Кощей, Витя и пятый этаж

Уже давно привычный запах хлорки ударяет в нос. Плитка по бокам начала отходить ещё лет сто назад. Где-то прям голая стена. Черные, тонкие и толстые, длинные и короткие трещины паутиной расползались от пола до потолка. Труба в самом углу уже поросла тонким слоем плесени. Или всё-таки не тонким? М-да. Когда-то она была белой, сейчас же ободранная, коричневая и жутко воняющая канализацией. В углах паутина. Тысячи паутины. И примерно столько пауков в квартире. Бр-р-р. Огромное зеркало. Начинающееся где-то около бортика ванны, почти метр в высоту. Можно сидеть, стоять, и легко разглядывать себя. Что ж за извращенцы повесили его сюда, до того как мы переехали? Зеркалу-то ведь явно дохуище лет. Как оно ещё живо — я хер его знает. Где-то куски уже откололись, неровно и остро. Во многих местах трещинки. Эх, тебе бы на мусорку, братан. Ещё и запотевшее все, из-за моей любви купаться в кипятке. Ужас. Но вода выключена. Я просто откисаю в ванной, пытаясь восстановиться морально и физически после тяжёлого дня. Вот так помолчать, позалипать можно только ночью, когда все спят. И никому не нужно лишний раз в душ. И никто не будет тарабанить и орать «заебал, вылезай уже!». Личное пространство и тишина — антонимы к нашей семье. Хотя, можно ли её так назвать? На ближайших полках какие-то шампуни, дешёвые, в Фикс Прайсе по скидону. Гель для душа, двухлитровый. Помню, когда у Иры были деньги, она обожала покупать всякие уходовые штуковины. Разного цвета и запаха, аж сожрать было охота. Сейчас — крем для сухой кожи, белый такой, из аптеки. Времена меняются. Провожу мокрой ладонью по зеркальной поверхности. Вижу собственную рожу. Близко, почти носом утыкаясь в отражение. Капли текут. Капли везде, по плечам, по шее, волосам, по стенам, пальцам. Помню, как в детстве всегда боялся, что собственное отражение обязательно улыбнется, если долго смотреть. Агрессивно и даже как-то упрямо вглядываюсь в собственные черты лица. Нос с кривой перегородкой, который ломали уже не раз и не два. Волосы, которые обычно по девичьи вьются на кончиках, сейчас как безжизненные сосульки. Почти касаются мочек ушей. Веснушки на лице, ненавистные мной до глубины души. Отвратительно. Сколько себя помню, всегда пытался перекрыть вот эту репутацию «смазливого пацаненка». Глазенки, реснички, кожа мягкая. Все это уничтожить, сделать омерзительным, пацанским. Настоящим, мужским. Чтобы пацаны из соседнего подъезда бабой не звали, чтобы в школе его не называли принцесской. Вывернуть-на-изнанку-уничтожить-переделать.

***

В комнате тихо. Мишка посапывает в своей кроватке, Ира наверное опять на кухне. Или на балконе. Не помню, не знаю, и не хочу узнавать, если честно. Не хочется ни на кого смотреть, ни с кем разговаривать, хочу сдохнуть. Тошнит. Костяшки на руках болят. Опять начали кровоточить. Тонкими струйками текут по пальцам, капля за каплей падает на мою зеленоватую простынь. Тело ощущается как разбитая бутылка пива об стену. Тру веки, пытаясь не думать. Не думать об этой встречи, об этих длинных ногах, глазах, цвета моей блядской ориентации. Я не простил его, и зарекнулся вспоминать только как самую худшую суку в жизни. Увы, но ничего не получается сделать с собственными мыслями, которые видимо решили настроиться против хозяина. Воспроизвожу как пленку сегодняшнюю встречу, не имея сил остановиться. Плечи шире стали. Не как в детстве и юности. А побрился налысо нахуя? В детстве ж постоянно обросший ходил. Нет, красиво конечно, не спорю. Подчеркивает твои эти торчащие кости, скулы. Так блять. Ну-ка нахуй. Спать-спать-спать. Нахуй все эти размышления. Спасибо, хватило, а теперь пора заканчивать. Ворочаюсь то к стенке, то на спину, то на живот. Везде жёстко, неудобно. Да блять! Покурить? Нее, лень. Пожрать? Ага, чтобы ещё раз проблеваться? Нет уж. Скольжу взглядом по стене. Иконы. Много икон. Святая Мария, Иисус, ещё какой-то мужик с золотым крестом. Интересно, если монахи всегда были бедными, то откуда деньги на такую красоту? Ах да, из казны пиздили. Помню что-то такое с урока истории. Плохо, но помню. Коричневые обои с цветочками. Какая-то сушеная трава, кажется, пучок мяты. Или нет? Ай, да и похуй. Мамка со своими заебами. Фотографии. Сестра возле роддома. На её руках в пелёнке Мишка. Забавный, лысый, пухлый как и многие дети. Красный с черными глазюками. Я на своем восемнадцатилетним дне рождении. На фотке пока ещё не бухой, только-только проснувшийся и уже запечатленный на старенький полароид теть Юли. Лысый, с желтым синяком под глазом. За несколько дней до этого отчим впервые набросился на сестру, а я полез разбираться. За окном залаяла собака. Заорал мужик, проехала машина с громкой попсой. Сколько я уже так лежу? Минуту? Десять? Тридцать? Вечность? Поворачиваюсь опять на спину. Виски́ сдавливает все сильнее и сильнее, кажется, что голова скоро просто напросто лопнет к чертям. Обои покроются кровью, а на подушке останется паштетный мозг. Надо уснуть. Надо отключиться. Надо-надо.

***

Сталкиваемся с утра на лестничной площадке. Миша и Ира в садике, родаки на работе. Я спешу на пары, чертыхаюсь сквозь сжатые от злости зубы. Из-за рта льется гниль, как говорит мать. Вечные проклятия. Ну и похуй. Плююсь ядом, и что? Не зря в детстве игрушечная змея была. Даже если буду гореть в аду, мне сейчас не до этого. Погруженный в себя и маты, сначала даже не замечаю его. Тупо пытаюсь разобраться с замком, чтобы наконец закрыть эту проклятую дверь. Ебаный замок. Ебаные ключи. Ебаный мир. Я говорил, что надо позвонить мастерам. Но нет, отчим же самый пиздодельный. Ага, конечно блять. Вторую неделю обещает замок починить. Я прям ссусь кипятком, как круто он «починил». Есть! Дёргаю ручкой вверх-вниз, проверяя на всякий случай надёжность. Отлично! Вот я умница! Закрыл! Выдыхаю, даже слегка улыбаюсь, и поворачиваюсь к лестнице. Подъезд освещен плохо, осенью в нашем городе солнца почти нет, но все-таки улавливаю знакомый силуэт сбоку. Не-е-ет. Ну бля-я-ять. Ну какого ху-у-я. Кощей курит прям так, в одних трениках, без футболки. В октябре. В падике, где я блять, Я, живу. Светит бледным впавшим животом, и знакомым шрамом над пупком. Мы с ним тогда по стройке лазили, и он нечаянно наткнулся на какую-то штуковину, и как полетел. Нам лет по восемь было. Я привел ещё тогда его домой, мы громко ржали, пока он обрабатывал сам себе рану. А я всё пугал, что он подохнет от какой-нибудь заразы, которая якобы попала в рану. Ребра, обтянутые кожей, открытая шея с виднеющимися венами и черным шнурком. Только сейчас понимаю, что он нихуя не накаченный. Просто кофта была такая. Остался дрыщом. Оправдывает кликуху, даже спустя столько лет. — Хули забыл тут, чмошник? Рычу. Хочется встать дыбом. Чтоб испугался, чтоб убежал. Чтоб забыл вообще где это дом находится. Губы против воли искривляются в оскале. Даже не вздрагивает. Тупо пялится, в наглую выдыхая дым и даже не отводя взгляд от меня самого. Пялится урод. Глаз в глаза. Держи. Себя. В руках. Держи. Сглатывай не слишком шумно. Смотри в глаза, не ниже. Витя блять! Я сказал в глаза! — Курю, если не видишь. Около двери своей квартиры. Чего блять? У меня слуховые галлюцинации? Ты чё, охуел? А? — Ты бы свалил в свою Москву обратно. Пока я добрый. — Это угроза? Взрываюсь. Дёргаюсь вперёд, почти вплотную. А ему хоть бы хны. Чё, вчера мало получил?! Вон, под уголком губ синячище, и челюстью еле шевелишь. Ага, болит?! Лучше бы сам сдох от болевого шока. Или купил билеты и этим утром съебался на другой конец планеты. — Она самая. Чё, думаешь мне слабо прийти и нахуй перегрызть тебе глотку ночью? — Не слабо. Обязательно так и сделаешь. Мне кажется во мне танцуют бесы. Как же хочется въебать, чтоб не смел даже смотреть на меня, разговаривать, прохлаждаться в моем, блять, подъезде, дворе, районе. Уебище. Пидорас. Стоим так и смотрим друг на друга секунды четыре, не меньше. Знает же сука, говно, что сказать то я скажу, а вот реально покалечить… Нет. Конечно блять нет. После того, что мы пережили… Не смогу нанести серьезных повреждений. Просто не смогу. Рука с ножом не поднимется. У нас еблища в пару сантиметров друг от друга, и я пытаюсь оправдать это запугиванием. Есть фишка такая, чем ближе ты к жертве — тем ей страшнее, не уютнее. Ломай личное пространство. Ломай человека. Так почему же я все ещё не сломал тебя? Отшатываюсь. Молюсь всем богам, что он не заметил, не заметил блять, как я скользнул чуть ниже глаз. Иначе позор. Спалился с потрохами. Не отмоешься, не забудешься. Проиграешь. — Ещё раз появишься тут — в подворотне зарежу, уебище. Сплевываю прямо под его ноги, и развернувшись, буквально бегу вниз. Потому что опаздываю на пары. Потому что хочу какой никакой автомат за посещение всех лекций. А не потому что так, так хотелось… Трус. Какой же я ебучий трус.