Алиса

      

Сквозной понедельник.

      – Снег поглощает звуки, ты знала? Поэтому зимой мир будто бы спит. Затихает, становится тише и чище, до раздражения, неестественно. – Сказал Паркер.       – Да, я знаю. – Свет фонарей покрывает дорогу, противостоит небесной темноте. Слышны только наши шаги по снегу, наше дыхание, наши слова. Дорога пуста на предстоящие километры, в это время люди набивают собой автобусы, но мы решили пройтись - вечер не слишком холодный, хотя дыхание выходит с паром, а в жёлтый шарф я укутала даже щёки. А Паркер без шапки, дурак. Если он простудится, кто будет провожать меня с работы до дома? Хруст снега под ногами вторит внутренним голосам, они рикошетом бьются о голову изнутри. Отражемый луной солнечный свет отражается от снежинок, перекликаясь со светом лампочки над нашими головами.       – Тишина действует как алкоголь. Ты либо становишься довольным и сонным, либо стараешься заполнить её. – Сказал Паркер.       –Либо тебя бросает в ужас, потому что расслабление сняло предохранители, и ты можешь услышать внутри себя мысли, которые причиняли боль всё это время, но она была тупой, ноющей болью, как тревога - размазанная паника до степени беспокойства. Когда ты её осознаешь, боль становится резкой, невыносимой. Ты видишь открытую рану, и это причиняет ещё больше боли. И кажется, что ты можешь там заблудиться. В тишине. Она подобна туману. – Сказала я.       – Любой туман рано или поздно рассеивается. Шаг, шаг, шаг. Снег хрустит под ногами...       – Сколько я тебя знаю?       – Всю жизнь? Или чуть больше.       – Я буду рядом и дальше. Он открыл мне дверь подъезда, но я не вхожу. Его черные волосы засыпаны снегом.       – Не хочешь войти?.У меня есть брусничное пиво и пиратские фильмы.       – На пиво нет, спасибо.       – А как насчёт молочного улуна с лепестками мальвы?       – Тогда ладно.       – Но учти, опять смотреть "Бегущий в Лабиринте" мы не будем! Уже дважды за месяц все части пересмотрели.       – Ладно.. Через несколько минут я завариваю нам чай. Этот чайник с причудливым китайским рисунком подарил маме отец, до того как она ушла. Чайник с собой она не взяла. Как и меня. Кладу две ложки сахара в одну из чашек.       – Держи. Горячо.       – Спасибо. Мы сидим молча, но это не значит, что мы не разговариваем. Молчание - вид общения крайне недооценённый. Молчание может быть более интимно, чем любой душевный разговор. Мы с Паркером знаем друг друга сколько себя помним, он мне как брат. Возможно потому я воспринимаю его общество как должное, оставаясь в бездонной яме одиночества даже при вот таком вот друге. Или я заблуждаюсь по поводу молчания как разговора, и это создаёт и между нами ту невидимую стену, невидимую даже для меня. Стекло, которое отделяет меня от остальных, я вижу, хоть и бьюсь о него головой раз от раза, в попытке выбраться, в гневе или отрицании. Возможно, это стекло тут и должно быть. Почему, собственно, нет?       – Предлагаю посмотреть "За пропастью во ржи" - биография Сэленджера, история создания его романа.       – Плутарх всемогущий! Паркер предложил что-то, что не является антиутопией! С минуты на минуту вселенная схлопнется, что ты натворил?! Он поправил очки на носу, обратив на меня взгляд, говорящий "не смешно", но еле сдерживал улыбку. Мы оба засмеялись, я налила нам ещё чаю, и прозвучала первая строка...       "...не сумел превратить свой внутренний голос в настоящее повествование."       – Вирджиния Вульф сравнивала чистый поток вдохновения, ссылаясь на Шекспира, с чрезмерным увлечением собой. Она видела идеал писателя в отвержении от собственных чувств, "Убей своих любимых", во имя чистого искусства, взамен отражению себя самого. Тебе не кажется, что постмодернизм спорит с Вирджинией, выдвигая на первый план именно голос? - Алиса.       – Да, я думаю, вместе с развитием гуманизма люди стали видеть бо́льшую ценность в человеческих чувствах. Теперь исследование чувств самоценно. Искусство превратилось в самовыражение. Хотя, разве когда-то было по-другому? - Паркер.       – Что ты имеешь ввиду?       – Истории рождаются внутри нас, это отражение нашего восприятия, а значит, так или иначе, часть нас самих. Тот же Шекспир написал Гамлета, чтобы выразить свою боль и любовь*.       – Да, но то как он это сделал!       – Фишка в том, чтобы отколоть от себя частичку, и превратить её в некий сюжет. Конструкцию, здание, как сама называла его Вирджиния Вульф.       – Но голос и повествование всё же следует разграничивать.       – Они должны присутствовать в балансе. Искусство рождается только из симбиоза этих двух начал. Они оба нужны для оплодотворения идеи. В нехватке одного из двух она нежизнеспособна.       – Кстати говоря о жизнеспособности. Как думаешь, что первично - боль или искусство? Боль почти всегда идёт рука об руку с творчеством. Не значит ли это, что дабы отломить осколок души, помещая его в искусство, необходимо разбиться? Или хотя бы потрескаться, надломиться.       – Создание искусства в каком-то роде то же, что создание крестражей, только наоборот - путём создания вместо уничтожения. – Ответил Паркер. Я потянулась за пивом.       – Снова? – Спросил он.       – Что? – Паркер вздохнул.       – Ты ходишь на психотерапию?       – Да, мама, хожу.       – И как?       – Я не хочу ничего менять. Это всё-таки моё болото. Родное.       – Как бы трясина не затянула на дно. – Я отхлебнула большой глоток, глядя ему в глаза. Бесят эти вечные метафоры.       – Как Янна? – Паркер заботится о своей младшей сестре с тех пор, как ему стукнуло 12. Родителей не стало в автокатастрофе. Сейчас ей 16, и он все ещё опекает её. Брать на себя чужую ответственность - наше с ним кредо. Не самое лучшее, но что есть, то есть. Нам обоим пришлось повзрослеть слишком рано.       – Нормально. Скоро экзамены в художке.       – И как осколки ее души чувствуют себя в картинах?       – Иногда мне кажется, её хватит на все полотна этого мира, и от нее самой ничуть не убавится. Её работы неописуемы. В них чувствуется её страстная влюбленность в жизнь, так что, я спокоен, несмотря на то, что вечера она стала проводить не знаю где. Она как твоя кошка - гуляет неизвестно где, но ты стараешься не посягать на ее свободу, даёшь пространство. И веришь, что домой она придет.       – Выходит, не обязательно нам разбиваться.       — Выходит, так. Мне кажется, создание искусства из боли идёт через разрушение себя, но из любови - через цветение и рост.       – В болоте культурные растения не растут.       – Попробуй осушить.       – Как скажешь! – И я осушаю свою бутылку в несколько глотков.