Оказалось, это делаем мы.

Мой путь начался ещё двадцать пять лет назад — в прошлой жизни. Тогда, сияя новогодней ёлкой, я сбежала из нелюбимой России в Австралию. Любви к родине мне не привили: родители сами не жаловали государство, в котором родились. Их отношение спокойно перекочевало ко мне и брату. Я даже не пыталась разобраться — просто уехала. Пятнадцать лет спустя я вернулась. Правда, не так, как планировала. Снова родилась. И теперь, брюзжа от непонимания происходящего и беспомощно размахивая маленькими ручками, начинала жизнь заново. Первые месяцев семь взрослая «я» в основном спала. Детское тело оказалось слабым и раздражающим: голова болела, мир был расплывчатым, а мозг выключался от избытка информации. Поэтому младенцем я была крайне простым существом. Сходила в туалет — крик. Хочу есть — крик. Лезут зубы — крик. Если тело ничего не требовало, сознание снова засыпало. Ползать я начала поздно. Не потому что не могла — просто, знаете ли, когда в прошлой жизни ты сама решаешь, куда лететь в командировку, перспектива ползти по ковру к погремушке как-то не вдохновляет. Сдалась, когда отец перестал надо мной стоять и ушёл пить чай. Принцип — великая вещь. Родитель, разговаривающий на этом языке, кажется, только веселился, наблюдая за моими истериками, и воспитывал меня какими-то подозрительно нестандартными методами. Чаще со мной сидела няня — молодая женщина, которая благоразумно старалась меня лишний раз не трогать. Взаимодействовали мы исключительно по делу. Я, например, прекрасно умела залезать на унитаз. Но отец, видимо, решил не посвящать её в эту тайну, поэтому меня упорно сажали на горшок. Однажды я всё же продемонстрировала свои навыки. Няне это не помогло — горшок остался. В свободное время я рисовала за детским столиком злые каракули. Арт-терапия. В прошлой жизни я была Журналист-международник . Писала статьи о менталитете народов, языковых барьерах, культурных различиях. Теории, презентации, журналы… Всё это прекрасно работало на бумаге и абсолютно не помогало лично мне. Забавная профессия. Гуляли мы редко. Но когда гуляли, отец иногда просто ставил меня на землю и спокойно шёл дальше. Он ждал, когда я встану и пойду. Я орала. Он смеялся. — Какая слабая, — ехидно комментировал он. Из вредности я вставала и маршировала рядом с коляской с максимально надменным пухлым лицом. Отец явно подозревал, что я понимаю слова. Возможно, даже был уверен. Только тогда я ещё не знала, что мы вообще не в России. Мы жили в Азербайджане — на русской военной базе в Габале. Русских там было много, и даже местные знали язык военных. Когда я это поняла, многое стало логичнее. Например, почему «Уральские горы» вокруг выглядели подозрительно неуральскими. Отец был военным. Капитаном. По крайней мере, четыре звёздочки мне объяснили именно так. Отношения у нас были простые: он провоцировал, я реагировала. Чаще всего — так, как он хотел. Он регулярно брал меня «на слабо». Меня. Взрослую женщину. И, что самое обидное, это работало. Зато если я просила что-то купить — разрешал почти всегда. Пределы дозволенного он проверял не хуже психолога. К двум годам он начал таскать меня на базу. Там я впервые поняла, почему он воспитывает меня именно так. Он отвечал не только за себя. — Правда?.. — с любопытством спросила я лейтенанта отца, Александра Сидоровича. — Конечно! — гордо ответил тот. — Они не «шугаются» нас. Они тактично отступают. Кивнув, я продолжила рисовать ему картинку. За эти годы отец стал мне настоящим родителем. Холил, лелеял, но расслабляться не позволял. Записывал меня куда только можно: плавание, футбол, гимнастика, танцы, рисование, вокал, лёгкая атлетика. Нигде я не задерживалась дольше года. Кроме английского и рекламного агентства. Там платили деньги. И, что важнее, отец надеялся вырастить из меня образец женственности. Он очень боялся, что я вырасту как его сослуживцы. В семь лет я наконец задала вопрос, который, по его словам, он ждал давно. — Пап, а кто моя мама? — Я думал, ты никогда не спросишь. - Он выдохнул так, будто снимал с плеч мешок с песком. Я сразу пожалела, что спросила. — Я передумала. Мне неинтересно. — Поздно, Михаэль. Слово — не воробей. Садись. - Он засмеялся. Не обиженно — довольно. Как будто я только что подтвердила его теорию. И я села. Потому что с ним это работало безотказно. Он засмеялся. — Она ушла в монастырь. Заболела после твоего рождения и решила провести последние дни там. Я молча смотрела на него. — Её звали Василиса. Это она дала тебе имя Михаэль. Имя, кстати, мне нравилось. Через несколько месяцев отец сообщил новость. — После Нового года ты отправишься в христианскую школу. — Чего?! — У меня командировка. Я не могу оставить тебя одну. Когда он говорил так спокойно и честно, спорить было невозможно. Поэтому я только буркнула: — Я готовила. Посуду моешь ты. И ушла в комнату. Нечестно. В церковной гимназии в Астрахани учителя оказались терпеливее, чем в моей прошлой школе. Но даже их терпение не было бесконечным. Особенно когда я начинала спорить. — Я вам говорю, Христос не хотел идти на смерть! — Он знал своё предназначение! — возмущался учитель. — Он был человеком! И боялся! Тридцать учеников смотрели на нас. Я села. Меня потом долго воспитывали батюшка и духовник школы. Без особого успеха. Через четыре года отец погиб. Его батальон попал под обстрел.

***

На похоронах я стояла молча и с удивлением понимала, что мне действительно больно. Я, которая прожила тридцать лет, которая думала, что научилась не привязываться, — я стояла и сжимала зубы, чтобы не разреветься при всех. Хорошая статья о механизмах привязанности у меня бы вышла. Вот только писать её было некому и незачем. В завещании оказался пункт, о котором отец никогда не говорил. «В случае моей смерти дочь передаётся под опеку моего брата, Сергея, проживающего в Лхасе. Контакты прилагаются». Я перечитала три раза. У отца был брат? В Тибете? Я прожила с ним семь лет и ни разу не слышала ни о каком Сергее. Но спрашивать было не у кого. Там говорили на китайском, тибетском, иногда английском. Я понимала языки, но говорить было сложно — особенно когда хотелось язвить. Сарказм плохо переводится на китайский. Всё изменилось восемь месяцев спустя, когда я гуляла по склонам города. И встретила её.