О чем говорит солнце, что прячет луна?

Прохладный ветер несся вдаль по просторам бескрайних мондштадтских полей, попутно срывая уже высохшие от минусовой температуры запоздалые яблоки, раздувая кем-то любовно собранные в кучу листья и, видимо из вредности, ероша волосы двум припозднившимся путникам. Темные силуэты — один высокий и широкоплечий, другой щуплый и завернутый в толстый плащ — возвращались в столицу. Непутевый новобранец должен был всего лишь сопроводить повозку фермера с одной хилой клячей от Спрингвейла до винокурни «Рассвет», вот только по пути он не только создавал больше трудностей для перемещения, чем сама старая лошадь, но и успел вляпаться в маленький гидро слайм, что за собой повлекло подмогу больших его братьев. В общем, когда возвращаясь с задания, капитан кавалерии Ордо Фавониус встретил сначала фермера, что сетовал на «непутевую молодежь», а после и ее представителя в канаве измазанного слаймами, лишь тяжело вздохнул и помог скауту встать на ноги. По счастливой случайности Кэйа прихватил с собой штабной плащ, что полагался всем офицерам, и белобрысый паренек не схлопотал по пути домой воспаление легких или еще что похуже из-за отсыревшей одежды. Луна неторопливо делала свой ежедневный путь, который из года в год и из века в век оставался неизменным. «Ты же тоже все помнишь? Надеюсь на моем суде тебя не вызовут как единственного свидетеля, иначе меня ждут большие проблемы», — пронеслось в голове Кэйи, а на губы легла мягкая улыбка. Эта бессовестная луна подглядывала за ним в самые неподходящие моменты: и когда он был до неприличия счастлив, и даже тогда, когда стоило бы отвести смущенно взгляд. Она всегда следила безмолвно за ним. Словно преданная фанатка заглядывала в незашторенные окна в поздний час, провожала до порога всех любовников Кэйи, согревала его советом, что по своей температуре сравним с магией крио рыцаря. Вот и в эту ночь луна была с ним рядом. — Сэр Кэйа, вы точно не замерзните? — с запоздалой паникой в голосе поинтересовался Брамс (так звали юного спутника капитана). Тот лишь рассмеялся, возвращая взгляд с недосягаемого неба в мир близкий ему, живых. Во взгляде и без того раскрасневшегося Брамса все еще читалась неуверенность и ребяческая потребность поступить «правильно». Так и вправду смотрят только дети, которые до какого-то момента в жизни глядят своему взрослому чуть ли не в душу и вопрошают: «Верно ли я поступил? Так делают воспитанные люди? Я молодец?». Из-за подобного чистого и искреннего взгляда Кэйа зарекся иметь детей. Пусть, к примеру, те же Флора или Тимми достаточно самостоятельные дети, но они не лишены этой сверхспособности, что вызывает у капитана самую настоящую дрожь при разговоре с ними. Хочется убежать, скрыться в подворотнях города и тяжело дышать, одной ладонью прикрыв свой глаз, а второй скрыв ото всех свое сердце. Безумно грешное сердце. Если бы кто-либо мог видеть то, что принято называть душой, то у Кэйи она была бы черная, а кровь цвета угля то и дело капала с нее под ноги, мерзко растираясь по земле и пачкая ее хозяина. Рыцарь боялся, что чистые невинные дети в самом деле могут чувствовать нутро взрослых. И ему было стыдно. — Мой Глаз Бога не дает мне замерзать так же сильно, как и тебе. Не переживай и грейся дальше, — кивнул капитан кавалерии и для убедительности подмигнул спутнику. Он и вправду начинал чувствовать прохладу в гораздо более холодную погоду, чем другие люди. Такова уж особенность хранителей крио Глаза Бога. Порой ему становилось холодно не из-за низкой температуры, а из-за отсыревшей одежды и пробирающих зимой до костей ветров во владениях Анемо Архонта. Сейчас же Кэйа был одет в привычный полу-плащ отороченный мехом, плотные и вместе с тем облегающие штаны и, на удивление плотную и даже застегнутую на все пуговицы, рубашку. Однако она все еще была одной из тех, что Барбара назвала бы «недостойной приличного человека». Что уж тут поделать, любил Кэйа выглядеть хорошо. Где-то за холмом поднялись острые багровые языки пламени, освещая округу и заполняя поле запахом гари. Брамс, шедший до этого спокойно, кажется, забыл про подвернутую ногу и заметно оживился. Он подался вперед, собираясь перейти на бег, но рука в перчатке быстро легла на его плечо и ощутимо сжала. Кэйа покачал головой в знак своего неодобрения. — Это же Полуночный герой, Сэр! Неужели вам не хочется тоже его увидеть за работой? В принципе увидеть? — Нет, — твердо ответил мужчина, — Если «Герой» решил действовать так, чтобы его не видели, значит, он не хочет раскрывать себя, такова его воля. Позволь ему хранить свои тайны так же, как и ты хранишь свои. Какое-то время в глазах Брамса все еще горел огонек азарта и желание посмотреть на скрытного защитника города. Вскоре он кивнул, соглашаясь со словами старшего по званию товарища, и продолжил идти рядом с Кэйей, который ничуть не поменялся в лице и все так же шел с гордо выпрямленной спиной, уложив лениво руку на эфес своего меча. К сожалению, или к счастью пиро атаку в форме рассекающего воздух феникса Кэйа не спутает ни с чем. За годы совместных тренировок он успел увидеть весь путь данного приема от едва заметных искр, напоминающих голубя, до несравнимого ни с чем в своей красе и мощи сокола, полет которого, как казалось порой, создавал рассвет. Офицер про себя лишь заметил, что запланированный им визит в «Долю Ангелов» придется отложить до завтрашнего дня. Путники пересекли мост в тишине, ненароком спугнув уже уснувших голубей. У ворот Свен, задремавший на вахте, чуть не проспал возвращение своих коллег и, виновато потирая шею, несколько раз извинился перед ними. Кэйа довел непутевого скаута до входа в казарму и попрощался до утра, оставив тому плащ. Брамс уже на входе не вписался в проход и со звоном амуниции врезался в дверной проем, а после стыдливо поспешил скрыться с глаз посмеивающегося капитана. Тот решил при встрече поинтересоваться у Беннета не пожимал ли он руку непутевому скауту в этот день: уж больно много «неудач» с ним приключилось. В офицерское крыло Кэйа вернулся за полночь. Открыв дверь в свою комнату, он привычно увидел незаправленную постель, разбросанную амуницию, пару пустых и запыленных бутылок и около десятка бережно отглаженных Ноэлль разнообразных рубашек, что аккуратно висели на дверце шкафа. Привычная среда обитания. Тихо шелестит тюль на открытом для проветривания окне. Кэйа выдохнул и с улыбкой отметил облако пара, вылетевшее изо рта, будто он находился на улице. Едва ощутимый холод – температура, идеально подходящая для сна. Капитана кавалерии и раньше было сложно назвать мерзляком, но с получением Глаза Бога он твердо решил принять морозную стихию. Закалял себя в течение года, что принесло, пожалуй, лучшую историю для хмельных разговоров. «Однажды, избавляясь от назойливой стаи крио попрыгуний, я переплыл зимой ручей между Драконьим Хребтом и Нагорьем Ревущих ветров и даже не почувствовал», – рассказывая в очередной раз курьез, Кэйа наблюдал за слушателями. Мужчины, как обычно, одобрительно хмыкали, изображая уважение, а девушки томно вздыхали, падали к нему в руки штабелями… и что там еще обычно мечтается пьяному капитану? В общем, ничего удивительного. Неторопливо офицер прикрыл за собой дверь, прошел по паркету, скрип которого он выучил наизусть за столько лет и мог в точности по одному звуку определить какой части узора коснулись ноги. Он закрыл окно и только теперь, набрав глубоко в легкие воздуха, выдохнул. Было так тихо, что можно было услышать собственное дыхание, ритмичный стук сердца и тихий шепот собственных мыслей. Даже в соседних комнатах жизнь будто остановилась. В этой безмятежной тиши были лишь они: Кэйа, скинувший на пол накидку с жилетом, расстегивающий рубашку, и луна, которая не изменяла своим привычкам и подсматривала за уставшим человеком. Только раздевшись по пояс и повернувшись к зеркалу, он понял, как неважно выглядел. Вся чернота его души каждую ночь вытекала из его глаз и намертво въедалась в кожу под глазами. Свежая царапина от тупого меча хиличурла красовалась на плече, а чтобы разглядеть свежий синяк между лопаток, пришлось изогнуться, да так, что поясница предательски хрустнула. — Тихо ты, мне всего двадцать три. Потерпи еще десяток годков хотя бы, — посмеиваясь с горечью, отметил Кэйа, когда почувствовал тянущую боль в месте хруста. Смуглая ладонь провела по россыпи тонких шрамов на груди. Вид у него вполне сносный, а если улыбаться, то и подавно сгодится. По крайней мере, так думал Кэйа. Штаны с тяжелым поясом он снял уже лежа на принявшей его в свои нежные объятия простыне. Медленно-медленно, чтобы не упустить мгновение, мужчина вытянул с начала правую ногу, затем по простыни зашуршала левая, и вот он уже потягивается всем телом, прогнувшись в спине и тихо блаженно постанывая. Пожалуй, только сейчас он мог быть настоящим. Усталым. Помятым. И полностью опустошенным. Такой он был только наедине с собой и, конечно же, луной. Пальцы стянули с волос тугую резинку, и затылок устало поерзал на плотно взбитой подушке. Любимый ритуал Кэйи за день, от которого по телу бежали мурашки и имей он хвост или хотя бы волчьи повадки Рейзора, то точно завилял бы хвостом. Так медленно таял образ великолепного и легкого на подъем рыцаря, и появлялся усталый, но безумно нежный, Кэйа. В нем от рыцарства были только лишь шрамы, и, пожалуй, губы, которые из добродушной улыбки превратились в горьковатую, как «Полуденная Смерть» на вкус, ухмылку. Только перед сном капитан Ордо Фавониус, совершив все свои простые ритуалы, чувствовал себя счастливее, чем в любой из таверн Мондштадта. В тот самый миг когда его тело погружалось в сладкое и тягучее небытие, когда он мог ни о чем не думать, ничего не чувствовать, ни о чем не сожалеть. Он выполнил свой долг на сегодня. Хотя бы как рыцарь. Он мог спокойно засыпать.