы и наша любовь, ясно тебе? Хёнджин тихо угукает, кивая на все слова. И все же Сынмин прав. Какая к черту разница, кто о чем думает и что говорит. Они ничего не знают о Сынмине, о нем. Тогда почему это так волнует Хёнджина? Ответ на этот вопрос вряд ли можно у него самого найти, но он, правда, постарается больше о таких глупых вещах не думать, потому что Сынмин здесь и сейчас рядом с ним. Он выбрал его и будет выбирать в будущем только его, Хёнджина, который вскружил маленькому Сынмину голову своим заразительным смехом и нелепыми шутками и зеленым чаем, которым он поил на каждой большой перемене в школе. У него есть мечта, а еще несколько планов на будущее, которое он хочет провести с ним. Хёнджин знает, что у него ничего нет, но он старается изо всех сил. Он дерется за последний кусочек пиццы с Йеджи, следит за скидками в супермаркете возле дома. Он лучший игрок в своей команде по футболу, имеет хорошие способности в языках, если не в точных науках. У него есть маленькая собачка и любящие, принимающие его родители, а еще самая главная часть, у него есть его маленький, нежный и лучший Сынмин, который будет рядышком сидеть, хрустеть чипсами и подбадривать Хёнджина. — Пошли уже, хен, — зовет его Сынмин, смешно дуясь и держась за лямку своего рюкзака, — это вообще-то ты должен был меня жалеть, я тут больной. — Как прикажете, принцесса. Давай понесу тебя на спине. — Я тебе что, маленький ребенок? — Почему ребенок? Маленькая принцесса, ауч! Сынмин уже довольный забирается на чужую спину и тычется своей щекой о щеку старшего, крепко обнимая его талию своими ногами и руками обвивает шею. Хёнджин улыбается женщине, что смотрела на них с пониманием, помогла открыть дверь и пожелала безопасно добрать до дома, заставляя двух парней благодарить женщину почти десять раз точно. Двое парней непонятно о чем думали, но в их голове вырисовывались разные мысли. — А знаешь, давай летом обязательно уедем. — Мм? Куда же? — Далеко-далеко. Хочу с Кками бегать по пляжу, строить с тобой песочный замок, есть бургеры на заправках и делать размазанные фотографии, в которых мы будем целоваться. — Ты такой развязный. — Зато ты не тряпка! — Я сейчас тебя в сугроб кину, вот так и знай. Сынмин на всякий случай прижимается ближе и обнимает крепче. — Не кинешь. — Не кину. Дорога до дома кажется максимально длинной, хотя жили они не так далеко. На улице уже максимально темно и холодно, из-за чего вокруг горели везде огоньки и даже елочки на улицах возле разных кафешек поставили, что очень поднимало настроение и хотелось нового года еще больше. — Шапочка с перчатками теплые и красивые, вдруг ты все еще думаешь об этом. До этого я никогда не следил за своим здоровьем, но сейчас все иначе, понимаешь? То, что ты мне даешь будь это твоя толстовка или кружка с лицом лягушки, это все заставляет меня быть счастливым и любить тебя еще больше, — Сынмин целует в щеку, — будь я сейчас в порядке такого бы тебе не сказал, поэтому давай выше нос и докажи, что ты лучше остальных. — Люблю тебя, Минни. Сынмин знает, поэтому только носом утыкается в чужую шею и прикрывает глаза, пока у Хёнджина тепло растекается в груди. Ему хочется поскорее добраться до дома, чтобы приготовить младшему суп и переодеть его наконец в свою одежду, дать отдохнуть и самому лечь спать. Хёнджин сильно переживал о своем положении, но слова Сынмина успокоили и доказали ему то, что его любят за просто так. За мягкие волосы, за вредный, но мягкий характер, за чрезмерную тактильность и драматичность. Сынмину просто важен Хёнджин. У Хёнджина ничего нет, но у него есть Сынмин, который равен целому миру.