Алиса

Бумажный четверг

      Наверное, эта боль и не должна уходить. Слова не идут, я не могу писать. Я жажду весны и покоя, я жажду дождя, я жажду движения, я жажду вина, я жажду дышать, где же мой голос? Слова неповоротливо замыкаются в горле. Крепкий кофе, страх, тремор. Огонь, шоколад, боль в теле. Повторять одни и те же слова. Жить в пол силы по какой-то причине. Таймер - пора пить таблетки.       Я закрываю ноутбук, пустые страницы так и остались пустыми. Рабочий день окончен, дальше - психотерапия. Прощаюсь с Паркером, седлаю велосипед, и отправлюсь в путь. Сегодня погода позволяет. Кажется, день за днём подступает весна: впервые за долгое время я слышу пение птиц, вижу солнце в это позднее время, а на дорогах из-под снега проступает асфальт. Воздух мягкий и нежный от вечерней росы.       – Расскажите о своих отношениях с родителями.       – Мама ушла от нас, когда мне было 4 года. Отец ушёл чуть позже, в запой. Однажды Паркер сказал, что я говорю об отце так, как будто он мой ребёнок. "Не могу же я оставить его одного" . Иногда мне приходилось выпадать из собственной жизни, чтобы помочь вернуться к жизни ему. Никогда не забуду, как он лежал на полу в углу несколько дней, а я пыталась не сойти с ума от боли и ужаса. Или как я кричала из-за того, что он говорил о самоубийстве, снова и снова. Я чувствую, что мне нельзя быть счастливой, когда несчастен он, что означает почти всегда. Этот груз притягивает меня ко дну кандалами. Я делала всё, что могла, но этого было мало. Я очень устала.       – Вы не обязаны нести этот груз. Мягкий звук кондиционера пропитал комнату. Фикусы в катках на полу слегка шелестят листвой, вторя голосу терапевтки, что шелестит как листва за окном в тот самый день. Излучая ту же энергию, то же противоречие. Холод сквозит внутри, теплота - снаружи.

***

"Last to let go" - Richard Luke.       Я протягиваю ниточку, пытаюсь за тебя зацепиться. Хоть немного. Создать между нами связь. Ты не сопротивляешься, но мне всегда было сложно завязывать узлы - они развязываются прежде, чем я успеваю закончить, и по полу рассыпаются грозди разноцветных бусин, которые я больше не смогу собрать вместе. Что-то обязательно будет утеряно.       – Давай я помогу, – её ловкие руки быстро завязали конец нити, закрепляя на ней множество бусин и бисера. Я внимательно слежу за движениями её пальцев, чтобы позже смочь повторить это. Мелисса надевает мне на шею новые бусы, и я благодарю её.       Мы сидим в парке, напротив фонтана, и смотрим на него, как на поток вечности. Вечер затаился в его струях, переговариваясь с ветром, что прячется в листве над нашими головами. Мы храним молчание. Это монолог сущего, нарушать его - преступление. Однако, собакам закон не писан. Дворняжка Джек, старый-добрый знакомый, бездомный обитатель парка и всеобщий любимец, совершенно бесцеремонно подбежал к нам, требуя внимания. Мелисса загорелась, точно свеча, и расслабилась, будто готова растаять. Её обычная скованность куда-то исчезла. Она всё такая же тихая, как и всегда, но эта тишина совсем другого рода. Пёс вылизал ей все руки, и положил голову на колени, пока она чешет его за ухом.       Мелисса работает ветеринаркой и волонтёрит в приюте. Мне кажется, только животные видят её настоящую, только им она не боится открыться. Общение с животными преображает её, и я вижу в её умиротворённых глазах, что сейчас она прикасается к смыслу собственной жизни.       Смех Мелиссы звучит как пушистый снег. Её глаза бледно-голубые, как холодная морская вода. На ней белая блуза в стиле бохо, джинсы и сандалии. Она не курит, но пьет слишком много кофе, будто пытается компенсировать своё сонливое имя. Она засыпает как сурок от иван-чая после горячей ванны, ненавидит споры и патриархат. No Below - Speendy Ortiz - её любимая песня.       – Я хочу сделать шаг навстречу тебе, но не знаю, как.       На мне синие джинсы и черная футболка, на губах красная помада, светлые волосы всё так же подстрижены коротко, "ёжиком". Мелисса кладёт голову мне на колени, ложась на лавочке, а Джек улёгся в её ногах. Я перебираю её волосы, вплетая в них травинки, к которым могу дотянуться. Одуванчики, васильки, незабудки. Сама она похожа сейчас на цветок - примулу, или белый тюльпан. Её духи пахнут сладко, но в меру. Свежо, с оттенками ванили. Это мог бы быть бежевый цвет. Я снимаю новые бусы со своей шеи и надеваю их на Мелиссу. Зелёный, красный, фиолетовый; минералы; две серебряной подвески с лягушками, одна - с грибами. Её в них больше, чем меня. Мы переплетаем пальцы, и этого достаточно. Только голос воды из фонтана напоминает, что все циклично.

***

"– Дело в том, – продолжал я, – что со временем такая боль становится хронической. Рассасывается внутри, становится частью твоей ежедневности - так что самой боли как бы уже и не видно. Но она там, внутри. Просто различить её, показать кому-то - вот она, моя боль, - уже невозможно. Показать, как правило, удаётся лишь какие-то мелкие болячки..."¹ Щёлкаю ручкой по столу, перечитывая в вечернем полумраке офиса свой текст на мониторе ноутбука. Цитата Мураками. На часах 7:09. Конец очередного дня. А я листаю времени страницы, как офсет. Одна, другая - и книга близится к концу, за ней - вторая. Печали, войны, подгоревший тост, весна - ничего нет, только офсет, офсет, офсет..