О чем говорит солнце, что прячет луна?

Пронизывающий до костей октябрьский ветер сегодня с утра лениво гулял по улицам столицы, заглядывал в закоулки, раздувал пожухлую листву и белье на веревках, растянутых между зданиями на окраинах. Он не обделил своим вниманием и квартиру капитана кавалерии, который, даже несмотря на силу своей магии, не мог не замечать его дуновения. Первые несколько минут он ежился и крутился на кровати, кутался в тонкую простыню, которая заменяла ему одеяло. Вскоре дрожь в теле игнорировать было невозможно, и она заставила открыть глаз. Солнце еще не вышло во всей своей красе и великолепии на небосвод, а только лениво карабкалось на скалы на востоке. Судя по розовым облакам, утро обещало быть сырым и без потепления. Окно, раскрытое настежь, пришлось закрыть. Несмотря на любовь к низким температурам, привычка, уходя оставлять открытое окно и возвращаться пьяным, порой не несла за собой ничего кроме, кроме простудных заболеваний или плохого самочувствия, которые Кэйе были сейчас совсем некстати. Теперь он стоял у закрытого окна и созерцал в него глухую стену города. Днем можно было хотя бы наблюдать за летающими в клочке неба птицами и облаками; сейчас же все вокруг приобрело лиловый оттенок и будто бы подверглось магии заморозки. Мертво и тихо. Капитан прислонился лбом к стеклу и тяжело выдохнул. Глаза сами собой закрывались, но сон больше не шел. То ли всему виной похмелье, то ли смертельная усталость и тяжесть на душе, от которой даже засыпать было сложно. Стекло холодило кожу и воспаленный мозг где-то в глубине костяной и кожаной оболочек. В моменты вроде этих он ненавидел свое пристрастие к алкоголю. Тот туманил рассудок и помогал уйти как от реальности, так и от себя самого. При этом все отложенные на потом мысли и чувства в стократном объеме накатывали после. Казалось, что он ощущает физически боль от пробуждения. Каждая частичка сознания вопила в агонии и ненависти к жизни, своему носителю и бытию в целом. Гул внутри разошелся не на шутку, а Кэйа расхохотался, обхватив живот руками. Даже его тело и мозг испытывали только страдания от своего существования, что уж говорить о душе. Сейчас эта мысль казалась такой забавной. Он рыцарь, офицер, кавалерист и живет непонятно для чего, даже когда все, что можно было бы назвать «естеством», молит о забвении. И все это для исполнения какого-то там «Долга»! И вместо мыслей о нем и о светлом будущем Мондштадта он глушит себя спиртным, загоняя до животного состояния. Настолько жалко, что смешно. Смешно это еще и от того, что Кэйа до сих пор сам плохо понимал кому долг он отдает. То ли Ордену, то ли собственной смутной Родине. От абсурда ситуации мозг пух еще сильнее, а смех становился надрывнее. Капитан собственноручно сводил себя с ума подобными размышлениями с утра пораньше. Тело еще ныло от вечерних посиделок, а день бездействия не принес ожидаемой легкости, лишь несколько новых седых волос. Теперь он мог гордо хвастаться седой прядью в чуть больше чем двадцать лет. — Такими темпами, капитан Альберих, вам не видать почетной офицерской пенсии, это вам известно, старый придурок? Ни пенсии, ни сладкого меда на устах, ни юных дев. Раньше себя в могилу загоните, — отсмеявшись, констатировал он тихо себе под нос и все же открыл глаз вновь. Картина за окном и не спешила меняться. Впрочем, она была такой последние пять лет. И, по всей видимости, будет, покуда Двалин вновь не разбушуется и однажды не снесет эту чертову стену. По большей степени стена была совсем не виновата, но ее вид так близко из окна никогда не делал легче душе рыцаря. Привычные сборы не занимали больше пятнадцати минут, большая часть из которых уделялась приведению всех деталей образа в порядок. Чуть ли не идеальный. Кэйа был офицером, а значит и примером для подражания всего города. Он чувствовал взгляды на себе с детства. Сперва из-за его внезапного обоснования у винных магнатов, после из-за его действительно достойной службы. Конечно, статус не обязывал носить на себе перчатки, ремешки, броши, накидки, струящиеся рубахи и элегантно подшитые брюки и, тем не менее, это были те слабости, в которых Альберих не мог отказать себе. Пожалуй, одевание было его очередным ритуалом, помогающим не сойти с ума и поднять настроение. Только на этих монотонных, повторяющихся изо дня в день привычках он и держался в здравом рассудке последние пару лет. Из своей квартиры он вышел не раньше обычного, пусть и проснулся ни свет ни заря. То, что носило гордое название «квартира», едва ли можно было ей считать. Всего лишь комната два на пять метров, в которой, однако, имелся собственный какой-никакой санузел, пускай медный и старый трубопровод Мондштадта вряд ли можно было считать верхом эволюции, а общая кухня ничем не отличалась от обычной казармы. Лучших условий ему все равно было не отыскать. Кэйе не на что было жаловаться. Он мог бы выжить и в условиях дикой природы, а наличие мышей в общих помещениях воспринимал с особой флегматичностью, нежели капитан разведки Эола. По уставу Ордена всем офицерам, вне зависимости от их статуса и места проживания, полагалась квартира. Поэтому двухэтажное старое здание на окраине города с прогнившими перекрытиями и тонкими стенами стало домом для таких беженцев, как сам Кэйа и наследница клана Лоуренсов.

***

Кэйа не заметил, как проделал свой привычный путь по узким улочкам ставшей родной столицы. Город медленно и неторопливо просыпался, открывая миру свои ставни на глазах-окнах и улыбаясь пожелтевшими вывесками лавок. Рыцарь привычно здоровался с каждым прохожим, искренне улыбаясь их зачастую заспанным лицам. Пекарь Тормунд только открыл свои двери, но как всегда радовал теплой выпечкой всех спешащих по делам горожан. Пользуясь случаем, Кэйа не смог пройти мимо и прикупил немного хлеба и молока на завтрак. По пути он съел половину покупки, закинул в фонтан монетку на удачу и отложил вторую часть выпечки на обед. День не обещал отличаться от всех предшествующих ему, однако в воздухе уже чувствовался запах близящегося праздника, а все прохожие так и норовили в своем приветствии добавить учтивое «с праздником». В штабе тоже было не скрыться от суеты и витавшего в воздухе напряжения. Конечно, многие рыцари выполняли свои прямые обязанности, но большая их часть сегодня оставалась в стенах города и помогала с приготовлениями. Действующий магистр Джинн с самого утра стояла в главном холле со списком задач и уже во всю отдавала распоряжения. Кэйа решил не выделяться, быстро отдал ей рыцарское приветствие, отметился в табеле о выходе на службу и подошел со спины к девушке. Его тяжелая после ночных приключений голова медленно опустилась на чужое плечо и заинтересованно стала вглядываться в список необходимых дел. — Сэр Кэйа! — дрогнувшим голосом на выдохе произнесла Джинн, но тут же ее привычное самообладание вновь вернулось, и она куда более строгим тоном продолжила, — Позвольте узнать, что вы делаете? — Действующий магистр, Вы, как всегда, суровы и неблагосклонны. Сегодня праздник, и почему бы мне не быть сегодня в хорошем расположении духа? — лисья улыбка расползлась по губам капитана, — А, быть может, я просто рад вас видеть. — Избавьте меня от лишних нежностей на работе, не время отвлекаться, — тон ее был привычно сдержан, но в глазах отчетливо виднелось понимание. Вполне вероятно, она бы сейчас с радостью приобняла бы Альбериха, однако ее понятие о служебном долге шло в разрез с ее желаниями. И понять, что на самом деле чувствует девушка, можно было лишь по порозовевшим щекам после того, как Кэйа отстранился от нее и шутливо подмигнул. — В таком случае воспользуюсь вашим примером и тоже примусь за работу, не Вам же одной нести все это на своих изящных плечах. А то, как же их будут целовать ухажеры? Я займусь последними пунктами, — Кэйа отошел к выходу и картинно откланялся коллеге, та лишь улыбнулась уголком пухлых губ и кивнула. — Надеюсь на Вас!

* * *

Дилюк вошел в город, когда солнце проделало половину своего пути до зенита. Хоть на улице и было достаточно морозно, а Дилюку пришлось закутаться поплотнее в пальто, город совсем не ощущался осенним. Яркие ленты между домами, украшения из самых ярких осенних листьев, созданных детьми каждого дома и вывешенных над дверью, виднелись то тут, то там. Какой-то паренек, судя по его виду, уже пригубил вина и сидел на балкончике, свесив ноги, и наигрывал что-то веселое на лире в тон своему настроению. Казалось, всего за одно утро весь город вычистили. Сейчас он встречал всех своих гостей теплыми огнями гирлянд, звоном музыки и доброжелательными взглядами. Он напоминал дом, в котором наспех убрали и замели всю грязь и пыль под ковер от лишних глаз. Привычно натянутые между домами веревки для сушки белья были убраны, и теперь, проходя по улицам столицы, подняв голову, можно было без труда увидеть небо. Площадная брань, перепалки торговцев за прилавками и вздохи горожан сегодня тоже как будто бы отошли на второй план: в виде исключения попрятались по углам и обещали вернуться лишь к следующему утру. Впервые за долгое время Рагнвиндр вспомнил, почему он так любит Мондштадт и практически каждую ночь встает на его защиту. Время праздников и пиршеств — самое прибыльное. Это будущий магнат понял с детства, когда отец еще за месяц до главных событий города начинал пропадать на переговорах да в разъездах для подготовки продукта. Вот и сегодня Дилюк повторял привычные действия Мастера Крепуса, пусть в юношестве он его совсем не понимал. Порой он и сам ревновал родителя к его делу, ведь тот был долгое время для него единственным человеком в жизни, которому на него было не все равно. И вместе с тем его было так непростительно мало в жизни ребенка. С появлением в особняке магната названого брата ноющая дыра в сердце перестала беспокоить и как будто бы даже заполнилась. До поры, до времени… В подростковые годы Дилюк зарекся идти по пути Крепуса. Уж лучше он станет лучшим рыцарем Ордо Фавониус, станет тем, кем быть ему на роду написано, а вином пусть занимается братец, холодно относившийся ко всем видам работы, что могли бы стать в будущем его профессией. Конечно, отец не оставил попыток вовлечь наследника в семейное дело, однако у него всегда был козырь в рукаве — он самый молодой и перспективный офицер штаба и уж точно не будет заниматься вином. Спасало это не всегда. Нахлынувшие воспоминания заставили сердце в груди мужчины тихо ухнуть, отзываясь болью. «Судьба чертовка, у тебя ведь совсем иные планы на меня были?». Дела и воспоминания давно минувших дней все чаще тревожили сознание винодела. Вполне возможно, что всему виной был скорый первый юбилей со смерти отца. Уже в этом году. Пять лет пролетели незаметно, а те мысли и чувства, которые Дилюк глушил столько времени, подкрадывались все ближе с новой силой. Видеть призраков прошлого было каждый раз тяжело, но уже вполне привычно, однако, глядя на главного в списке необходимых к забвению, у Рагнвиндра иной раз дергался глаз. В груди было чувство, что чаша терпения скоро переполнится и зальет все вокруг, сжигая дотла, создавая реки крови и ужаса, что так часто приходили к Дилюку в кошмарах тем чаще, чем ближе была годовщина смерти отца. В такие моменты винодел предпочитал лишь сильнее уйти в работу, не позволяя мерзким мыслям вновь взять над собой верх. Столько лет он боролся с ними, выстраивал барьеры и стены, лишь бы освободиться от груза боли свалившегося на него так несправедливо. Нельзя было вновь позволить ей взять над собой верх. Даже если для этого придется смириться с частым видом сияющей физиономии Кэйи, даже если придется научиться с ним сосуществовать. Он ни за что не простит его, он никогда не забудет те черные и беспросветные воспоминания, которые он преподнес ему в качестве подарка за долгие годы дружбы. Прощать предательства было не в крови Рагнвиндров. Он мог не замечать бывшего брата, даже вести себя с ним привычно холодно, но забыть сотворенное — никогда. По этому проще было бы и вовсе игнорировать присутствие рыцаря, чтобы не тревожить старые раны.

***

Дилюк занимался распределением товара по точкам вплоть до вечера. Задачи были несложными, но отнимали достаточно времени. Необходимо было дойти до каждого заказчика, получить роспись о приеме напитков, направить рабочих и так далее. Если бы Эльзер не отправился в город с виноделом, то он бы точно свихнулся. Мужчина заканчивал последние дела, когда небо над их головами приобрело желтовато-алый оттенок. На несколько мгновений город замер, глубоко вдохнул, а на выдохе запел первыми звуками зарождающегося праздника. Рагнвиндр довольно приподнял уголки губ, подмечая свою пунктуальность в делах и поспешил в таверну, чтобы переодеться и уже через несколько секунд быть на площади у ног статуи Барбатоса. Вечер ветров — ежегодный праздник, проводимый Мондштадтцами множество лет. Он начинался с первых лучей закатного солнца, а заканчивался с первыми проблесками зари. Это был своеобразный день единства народа земель Анемо Архонта. Все сословия в этот день представляли себя, проходя по главным улицам столицы и отдавая дань труду и работе каждого, а завершалось все большим пиршеством на площади подле собора Бога вольных ветров под звонкие песни бардов и звук льющегося вина. Однажды один мудрец сказал: «Этому городу не нужен повод выпить, он делает его сам». Как же он был прав. Мондштадт — действительно страна алкоголиков, пусть большинство его жителей бы и не согласились с этим высказыванием. Дилюку это было ясно как белый день, и ежемесячная выручка была согласна с ним. Тем временем на площади собралась вся их небольшая страна. Люди толпились, перешептывались, кутались в теплые одежды, ведь на улице уже заметно холодало, а осень окончательно брала верх над богатой природой региона. Вокруг статуи необходимо было оставить коридор, поэтому рыцари улыбались и старались ласково уговорить всех праздно гуляющих и захмелевших горожан освободить центр площади на время. В основном все стояли под арками у края платформы. Однако места было мало, и, чтобы освободить его для шествия, приходилось стоять плечом к плечу. В этом году праздник посетило куда больше людей, чем в прошлом. С грустью можно было отметить и агентов Фатуи, среди делегации иностранных гостей. Все самые заслуженные представители региона стояли рядом у ступеней, что вели в храм: по центру фермеры, которые своим трудом без сомнения кормили весь город, вместе с ними стояли представители и гильдии ремесленников. Сияя накрахмаленными фартуками, пышными чепцами и лоснящимися сюртуками, как черно-белые птицы, в несколько ровных рядов стояли представители обслуживающего персонала, без чьей незаменимой работы город несомненно бы пропал. Все самые видные члены Гильдии Искателей Приключений стояли несколько разрозненно и смотрелись куда более пестрыми, чем все остальные группы. Особенно выбивалось из их рядов лишь отсутствие Катерины и чересчур нарядная Фишль. Безусловно, на площади присутствовали и рыцари Ордо Фавониус. Действующий магистр и все десять капитанов стояли плотно в ряд, блистая улыбками и лоском парадной формы. Рыцарь Одуванчик мягко улыбалась, сияющим взглядом осматривая проделанную за утро работу по подготовке к празднику. Кожаные темные сапоги практически до колена закрывали белые облегающие штаны, темно синий корсет был богато украшен золотой вышивкой, а каждый шнур, что утягивал и без того тонкую талию, отливал изумрудным светом в лучах закатного солнца. Белая пышная рубашка начиналась под грудью, там, где оканчивался корсет, однако ткань скрывал незастегнутый фрак под цвет корсета Его полы были отделаны золотой тесьмой, а на концах поблескивали изумрудные камни. Шею закрывал воротник рубашки, под которым элегантно был завязан темный бант на манер галстука-бабочки. Плечи сюртука были широкими и украшенными изящной вышивкой с камнями вместо погонов. Треуголка на голове действующего магистра сидела плотно, точно она с ней родилась, а на одной из сторон был вышит герб Ордена. Ладонь в перчатках придерживала висящую на поясе шпагу с ажурной рукоятью. На всеобщее удивление на празднике присутствовал и капитан следствия, хотя он казался самым нелюдимым и холодно относившимся ко всем торжествам. Можно было подумать, что он совсем не изменился внешне и вовсе случайно сюда забрел, но, тем не менее, даже его облик был подчеркнуто торжественным. Наверно, более изящного человека сегодня было сложно найти. Широкие брюки были заправлены в привычные для Принца Мела позолоченные наколенники. Темные высокие сапоги поблескивали, и оставалось гадать, начистил ли он их так, или это блестел снег с Драконьего Хребта. Рубашка была заправлена за пояс, а привычный плащ белого цвета с укороченным рукавом казался еще светлее и благороднее, чем обычно. Подкладка сияла золотом, а стоячий воротник повторял ворот рубашки и был оторочен черным мехом. Даже сейчас широкий белоснежный ремень, проходящий по груди, удерживал за спиной серебристое лезвие меча, будто бы его носитель сегодня был единственным серьезно настроенным блюстителем правосудия и вот-вот в одной руке подымет клинок, а в другой чаши весов. Массивная цепь на поясе с подвешенными к ней алхимическими инструментами довершала образ ученого. Была на празднике и настоящая аристократия в лице капитана разведки. Она не изменяла привычкам и предпочитала носить сапоги длиннее, чем шорты. Корсет на торсе лишь едва виднелся, ведь сверху его прикрывал камзол с полами, свисающими до земли, и скорее напоминал юбку. Ткань была белой под стать ее стихии. По краю шло переплетение серебристой и голубой вышивки, застежка была до середины живота. На груди симметрично пришиты большие пуговицы с гербами клана Лоуренсов с одной стороны и Ордо Фавония с другой. У горла воротник из темной плотной ткани открывал вид на повязанный галстук с вышитыми на нем гладью узорами, подобными тем, что появляются на замерзших окнах в морозный день. В голубых волосах виднелся привычный аксессуар, однако сегодня на нем были заметны еще и зимние льдистые цветы. В целом весь вид девушки внушал чувство уверенности, а меч, виднеющийся под камзолом, лишь усиливал его. В отличие от потомственной аристократии, вид капитана кавалерии был лишь жалкой попыткой скопировать статных особ. И все же от него было сложно отвести взгляд. Смуглая кожа будто бы отливала золотом в лучах закатного солнца, а привычная улыбка была не только на губах, но и читалась во взгляде. Ровная спина и осанка, широко расправленные плечи. Этому человеку хотелось верить и отдать под защиту свою жизнь. Неужели опять его наглое притворство? Сегодня даже на облегающих бедра штанах были вышиты серебристые узоры. Темные сапоги были выше обычных, а шпоры на пятках лишний раз напоминали чем именно заведовал мужчина. Темно-синий ментик закрывал торс целиком. Лишь на шее виднелись белоснежные отвороты рубашки, а вокруг было украшение, плотно прилегающее к коже лентой и делающей вид более женственным. Восемь серебряных шнуров на груди подчеркивали ее ширь. Привычный для вечно незамерзающего капитана мех был как на вороте, так и на рукавах и по низу ментика. На плечах красовались изящные эполеты, делающие вид мужчины статным. Довершала образ серьга с нефритом, что в окантовке из серебра мог загипнотизировать. Служащие не один год капитану перчатки тоже были на руках, одна из которых привычным жестом лежала на эфесе меча. Кэйа пытался выглядеть павлином, но Дилюк и без того прекрасно знал, что по сути своей рыцарь был сорокой, которая в попытках скрыть свою серость все больше украшала себя разнообразными цацками. От того, как мужчина пытался скрыть свою душевную бедность, становилось смешно. Главный винодел региона тоже был на празднике и стоял рядом с остальными коллегами по призванию. Он не любил выделяться и красоваться, особенно в своем одеянии. В конце концов, он не подросток, чтобы выделываться внешним видом. Однако праздник и статус обязывали. Просто и со вкусом — так можно было описать его стиль. Мужчина в этот день лишь сменил сюртук. Он был из бархатной ткани цвета самого дорогого заграничного шоколада и обильно украшался по низу черными кисточками в тон переплетающимся на груди и плечах шнурам. Волосы он собрал в высокий хвост тонкой лентой. Золотистая брошь в виде солнца виднелась с той стороны груди, где под слоями одежды билось сердце. Темное одеяние лишь больше подчеркивало контрастирующую с ней бледную кожу. В попытках не выделяться, Рагнвиндр и сам не заметил, как стал собирать на себе совсем нежеланные взгляды женщин, от чего лишь морщился. Пока все присутствующие рассматривали друг друга и приветственно улыбались, до верха лестницы, что вела на площадь, поднялись первые идущие в праздничном шествии. Оно стартовало у ворот и уже успело пересечь весь город насквозь, созывая с собой всех тех гостей, которые еще не успели подняться на площадь. В этом году своеобразный парад открывали искатели приключений. Они старались идти в ногу по двое, однако получалось у них это с большой натяжкой. Каждый из шедших прихватил свое оружие для того, чтобы покрасоваться (если таковое имелось), и нес букет ветряных астр. Особенно комично выглядел Беннет, которому опрометчиво доверили знамя Гильдии. Оно так и норовило хлестнуть его по лицу от разыгравшегося ветра, и если бы не крепкие руки людей, шедших позади, которые всякий раз подхватывали парня, когда тот наступал на шнурок ботинок, то он точно бы полетел по лестнице, снося за собой идущих. Следом за приключенцами шли барды, чье приближение можно было слышать уже около часа, ведь они неустанно играли на своих инструментах, танцевали, пели и ловили монеты от прохожих, которые больно расщедрились сегодня. Даже макушка малолетнего пьяницы Венти виднелась в разрозненных рядах музыкантов. Следом шли фермеры и мастера, широко улыбаясь и пританцовывая под заданный темп музыки. От них действительно было не отвести взгляд. Их добродушные лица и широкие улыбки пленили, а от греющих все вокруг своим теплом глаз под выгоревшими от работы на солнце бровями таяли буквально все присутствующие. Почти каждый из них нес свою собственную гордость года. Кто-то расписной глиняный горшок, кто-то особенно пышную охапку пшеницы, а одна старушка даже вела за собой привязанную козочку. Смотря на этих ухоженных и радостных людей, было сложно представить, как совсем недавно те трудолюбиво гнули свои спины на полях и в мастерских, чтобы город продолжал процветать. После самой «густо населенной» части процессии шли горничные, кухарки, дворецкие и прачки. В этом году они в парах танцевали простой и элегантный танец в такт музыке. Двигались они так, словно были живым организмом, изящно и синхронно вращались, придерживали друг друга и чуть ли не порхали над брусчаткой. Голова каждого была украшена цветами сесилии. Виноделы шли небольшой группой, неся большой изумрудно-зеленый флаг города с вышитыми на нем одуванчиками. Замыкали шествие рыцари. Они двигались стройными рядами, а латы на каждом из них сияли от чистоты, будто шли не люди, а лампы на ножках. Это была, пожалуй, одна из самых организованных групп. Члены ордена несли гербы Хранителей Ветров, а во главе них шла Рыцарь Искорка — Кли. Девчонка гордо задрала нос и во все горло подпевала музыке, пусть и не в ноту, пусть и срывающимся голосом. При виде нее капитан разведки впервые за вечер показал на своем лице эмоцию отличную от безразличия — улыбку. А когда девочка отдала рыцарское приветствие, проходя мимо Действующего магистра, вся площадь взорвалась невнятными умиляющимися звуками. Колонна людей, словно стройная река, текла по площади, вызывая всеобщую радость и аплодисменты. Ведь это были мондштадцы — свои ребята, соседи, друзья и знакомые. Все было так богато и душевно украшено, что даже вечно хмурый Дилюк пару раз улыбнулся. Процессия обогнула статую Барбатоса и остановилась вновь у лестницы, но не спускалась. За ними на площадь поднялись те люди, что встречали колонну идущих у ворот. Теперь на площади было не протолкнуться. Казалось, было сложно даже дышать от обилия людей. На празднике не хватало только служителей церкви Фавония. И вот они белыми птицами выскользнули из собора на балкончик перед ним, выстраиваясь друг за другом, формируя стройный ряд белых одеяний и сияющих, точно самые дорогие камни, глаз. Толпа зевак снизу одновременно вдохнула и выпустила из легких воздух, заполняя пространство над собой облаком белого пара. Хор сестер церкви запел, пожалуй, самую любимую и знакомую каждому с детства песню. Она начиналась тихо, почти с шепота солистов, и впоследствии набирала громкость, заставляя звонкие женские голоса звучать точно колокольчики или хруст льда на воде, а завершалась песня мощными и куда более низкими партиями. Тогда уже все гости праздника не могли сдержаться и пели вместе. Как только песня стихла все вновь замерли. Окончание у песни было торжественное и сильное, однако за ним ничего не следовало. С пять минут потребовалось горожанам, чтобы вновь ожить. А после все приступили к любимой части праздника — пиршество. На платформе, в городе и даже за церковью расставляли столы так, чтобы вместить всех желающих. Площадь преобразилась в считанные секунды и вот все те, кто стоял опустились за деревянные столы. Тут же прикатили бочки с вином и внесли заготовленные яства. Прозвучали первые тосты. Утихшая только на несколько минут музыка скромно возвращалась, заполняя собой все вокруг. Казалось, каждый бард считал своим долгом исполнить самую лучшую песню в своем репертуаре. Поэтому сидеть и пытаться уловить хоть какие-то слова песен становилось невозможно: все звуки сливались в единый музыкальный шум. Весь народ, что только что был максимально раздроблен и разделен по всем возможным признакам, незаметно перемещался, и теперь на каждом лице можно было разглядеть расслабленную улыбку или пьяный румянец. Пожалуй, только рыцари остались сидеть плотнее друг к другу, чем все прочие на празднике, однако даже их широкий стол разбавляли своей компанией несколько монашек и искателей приключений. Маски серьезности спали и теперь Мондштадт снова напоминал себя. Вокруг то и дело слышались сальные шутки, дети бегали между столами и играли в догонялки, женщины за одним из столов ругались из-за прокисшего молока, а мужчины в разных концах площади уже начали запевать песни на разный лад. Скучающий взгляд Дилюка скользил по пространству вокруг него, переполненному событиями. Даже его очаровала теплая и успокаивающая атмосфера второй части праздника. Вдали лучи заходящего солнца ласкали кромку горизонта, хотя в голове винодела это скорее напоминало то, как утопающий цепляется за плот в надежде еще немного пожить на белом свете. Перед ним стоял полный бокал вина, а лучи оранжевого цвета небесного светила очерчивали его кромку. Два самых грустных напоминания об отце, два символа его жизни. Вполне возможно, что из-за них Дилюк и прибывал в состоянии, напоминающем транс. А может это запах специй, мяса и его лучшего вина вкупе со встревоженным и застенчивым голоском Донны, что щебетала с боку. Дилюк медленно продолжал изучать происходящее вокруг. Вот какой-то ребенок упал и разодрал коленку, а его старшая сестра начала причитать и вытирать бегущие по пухлым щекам слезы. Вот мужчина подливает себе вина, пока его женушка отвернулась, чтобы поболтать с соседкой. Вот коза, которую привела на шествие старушка, жует как ни в чем не бывало край кружевной скатерти, на которую пролили пиво из закатников. Стол гильдии плавно становился столом рыцарей: люди часто менялись местами, создавали и расформировывали группки общения. Только Беннет и Кэйа не вставали со своих мест. Парню, как было понятно из разговоров, это запретили делать старшие товарищи «во избежание непредвиденных ситуаций», и каждый раз, когда мальчуган пытался встать, сильные руки старших тут же усаживали его обратно. Он пыхтел, сопел, хмуро зыркал на окружающих, но понимал причины их поведения и поэтому сильно не сопротивлялся. Капитану кавалерии просто не было особой необходимости вставать со своего места. Он был в центре внимания во всех смыслах. Сидел во главе стола, и все галдящие компании так или иначе обращались к нему. Внешне он был расслаблен, но о том, что чувствовал на самом деле этот лжец, можно было лишь догадываться. Он лениво потягивал вино из одуванчиков и довольно ухмылялся, наблюдая за реакцией на одну из своих шуток. Парадная форма добавляла ему визуально и возраста и статности (подлецу все к лицу). Кэйа повернул голову и столкнулся с тяжелым взглядом Рагнвиндра. Теперь его веселая улыбка приобрела самодовольные нотки. С пару мгновений он осматривал потерявшего связь с реальностью мужчину, сидевшего напротив, но через несколько столов от него самого. В нетрезвых глазах промелькнуло что-то неуловимое, тень некой эмоции. Когда к Дилюку возвращается ясность мысли, он понимает, что уже несколько минут смотрит на бывшего друга, который сложил пальцы в кольцо и, высунув язык, без стыда имитирует облизывание одному ему известного предмета, который подразумевался между пальцев. Бывший рыцарь какое-то время точно дурак смотрит на посылаемые в его сторону бесстыдные жесты, а осознав, что именно так старательно вылизывал в своем воображении Кэйа, тут же хмурится и отворачивается на девяносто градусов в надежде скрыть неприятное и липкое смущение.

***

К моменту, когда Дилюк покинул площадь у подножия собора Фавония, праздник еще был в самом разгаре и не собирался прекращаться. Тем не менее ни веселая атмосфера, ни приятные светские беседы с другими виноделами не могли удержать его там. Даже нахлынувшие воспоминания из детства не заставили его задержаться. А ведь повод был. В запах вина и сушеных ветряных астр так хорошо встраивался аромат прошлых дней и теплых мгновений. Из тех лет, когда он напрашивался на фестиваль с отцом и тратил все карманные деньги на книги в лавках, а после стерег их как зеницу ока до возвращения домой, вспоминалось и то, как отец учил его деловому этикету, давал советы по тому, как лучше вести сделки, как оформлять документы. Вспоминался и проказник брат, которого отец никогда не мучал тонкостями их промысла. Он охотно отвлекал от работы родителя, чем вызывал хохот у Дилюка и раздраженные колкости в сторону сыновей от Крепуса. Воспоминания о выходках юного Кэйи разжигали чувство злости в груди, причину которой он не мог отыскать. Казалось бы, за годы проведенные в одиночестве и скитаниях он успел обдумать многое и понять все мотивы своей судьбы. Но раз за разом он находил в ней слепые пятна, взглянуть за которые ему было не под силу. Больше его злило только собственное поведение в детские годы. Ведь вместо того, чтобы слушать бесценные советы отца, Дилюк и сам был не прочь отвлечься, попроказничать и совершить что-либо непристойное. И все это происходило тогда, когда он мог быть с отцом, время которого на земле все укорачивалось. Вместо того чтобы быть послушным и прилежным учеником, юный Рагнвиндр предпочитал мимолетные увлечения. За что в следствии и поплатился. Он не был достаточно силен и решителен в свой последний день детства. Дилюк выбрал неправильного человека. Вместо тренировок и совершенствования навыков он наивно повелся на нездоровое влечение к предателю. Последствия своего решения он смог расхлебать совсем недавно. Однако это никогда уже не вернет к жизни Крепуса. Внутренний мир Дилюка подобен маленькой каморке. Он тесный, узкий, с прикрученной к полу мебелью, с покрытыми благородной позолотой и пылью поверхностями Только с самыми нужные вещами, которые лежат на своем месте и которые никому нельзя было сдвигать с привычного положения. Даже самому хозяину комнаты. Попасть в нее было практически невозможно. Либо ты в ней был с самого начала, либо ее обитатель вежливо подсовывал под дверью ключ и позволял вторгнуться после продолжительного общения путем перестукивания через стенку. В этой каморке было тесно, душно, но это было в сотни раз лучше, нежели открыть дверь и столкнуться лицом к лицу с непонятным, грязным и неизвестным миром. В этой коморке все было устоявшимся, иной раз жестким и неприветливым, зато своим и привычным. Зачем что либо менять, если все и сейчас неплохо? Дилюк очень ответственно подходил к тому, кого запускать в свой внутренний мир, хоть и не осознавал этого. Зато сейчас он отчетливо ощущал, что в Кэйе он ошибся, как ни в ком другом, и поэтому всеми способами вытравливал его. Однако бывший брат был подобен тараканам и плесени. Он притаится где-то в трещине потолка и, когда ты забудешь о его существовании, воспользуется ситуацией и снова разрастется до невиданных масштабов. Допустить это было никак нельзя. От каждого упоминания этого лживого отморозка вне работы у мужчины начинал дергаться глаз, а давно забытое чувство злости с обидой расцветало в голове свежими бутонами, как белые цветки вьюнка. Они скромные и незаметные, но тонкие спутанные лозы этого растения оплетают любую доступную поверхность, паразитируя и удушая. Точно читая мысли Рагнвиндра, паразитирующий элемент его жизни возник возле него в подворотне нижней части города. Дилюк решил вернуться таверну, чтобы переночевать на чердаке и с утра отправиться домой. Он шел по городу, срезая и обходя те дороги, пройдя по которым можно было ввязаться в неприятности. Когда перед ним появился высокий силуэт, он рефлекторно сжал кинжал на поясе, а в голове пролетела мысль о том, как опрометчиво было не брать сегодня меч. Между двух близко стоящих домов было темно, а свет фонарей, что освещали широкую улицу, как на зло падал из-за спины темного силуэта. Однако, даже не видя его лица, несложно было по пижонскому виду разгадать в незнакомце Кэйу, который загораживал проход. Он оперся массивным в парадной форме плечом о кирпичную стену и начал рассматривать мужчину. Неприятно. — Уйди, — как обычно, холодно и в приказном тоне сказал Дилюк. В последние годы он редко обращался к бывшему брату иначе. Он предпочитал короткие лающие фразы, чтобы цепляться к ним было меньше желания. Помогало не всегда. — Да ладно тебе, мастер Дилюк. Неужели даже в честь праздника не сменишь гнев на милость? — на губах Кэйи расползлась широкая кривая улыбка. Он скрестил руки на груди, но с места не сдвинулся, а в темноте поблескивал единственный сощуренный лисий глаз. Все его довольство, весь лощеный вид вызывали раздражение. — Я сказал, уйди. В третий раз повторять не буду, — в жилах начала вскипать кровь. Вся сложившаяся ситуация вызывала желание поскорее отмыться от нее, как от грязи под ногтями после работы в земле. — А то что? — тихий смех струился из приоткрытых искривленных усмешкой губ. Этот неровный звук будто бы стал материальным, обвивал и обволакивал Дилюка, неприятно вторгался в уши и ерошил волосы на затылке. Кэйа сделал шаг вперед. Рука на кинжале инстинктивно сжалась, — Накажешь меня или нажалуешься отцу? — Сэр Кэйа, катитесь в Бездну пока целы, — едва сдерживая свою ярость, привычно холодным тоном выдавил из себя Рагнвиндр. Получилось не очень то спокойно. Голос был напряжен, низок и больше напоминал рык. Сам обладатель голоса уже почти не видел перед собой рыцаря. Он был кем угодно, но не человеком. Злость закрывала взор и сознание белой пеленой. Его начинало потряхивать. Особенно от упоминания Крепуса из губ собеседника. «Зачем? Зачем? Зачем?!» — внутренний голос винодела бушевал, орал, свирепствовал, перекрывая хотя бы единую возможность разума мыслить ясно. Офицер очевидно выводил на эмоции Дилюка, а тот пусть и не с охотой, но легко поддавался на его манипуляции. Для чего он затеял эту игру? Почему бы просто не оставить его в покое и пропустить, идти дальше своей дорогой? Не сдохнуть на этом самом месте и больше не мельтешить перед глазами? «Отстань от меня!». В последний момент задержав кинжал в ножнах, Дилюк грубо отпихнул заграждающего узкий проход между домов мужчину. Он постарался вложить все раздражение в свои действия и, не сдерживаясь, ударил в плечо. Быть может такой язык будет понятнее для этого отброса. Как только он отшатнулся, пропуская вновь свет в коридор между домов, Рагнвиндр, не теряя ни минуты, поспешил уйти как можно дальше. Но в следующее мгновение в глазах потемнело от тупой боли в затылке. Весь воздух как будто бы выбили из легких. По ощущениям, он потерял сознание на несколько секунд. А когда открыл глаза, перед ними было все так же темно, а в ушах неприятно пульсировала кровь. Постепенно темная пелена перед глазами стала проясняться, а черной ряби становилось все меньше. Он все еще был в этой злосчастной подворотне, а в нескольких сантиметрах от себя он видел спокойное лицо Кэйи, выглядящее в темноте безумно, с измененной анатомией. Синий глаз будто излучал собственный свет, а не только отражал падающий. Хотелось пошевелиться, но обмякшее и без того тело сковывал природный ужас. Он боялся человека перед собой. Осознание происходящего приходило постепенно и рывками. Сейчас Дилюк был прижат к каменной стене. По всей видимости, к ней его толкнул без лишних церемоний бывший брат. Вокруг не было ни звука, кроме празднования толпы вдалеке и тяжелого дыхания напротив. Точно под куполом. В носу стоял запах помоев и человеческих дефекаций, поскольку, как не трудно догадаться, именно для этих целей используют этот закуток чаще всего. «Умею же я выбирать место для смерти. На засраной помойке, как иронично», — от этих дум Дилюк мысленно влепил себе пощечину. За всю свою жизнь он выходил из куда более опасных положений, с чего бы ему вдруг умирать? Кэйа шумно выдохнул и в нос ударил кислый запах перегара. Присмотревшись еще раз к его лицу стало ясно — он пьян в мясо. Еще хуже. Вот уже несколько секунд его затуманенный глаз (Рагнвиндру даже показалось, что он вовсе не принадлежит рыцарю) дергано изучал человека перед собой и перескакивал с одного положения на другое. Самообладание возвращалось к виноделу, и он попытался отстранить от себя Альбериха. С внезапной и не присущей ему аккуратностью. Однако тот не поддался, а наоборот прижался плотнее к Дилюку, наваливаясь своим разгоряченным телом. Рагнвиндра обдало жаром, и это явно была не магия. Кэйа прижимался к нему, вжимал в холодную стену, часто дышал в шею и держал за запястье ту руку, которая совсем недавно ударила его. Попытка вырваться не увенчалась успехом — рука в плотных перчатках на запястье лишь сильнее сжалась. — И от чего ты бежишь? Не от себя ли самого, м? — знакомый голос неожиданно трезво раздавался прямо над ухом и тут же переходил в сбивчивый шепот, — Я же вижу по глазам, ты ничего не забыл. Ты помнишь все. В последнем предложении Кэйа тянул каждую гласную, перекатывая их по языку во время произношения. Вторая его рука оказалась незваным гостем под рубашкой. Холодные кончики пальцев скользили по коже и продавливали ее, будто в попытке одним прикосновением слиться с ней и ни за что не отпускать. Дилюка бросило в жар. — Ты же скучал? Скажи "да". Признай это и нам обоим станет легче, мы же оба устали от этой игры, — Рагнвиндр издал звук, напоминающий рык волка, готового в любой момент броситься на свою добычу. Он сжал запястье хозяйничавшей на его теле руки, в то время как показавшиеся незнакомыми губы прижались к шее, стали неловко вылизывать ее, тяжело дышать и шептать, шептать, шептать. И делать это все настолько мерзко… — Ну же, — даже как то ласково протянул Кэйа, — Сдайся! Пусти меня к себе. Ты же тоже чувствуешь эту пустоту в душе? Дай мне заполнить ее, стать твоим щитом, спасательным кругом, опорой… Договорить у него не получилось. Вообще что угодно было сложно делать, не то что говорить, после того, как твой названый брат бьет тебя в челюсть. Его осторожность, появившаяся несколько минут назад, пропала без следа. Теперь Дилюком правил лишь гнев с отвращением. И ненависть. К Кэйе, к его мерзким прикосновением, к отвратительным словам, к тошнотворному языку, к гадкому голосу. Ко всему, что связано с ним. Бывший друг отшатнулся, убирая руки прочь и потирая челюсть. За всем этим Рагнвиндр следил как в замедленной съемке. Злорадное желание возникло на подкорке сознания, и он не смог противостоять ему. Первый удар пришелся Альбериху в грудь, и вот уже он был прижат спиной к стене. Вторая атака прямиком в живот, и рыцарь, тяжело дыша, сжимается пополам. По всей видимости нетрезвый мир капитана шатался, а удары лишь сильнее потрепали его вестибулярный аппарат. Он кашляет, придерживаясь рукой стены за спиной, каждый лающий вдох его вызывал жалость, отчего Дилюк чувствовал злость только сильнее. Он рывком поднял его за грудки, заставляя выпрямиться. Взгляд Кэйи выглядел потерянным и ошарашенным, как будто он не знал своего бывшего товарища и не сталкивался лицом к лицу с его характером. Хотя вместе с тем в его глазах можно было прочесть болезненное узнавание человека перед собой. Все это вызвало ядовитую улыбку на губах Рагнвиндра. Сейчас Кэйа выглядел как настоящая ворона, жалкая облезлая птица, которой он на самом деле и являлся. Ощипанная, битая, с красным глазом и в павлиньих перьях, которые она нацепила на себя и самодовольно красовалась. На белом мехе, которым был оторочен его ментик, виднелись пятна крови. Не без злорадства заметил это Дилюк. По всей видимости, главный обманщик Ордо Фавониус прикусил губу и достаточно сильно. Встретившись взглядами снова, капитан кавалерии постарался выдавить улыбку. В этот момент чистая, незамутненная никакими примесями ярость накрыла, как одеяло, Рагнвиндра. Он каменной хваткой сжал на шее элемент декора, который у него бы язык не повернулся назвать не иначе как ошейник. И пусть Кэйа теперь был выше, это ничуть не помешало мужчине заставить его вытянуться во весь рост, приподняться на цыпочках, в некой панике сжать держащую его за шею руку и начать судорожно хватать воздух. С холодным спокойствием он смотрел на то, как близкий ему в прошлом человек сейчас в прямом смысле задыхался. Помедлив он спокойно сказал: — Ты мне не нужен. Ты мерзкий. Меня от тебя тошнит. Последнее, что бы я сделал, так это позволил тебе находиться рядом, — кулак еще сильнее сжался и ослабил хватку. Теперь «ошейник» свободно болтался между рукой и смуглой шеей с набухшими венами. Ладони, что до этого сжимали жалобно ткань одежды на душащей его руке, обмякли и скорее придерживали тело капитана, чтобы тот не упал, пока пытался отдышаться. Кэйа опять выглядел жалко. Дилюка это злило. Снова. Злило, что он не мог просто смотреть на это, а его глупому сердцу все равно нужно было все испортить и начать болезненно сжиматься от этой картины. Он быстро убрал руку с чужой шеи. Тогда Альберих вдохнул полной грудью, приоткрыл глаз и тут же получил в нос, тихо вскрикнув от удара тяжелого кулака. Он потерял равновесие и завалился в сторону, оказываясь в сидячем положении на брусчатке. Рагнвиндр уже не мог просто так успокоиться. От всего происходящего он чувствовал азарт, упоение и некое ранее толком не опробованное удовлетворение. Замах и нос тяжелого сапога впечатался в торс под ребрами, разрывая ткань парадной одежды. Кэйа повалился окончательно на бок, поджимая ноги к груди. «Да, падай, страдай. Я хочу, чтобы тебе было больно. Я хочу, чтобы ты прочувствовал это все», — с садистским восторгом пронеслось в голове Дилюка. Он больше не сдерживался и наносил удар за ударом, пинал и лишь шире улыбался, слыша тихие, а иной раз особенно сладкие громкие вскрики капитана. Он хотел втоптать его в грязь, разбить его лицо в мясо, смешать его вместе с теми помоями, на которых он сейчас лежал и которые измазали его лицо, смешиваясь с кровью. Как он после всего, что натворил за свою жалкую жизнь, мог даже заикаться про Рагнвиндра и уж тем более про отца? Этот человек принес ему столько боли и теперь должен был страдать. Когда эта мысль промелькнула в голове, Дилюк замер ненадолго. Этого времени вполне было достаточно. — Остановись, — на этот раз голос Кэйи был твердым и трезвым, без тени издевки. Он сказал это тихо, но Рагнвиндру слышалось это так четко и громко, будто бы он сказал ему прямиком в мозг, минуя уши. Дилюк отшатнулся от рыцаря, как от прокаженного. Хотя скорее от себя самого. Теперь пелена ненависти спала с глаз, и он мог видеть все, что натворил. Кэйа был вжат в кучу мусора под заблеванной стеной в подворотне, лицо измазано кровью и слезами, руки в тех же субстанциях и дрожали, колени прижаты к груди, одежда в следах от сапог и кое-где разодрана. Винодел шумно выдохнул, точно не веря, что он сотворил это с капитаном. Взгляд быстро упал на собственные ладони и даже на черной коже перчаток была видна кровь. Он стал судорожно вытирать их об одежду, как будто это могло исправить содеянное. Взгляд в панике метался по «месту преступления»: то на Кэйу, то под свои ноги, то на широкую освещенную улицу. Вновь в ушах противно зашумела кровь в такт быстрым ударам сердца. — Нет, — выронили почти неподвижные губы. Воспользовавшись паузой, капитан Альберих сумел принять сидячее положение и с тревогой посмотрел на обескураженного брата в состоянии паники. Сквозь боль от прокушенных в кровь внутренних частей щек Кэйа выдавил из себя самую правдоподобную улыбку, на которую был способен. Попытался поймать взгляд Дилюка и когда понял, что не сможет, дернул его за штанину. Тот отпрыгнул, как от удара молнии. — Ты все же впустил меня в свою душу. От того взгляда, который кинул на него брат, могло сложиться ощущение, что он вот-вот пустит в ход всю свою пиро магию. Однако этого не произошло ни через секунду, ни через минуту, за которую их глаза не разорвали контакт между друг другом. — Пропади ты пропадом, Сэр Кэйа, — последнее, что услышал капитан в свой адрес, прежде чем владелец винокурни и самый родной человек во всем Тейвате в прямом смысле сбежал, оставляя его в одиночестве. В его глазах был неподдельный страх, а движения стали дерганными.

***

Сколько времени прошло после — сказать было тяжело. Время потеряло свой правильный ход. Смешалось в голове в кровавую кашу наподобие той, что была на руках. Понять, что именно было до, а что после, удавалось с трудом. Вроде как с начала его душили, но впоследствии он докапывался до Дилюка, а тот рычал и втаптывал его в мусор. Потом они долго смотрели друг на друга в темноте, потому что Кэйа стоял в проходе. Привычный способ уходить от реальности плохо помогал в те моменты, когда действительность могла ускользнуть от тела навсегда. В целом оценить собственное состояние было невозможно в те моменты, когда плоть мутит то ли от перепитой нормы алкоголя, то ли от побоев, то ли от отвращения к сложившейся ситуации. Жаль, что ни одна магия на свете не сможет залечить душевные раны. Именно поэтому капитан заливает их магией алкоголя. Спиртное прижигает раны, не давая расползтись им глубже в сердце. Это на самом деле останавливает их, но заставляет нестерпимо ныть до тех пор, пока алкоголь в крови не переполнит медицинский минимум, и он не потеряет контроль над собой. Такое случалось крайне редко. Но каждый из этих трех разов он находил Дилюка. Возможно ли это считать совпадением? С натяжкой. Но каждый раз он выводил его на эмоции. Не исключено, что это было связанно с полностью каменным выражением лица брата, и прочесть скрытые настоящие чувства за ним Альберих был не в силах. Ненависть — единственное чувство, доступ к которому Кэйе всегда открыт без помех. После таких встреч он постоянно ругал себя за все на свете. Но стоит ли скрывать, что в моменты, как сейчас: прижимая ладонь к жгущей бок ссадине в отверстии разорванной ткани, отплевывая кровь и густую слюну из-за искусанных губ и щек — Кэйа чувствовал, что есть люди рядом, которым не все равно. Которые умеют показывать свои эмоции. И что это нужные ему люди, а не те, кто окружают его, поддавшись тошнотворной, даже для самого носителя, маске идеального рыцаря? Казалось бы, капитан кавалерии всегда был окружен людьми, но как будто бы не чувствовал их. Быть может это его неполноценность давала о себе знать. Или, возможно, так проявлялась его зацикленность на брате. Безусловно, все близкие ему люди важны, но пока самый главный не обратит на него внимание, Кэйа никого перед собой не видел. "Себя бы наверно тоже лучше не видеть", — ехидно пронеслось в голове. Подняться было тяжело, но не невозможно, пусть ноги предательски несколько раз и подогнулись. С трудом волоча их, Кэйа поймал на себе туманный взгляд пронзительного глаза. Незнакомец в отражении чужого окна смотрел на него и никак не мог узнать. А после его непривычно алые губы задержались в веселом презрении. Дальше мужчина решил не смотреть на чужака. Понятно было, что он будет смеяться так же, как и он бы смеялся, увидь он кого-то в столь же помятом виде. Однако положение дел было не изменить. Нужно было двигаться дальше, чтобы к моменту, как все огни в домах погаснут и останутся лишь на площади, где все еще продолжалось веселье, добраться до квартиры.