Кощей, Витя и пятый этаж

Утро начинается на удивление, приятно. Мать и отчим свалили на работу, Ира как всегда принимала душ, а я встречал недавно приехавшую родственницу. Теть Юля, мамина младшая сестра, кружит около плиты, с удовольствием что-то напевая. Бритни Спирс, что-ли? У Янки такие же слова на звонке телефона стоят. Каждый раз, как зазвонит маман на вечеринке, она выбегает в коридор, а Тоха ржет над ней. Круто иметь свою квартиру. Точнее, не свою, но все же. Чёрное каре пятном мелькает туда-сюда, отличаясь контрастом среди голубых кухонных стен. Ира всегда говорила, что тетя похожа на одну из солисток Тату. Сомневаюсь правда, что тетя лесбиянка, но кто его знает. Миша сидит на детском стульчике, разглядывая гостью, вместо того чтобы есть. Логично, малыш, ты видел её года два назад. Не помнишь уже, да? Ниче, вспомнишь. Так, у кого это по щеке уже еда течет?! Эх, Ир, ну ты долго ещё купаться будешь, а… Вытираю детское питание, которые, кажется повсюду. На слюнявчике с зайцем из «Ну погоди!». На подставке стула, с забавным узором из тигров. На пальцах, белой майке и даже русых волосах. Ах, какой красавчик. Все девчонки в будущем твои, отвечаю. — Давай, ложечку за те-е-тю. Все пытаюсь накормить этого неугомонного мальца. Ответом мне становится высунутый язык и громкое, неразборчивое бурчание. М-да, я такая же хорошая нянька, как безногий — балерина. А Михаил такой же вредный, как его мать в детстве. Уж это я гарантирую! В мою тарелку Юля подкладывает все новые и новые блины, иногда мягко гладя мою голову, с отросшими до ушей волнушками. Непривычно. Страшно. Где-то в глубине сознания даже пиздецки дико. У нас так не принято. В повседневной жизни обычно пихают под локоть, кидают плохо прожаренную картошку и орут что-то вроде «заебали уже, жрите, бога ради!». Никакой тебе ласки, телячьих нежностей. Обойдетесь. Юля всегда была мягче мамы. Заботливее, добрее. Правда, мало что о ней знаешь. Приезжает раз в два года, а такое чувство, что почти её не знаешь. Расскажет что-нибудь, что не касалось бы её самой. И все. Для того, чтобы хоть как-то описать тетю, приходится опираться на крупицы знаний и собственные доводы. Как итог, я выяснил, что у неё диабет, любит красить губы ярко красной помадой и терпеть не может отчима. Солидарен, Юль, солидарен. — Вить, расскажи, что нового вообще в школе вашей? Закатываю глаза. — Теть, я уже на третьем курсе. Закатывает глаза уже теперь она, забавно цыкая. Вот в кого у меня такая привычка! Все детство мне твердили: «закатишь ещё раз, и обратно не выкатятся». Ну, как можно заметить, пока глазницы на месте. Хватает какой-то дешёвый сироп и поливает угощение, вновь растягивая тонкие губы в широкую улыбку. — Это я знаю, знаю Витюшь. Но что-то интересное хочется же узнать. Может, очередная восьмиклассница забеременела? Или физрук сдох, или ещё что-нибудь. Ты ж меня знаешь, сплетница до глубины души. Невозможно удержаться, просто невозможно, чтоб не улыбнуться ей в ответ. Не как обычно, скаля зубы, а вот так доверчиво и тепло. Как в детстве.

***

Вообщем, когда я сказал, что буду мало появляться на улице, не соврал. Чаще всего это были походы за сигаретами в подвальчик, или чёт пожрать по желанию родных. А потому, с утырком Кощеем я не виделся и не слышал ничего с того самого дня. Антон и Жека написали только в ВК одно сообщение на двоих. «Братан, мы за тебя горой, надо будет — отпиздим этого Кощея.» Отпиздить то отпиздят, а вот почему? Нет, им конечно тоже жутко неприятно и даже больно, но не настолько. Я злопамятный, и перенес этот уезд как предательство. Нож в спину. А пацаны… Год позлились, погрустили, и вспоминали Кощея только как «пидора московского». Мило.

***

На детской площадке носится туда-сюда Миша, одетый в ярко-красную ветровку. Которую носил когда-то, собственно, я. Эх, как там пелось? Детство детство, ты куда спешишь… Гремят качели, горка. Скри-и-ип. Бам. Ира сидит рядом на лавочке, прикуривая от моих рук. Блаженно затягивается, поправляя свои волосы. Отросли почти до плеч, а ведь раньше ходила почти налысо. Теперь нет. Теперь тебе, вроде как, не положено. Мать, все дела. Хотя что я, что она на эти стереотипы фыркаем. Мишку особо одиночество и не парит. По будням — садики, по выходным — детская площадка и собственные игры. Мир, в котором правят те правила, которые хочешь именно ты. Даже как-то завидно становится его лёгкой беззаботностью. Я решил составить компанию сестрице, чёт она в последнее время задумчивая слишком. Перессорилась с подружками, и кажется, начала грызть себя ещё больше. Мне на это смотреть просто невыносимо, и мы втроём поперлись на детскую площадку в начале октября. Надо же сходить, развеяться. Кажется, ещё девяти утра нету. Синички летают, иногда даже приземляясь рядом с нами. Машут голубыми головами, разглядывая то меня, то Иру. Жаль семечек с собой нету. Покормил бы с удовольствием. Вообще, люблю животных. Прикольные они. Собаки особенно. Все такие из себя преданные, готовы прощать хозяевам все. Чем мы заслужили эту доброту? Кто их знает… — До меня тут слушок допер. Очередная затяжка. Фильтр сигареты пачкается розовой помадой, сестра поправляет синий свитер, виднеющийся из расстегнутой олимпийки «Адидас». На шее висит серебряное, местами ободранное и порозовевшее кольцо на верёвочке. От бывшего парня, который и заделал ей сына. Шумно сглатываю, уже зная, что она скажет. Конечно, этот «слушок» уже до всех дошел. Со скоростью света. Иначе быть не может. До взрослых, до детей, в первую очередь до тех, кто когда-то был с ним знаком. Теперь как стервятники будут грызть эту новость, насыщаясь. Отворачиваюсь, начинаю наблюдать за каким-то котенком, который решил устроить охоту на воробья. Прям под голым деревом. Рядом с нами красные двери подъездов, палисадники и дороги с редкими машинами. Ветер холодно обдувает лицо. — Ты наверное зол. Животное прижимает уши, опираясь на лапы и начинает потихоньку подкрадываться. Тихо-тихо. Где-то читал, что во время охоты коты весь свой вес на лапы переносят. Чтобы не создавать лишних звуков и твёрже стоять на земле. — Или даже расстроен. Не шевелится почти, уставился на свою добычу и ползет. Глазами уже пожирает птичку. Хвост раскачивается, медленно и осторожно. — Мне от него ни холодно, ни жарко, и в ваши разборки лезть конечно себе дороже, но… Лапы осторожно ступают по грязному асфальту. Котенок напрягается, готовясь к прыжку. Грязная шерсть комками висит на боках, обтягивающие кости. — Но все же, может стоит поговорить? С ним. Прояснить, узнать правду. Скок. Добыча бьётся в лапах, машет крыльями, чирикает, пытаясь вырваться. Серый старательно перегрызает глотку, не намереваясь отпускать свой уличный обед. Вцепились друг в друга и катаются по асфальту. — Может, ему стоит пойти нахуй. А, Ир. Резко поворачиваюсь, чувствуя, как что-то щелкнуло в шее и стало больно. Кривлюсь. М-да, всё-таки надо опять начать делать какую-нибудь разминку с утра. Молчим. Просто нечего сказать, ни ей, ни уж тем более мне. Мне хочется предъявить ещё что-нибудь. Чтобы навсегда закрыть эту тему, не ворошить прошлое. Грубо вырвать из себя любую слабину. Отчеканить, поставить твердую, жирную точку. С того момента, как Кощей уехал, прошло четыре года. Блядских четыре года. Я думал, что старые раны уже зажили и остались тупо белыми шрамами. Оказалось, ошибся. Неприятно. От старых воспоминаний ворочаешься по ночам, долго умываешься холодной водой, лишь бы забыть-забыть. Мишка уже во всю ковыряется в игрушечной, огромной машине с погнутыми колесами. На синей крыше граффити, нарисованные хуи и и все такое. Краска ободралась, виднеется ржавый металл. Но пацан не обращает ни на что внимания, наоборот, увлеченно «врумкает» большим синим трактором. Плевать на всех, плевать на завтра и вчера. Хотел бы я так же. Не париться о будущей сессии в училище, не думать о старом, не блевать от ностальгии. Не видеть в своих снах монстров. Не видеть ссоры матери и отчима. Не думать о Кощее. Неожиданно вижу, как взгляд сестры становится каким-то удивлённым, а красные от холода щеки становятся белыми. Э. Чё ты блять увидела за моей спиной? Зомби-хуемби? Прежде чем обернуться, слышу её тихий умоляющий шёпот: — Вить, только не при Мише, пожалуйста. Блять нет, пожалуйста, нет. Умоляю. Прошу. Только не он. Ну пожалуйста. Я блядская, грешная душа, мать права, но я готов уйти в монастырь. Пусть, пусть за моей спиной окажется кто угодно. Сам дьявол, бабушка, призрак отца, кто угодно. Но не ты. У-м-о-л-я-ю. Поворачиваюсь. Блядь. Блядь. Нет. Блядство. Нет. Лучше бы ты сдох. Лучше бы сгнил в своей Москве. Прям под красным кремлем. Чтобы тебе было также больно, как мне. И хули зыришь? Застыл как вкопанный. Не дышит. Я и Ира тоже. Замерли втроём, как долбоебы, и пялимся друг на друга. Стал ещё выше. Ещё худощавей. Ещё бледней. Синяки под глазами ещё черней. Волосы только короче, колючим ёжиком, а не как раньше. Красивее. Кот, кажется, уже начал чавкать пойманной птичкой. Держи себя в руках, Вить, только не при ребенке. Похуй на этого долбаеба, Мишу видеть драку не заставляй. Не ломай ребенку детство ещё больше. — Идите домой. Ирина мягко касается моего плеча, но я только ощетиниваюсь. Нет блять. Не оставлю это просто так. И как бы не хотелось накинуться на него прямо сейчас, разъебать еблище в кровь, сдерживаюсь из последних сил. Путь мудаком родился и мудаком сдохну, но не собираюсь подавать такой же пример племяннику, какой подавали мне в его возрасте. Вскакиваю с лавочки. Улыбаюсь на прощание Мише, отдаю ключи от дома Ире, а потом вновь поворачиваюсь к нему. Приближаюсь в считанные секунды, идя широко и грозно. Запугивая уже одним своим видом. Ещё чуть-чуть, и меня точно разорвет от бурлящих в самой глотке эмоций. Не имею желания задумываться о том, что значит этот ток в кончиках пальцев. — Поговорим? Глупо моргает. Хлоп-хлоп черными ресницами. Кусает губы, отводя взгляд и стыдливо опуская голову. Ой бля-я-ять, давай вот без этого.

***

Стоим за домом. Избегает всеми способами зрительного контакта, бегает глазенками, с земли на небо, с неба на кусты. Куда угодно. Но не на меня. Хочется аж истерично хохотнуть, но сдерживаюсь. Курю. Делаю затяжку. Ещё. И ещё. Как будто обезвоженный путешественник, который добрался до воды. Дым заполняет лёгкие, но не успокаивает, нет. Все это еботня. Не снимают сигареты стресс. Плывут тучи. Серые, хмурые, как мое драное настроение. Пасмурно. Холодно. Руки дрожат, и черт знает, от эмоций или градусов на улице. Казалось бы, почему я ещё не въебал тебе от души? Почему не отпинал, прям здесь, под окнами первого этажа, где в прошлом году умерла бабка от инсульта? Почему? Почему сдерживаюсь? — Прости. Давлюсь. Нещадно так, что горло раздирает, а глаза аж слезятся начинают. Вот вроде то, чего я ожидал, то, к чему был готов. Тебя легко прочесть. Ну, что, Максим Волков, открыть тебя? Прочитать строчка за строчкой? Вслух? Скользить по буквам, по воспоминаниям, по эмоциям, по-худой-красивой-шее. Не выдерживаю. Что-то с надрывом ломается в груди. Плотину прорывает. Удар. Прям в челюсть. Вот в эту твою идеально-острую челюсть, без щетины, даже без прыщиков. Хватаешься руками, почти падаешь, но не защищаешься. Пытаешься вызвать жалость? Или наоборот, принимаешь эту кару с достоинством? Ненавижу. В живот, с ноги. Блять-блять. Вот теперь падаешь. Прям на задницу, пачкая свои черные брюки. Весь такой тонкий, почти прозрачный. Тварь. Почему, объясни, почему? За что? Ты бросил меня, когда я как последняя псина был готов бежать за тобой даже на край земли. Вилять хвостом, приносить палки в зубах, и ластится под руки. Когда, я сука, по ночам мечтал о твоих этих тонких губах. Сжимать в кулаке волосы. Не выдерживаю. Боюсь. Боюсь, что от одного ощущения кожи под своими руками могу растаять. Дать слабину. Нельзя-нельзя. Не показывай слабость, не смотри дольше нескольких секунд, дыши размеренно, контролируй себя. И не реви, ты чё, девчонка? Лечу домой, под звуки грома и вспышки молнии. Капли хлыщут, за секунду намокает спортивный костюм и волосы. Ресницы намокают. Это дождь, эти капли — не слезы. Долбаеб, я же сказал, не реви. Хрипло дышу, прислоняя ключи к домофону. Бежать, трусливо, не имея сил отпинать. Не имея сил показать свой гнев во всей красе. По лестницам, вверх, захлебываясь уже в голос. Мелькают какие-то пятна, перед глазами плывет. Спотыкаюсь, падаю, колени в кровь. Насрать. Пусть взорвется этот гребаный мир.