Маршмэллоу

Вай щурится — чуть напоказ, чуть устало, ну и для притворства конечно тоже. «Я не смотрю» или «Тебе показалось» — что-то вроде этого, пусть и совсем не в ее духе. Но у Кейтлин синие волосы — прямые и узкие, с гладко-блестящим отливом. Они ловят блики от ламп и стекол, цепляют взгляд на крючок. Она могла бы быть русалкой, если бы не осанка и выправка, срезающие гибкость до прямой остроты. Кейтлин беспорядочно ходит по комнате — четыре шага вперед, остановка, тонкая морщинка на нахмуренном лбу и пальцы на подбородке — разворот, четыре шага назад. Принцесса из золотой башни впервые увидела подземелья и кости, оставшиеся от сгнившего дракона, и не смогла отмыться. Образно выражаясь. Вай может остановить ее. Каким-нибудь дурацким насмешливым способом — жестом, брошенной побрякушкой, еще лучше — фразой, от которой у Кейтлин покраснеют кончики ушей. Это забавно. Вай никогда не видела людей, у которых бы краснели кончики ушей. Но она просто лежит на воздушно-кремовой кровати, разбросав себя по покрывалу, и покачивает коленом, даже не сняв ботинок. Есть нечто упоительное в том, чтобы быть здесь — в мраморно-белой комнате, посреди зеркал с рамой из розового золота — и покачивать коленом в драных штанах. И смотреть на Кейтлин. И щуриться. — Успокойся, кексик, — говорит Вай, и голос сам собой просаживается; выходит нагло-хриплым, низким до вульгарности. Ну невозможно же удержаться. Кейтлин останавливается — вспыхивает волосами и взглядом, вскидывая голову. Смотрит с толикой недопонимания — как на нечто, чего здесь быть не должно — узнает не сразу и нехотя. Морщится — уголок губы вздрагивает, ползет вверх на какой-то миллиметр; вслед за тем приподнимается скула. Совсем чуть, но Вай замечает. Филигранная мимика Кейтлин — еще одна причина делать то, что делает Вай. Например вот — приподняться на локтях, вскидывая подбородок, и растянуть губы в паскудной ухмылке человека, который слишком долго гнил в одиночке. И теперь хочет отыграться — на ком угодно. Просто, чтобы заметили. Кейтлин считывает и это. Считывает и смотрит сверху-вниз, без надменности — даже почти участливо. Как будто грубая до примитивности мимика Вай — для нее тоже раскрытая книга. Вай тушуется и ворочается на слишком мягкой кровати, которая продавливается под ней, как качающийся мостик над пропастью. Утопает острыми локтями в ватном креме. Раздраженно сдувает упавшую на глаза челку, отводит глаза и морщится снова — дурацкие позолоченные столбики и их дешевый блеск. После бесконечной темноты и серого воздуха — режет до дрожи. — Каково там было? — Кейтлин бьет точечно — так же, как стреляет. Может, специально — может, и нет. Но пробирает все равно. И тон этот — спокойный, сдержанно мягкий, как кошачья лапа рядом с обнаженной кожей за секунду до. Не знаешь — погладит подушечками или впустит когти. Уточняет зачем-то: — В тюрьме? Надо думать, последние сколько-то лет Вай была где-то еще. Она пожимает плечами, смотрит между столбиком и рамой зеркала — в стену, обитую какой-то плюшевой блажью богатых людей. Голос Кейтлин заползает в ухо, отдается эхом и мягчит бальзамом, от которого внутри немеет. Вай не может ни разозлиться, ни рассмеяться — ничего. Есть такие вещи, такие вопросы, о которых не говорят с самими собой. И когда они раздаются со стороны — ставят в тупик. Каково там было? Сложно вспомнить. Где-то в черном глухом подвале, в дальнем и склизком углу, за чертой света, за последней ступенькой натужно скрипящей лестницы — есть ответ. Если закрыть глаза, спуститься туда — прямо из мира мятно-розового эфира, бледно-гладкой кожи Кейтлин и высоких окон, выходящих в небо — можно этот ответ найти. Что-то вспомнить, что-то додумать — где-то конечно сразу заболит. Вспыхнет — сначала ломкой костной болью, потом злостью, потом панической атакой. Слезы? Да, наверное. Сложно сказать. Кейтлин не знает, что пришла где-то между. Не знает, что когда лифт вез ее вниз, Вай лежала в углу на полу и скулила от того, что люди называют нервным срывом. Не знает, что когда лифт вез ее верх, Вай лежала в другом углу, но в общем-то — этот или другой, они же ничем не отличаются. Не знает, как чертовски ей повезло застать ее в том состоянии, что в приличном обществе зовется «нормальным». Каким-то необыкновенным, почти волшебным образом она пришла в ту краткую минуту — если минуту — когда Вай могла говорить слова. Но для Кейтлин жизнь выглядит иначе. Как поток событий, которые сменяют друг друга; или мешаются в одно как проклятая разноцветная краска, как эти дурацкие мелки, которыми все вокруг было разрисовано в их логове в «Последней капле». У Вай только выцветшая пленка, и большую часть кадров, что еще возможно проявить, она предпочла бы оплавить. — Скучно, — сообщает Вай плюшевой стене, едва размыкая губы — они почему-то совсем сухие. — Рутинно. Каждый день одно и то же. Кейтлин хмыкает напоказ настолько, что это даже злит. Они встречаются взглядами. Вай срывается, прежде чем успевает себя одернуть — голос в противовес падает только ниже, почти чернеет. — Зачем такое спрашивать? — она садится по-нормальному, сутулится. Грубые ботинки тут же утопают в длинном ворсе — он похож на облачко ванили. — Ты не поймешь. Не знаешь. И не узнаешь никогда, если повезет. Какая тебе разница? Это вот последнее звучит уязвимее некуда, но уже поздно. Как будто бы Вай есть разница до того, что есть разница для Кейтлин. Она смотрит из-под розовой челки снизу-вверх по-волчьи стыло; пальцы сжимаются на разбитых костяшках, и ткань куртки недобро натягивается в плечах. Вай умеет бить сразу — всегда без сомнений, всегда чтобы насмерть. По сути, это то немногое, что она умеет. А Кейтлин… Кейтлин по-дурацки наклоняет голову. Будто проклятая птица — из тех, что гордые, большие и с длинной шеей. Как их там?.. Это сбивает с толку. То, что Кейтлин вдруг делает шаг ни вправо и не влево, а вперед — тоже. Идет этой своей стелящейся мягкой походкой, но все равно выглядит так, что напролом. Запах парфюмерной отдушки становится сильнее, но Вай чувствует — и на языке, и на губах, и на пальцах — сухой лед. Он даже не тает. Кейтлин подходит, Кейтлин наклоняется, Кейтлин поднимает руку — Вай видит всю траекторию движения, от начала и до конца, и только потому, наверное, не отклоняется и не вздрагивает, и не бьет на рефлексах. Кейтлин то ли берет, то ли обнимает Вай узкой ладонью за лицо, и в этом жесте — слишком много медицинского, внимательного до профессионального безразличия. — Тебе нужно в душ и отдохнуть, — строго говорит Кейтлин, пока Вай растерянно смотрит на свое дурацкое отражение в до неприличия синих глазах. — Я дам тебе одежду и полотенце. Если понадобится помощь… — Не понадобится, — Вай отбрасывает чужую руку (наконец-то), встает так резко, что Кейтлин рефлекторно отшатывается. Несвязно взмахивает и оглядывается: — Куда мне?..        Краны конечно тоже золоченые — по-настоящему или нет, Вай все равно фыркает. Еще они полированные до гладкости, к которой хочется прикасаться — не такие, как выщербленные стены ее бывшей клетки. Вода бьет мощным напором, но регулируется плавко и ладно. Пол под ногами — сливочно-белая плитка — вопреки всему теплая, будто ее специально греют. Если запрокинуть голову — можно увидеть потолок, слишком белый, чтобы быть настоящим. Вай поворачивается вокруг собственной оси — сначала с открытыми глазами, потом медленно опускает веки. Вода парит, струями бьет в натруженную спину, бередит и старые, и новую рану. Душевая кабина прозрачная, но она запирается изнутри, и сквозь запотевшие стекла ничегошеньки не разглядеть. Иллюзия уединения — хрупкая и очень приятная. В этом дурацком доме и тепло, и уютно, и везде раздирающе пахнет розами и мятой. Так же сладко, как сама Кейтлин. Все это ненастоящее до хрустальности. Ну и пусть. Вай открывает глаза, вздрагивает, и рука сама с собой сжимается в кулак. За прозрачной стенкой чья-то тень — слишком неуверенная, чтобы бояться и слишком темная, чтобы игнорировать. — Вай, я… — раздается осторожное, приглушенное шумом воды. Вай распахивает дверцу почти одновременно, хмыкает сама себе — да, это все еще Кейтлин, отбой. Сначала не понимает чужой растерянности, и этого странного жеста — кадык Кейтлин коротко приподнимается и опускается. Секунду спустя запоздало доходит, и от этого внутри разливается насмешливое, почти злорадное — такое яркое, что Вай только небрежно поводит плечами, и опирается предплечьем о перегородку, ни капли не закрываясь. Ну да, Кейтлин, смотри на меня — тебе нравится, да?.. Неужели тебе нравится? Кончики ушей наверняка красные — пусть не видно, но Вай точно знает, да — вдобавок к ним розовеют и щеки. Это-то не заметить невозможно. Хотя, быть может, дело в паре — в ванной влажно-душно от кипятка, в котором Вай наконец-то почувствовала себя живой. Кейтлин сглатывает снова, неловко отворачивается вбок — профиль у нее острый и узкий, как клинок. Полотенце в ее вытянутой руке повисает между ними, как белый флаг. Вай интересно, что Кейтлин увидела в первую очередь. Может быть, татуировки — их у нее тьма. Одно клеймо за другим — не сосчитать. Или шрамы — шрамов даже больше — уродливых, ветвистых, рваных — на любой вкус. Быть может, и ту болезненность движений, от которой уже не отделаться — последствия бесконечных драк, и ледяных до дрожи камер, и сквозняков, и… Думать, что такая, как Кейтлин, разглядит в такой, как Вай, что-то иное — смехотворно до отчаянной колкой боли под ребрами. Но то, что она не отвернулась сразу — уже хорошо. — Спасибо, — сообщает Вай совсем иным тоном — самоуверенным, растянуто-ленивым. — За заботу, кексик. Кейтлин делает вид, что не расслышала, рефлекторно заправляет волосы за ухо, и Вай довольно склабится, рассматривая кончик — да, так она и знала. Не может удержаться. На полшага ближе нужного, потянуться, набросить уже мокрое от собственного тела полотенце на сушитель — прямо перед носом у Кейтлин. Почти что плечом к плечу, в углу, откуда Кейтлин не сможет отодвинуться — только уйти напоказ, но для этого ей придется признать, что ее это задело. А она не признает. Она — гордая. Ровно такая же, как и Вай. Возможно, даже самую капельку больше. — У вас есть… — Вай хочет прозвучать по-дурацки внезапно, но Кейтлин поворачивает голову, и мысль перешибает напополам. В этот раз мята сильнее розы, и упрямый взгляд, и ее собственное отражение, и все это — Кейтлин смотрит, чуть нахмурившись, будто решается на что бы то ни было. Румянец выкрашивает белую кожу в упрямую беззащитность. До невозможности странное сочетание. Вай снова не может — сдержаться, промолчать, просто, прижать язык к нёбу — — Влюбилась? — с хрипотцой и поддевкой, и доброй усмешкой на обветренных губах. Кейтлин отшатывается, будто ей в лицо бросили перчатку. — Твоя одежда, — возмущенно вспыхивает она от самых кончиков пальцев и до черных ресниц — Вай не может перестать смотреть. В обнаженную грудь упирается ворох теплой ткани — постиранной и высушенной. И сквозь нее — чужая ладонь. Расходится искорками и электрической пульсацией, как в тех книжках, которые Вай в детстве подставляла под ножки стола, чтобы не шатался. — Спасибо, — отвечает она, и губы сами собой растягиваются все шире. — Кексик.