Маршмэллоу

Кейтлин оборачивается ненароком — когда Вай этого видеть не может, или когда Кейтлин кажется, что не может. Вай — это масляное пятно на белоснежной простыне. Твердый осколок скорлупы в воздушном омлете. Раздражающая заусеница на ногте, что можно вырвать только с кровью, и запоздало зашипеть от боли. И Кейтлин не может на нее не смотреть. Вай снова на кровати — в своей драной, старой одежде или тем, что можно так назвать — болтает ногами в воздухе, раскинув руки по обе стороны от себя. Смотрит в балдахин, лениво склабится, щурится и как будто бы не замечает саму Кейтлин. Искривленная проволока внутри нее, как будто бы прошитая через все тело, распрямляется с пугающей скоростью — Кейтлин вовсе не уверена, что готова увидеть Вай-не-из-тюрьмы. Улыбающуюся Вай. Добродушную Вай. Не ту, что подначивает в самый неподходящий момент, или сбивает с толку хамоватыми репликами, от которых у Кейтлин под кожей расползаются мурашки. А ту, с которой можно просто поговорить. Кейтлин смаргивает. Потому что Вай теперь смотрит прямо на нее. Повернув голову и сощурив глаза. Ее порозовевшие после душа пальцы рассеянно перебирают воздух, челка прилипла ко лбу темной прядью, и что-то внутри серых глаз лопается смешливыми искорками. Кейтлин знает, что бывает после подобного с такими, как Вай — стылая истерика или сухой вой без единой слезинки. Наверное, поэтому она все-таки находит силы не вздрогнуть и не отвести взгляд, и Вай в ответ только хмыкает еще веселее. Ее губы расходятся, за ними ровный ряд зубов — в это сложно поверить, учитывая, откуда Кейтлин ее вытащила — и ехидный розовый язык. А вытащила ли?.. — …маршмеллоу? — доносится резковатое и звонкое. — Что? — Кейтлин встряхивает головой. — У вас тут есть маршмеллоу? Конечно у них есть дурацкое маршмеллоу. Белое и разноцветное, самых разных размеров и форм. Податливо мягкое и сладкое до вязкости на языке. До одури пахнущее ванилью. Но Кейтлин и предположить не могла, что Вай вообще знает это слово. — Конечно, — говорит она осторожно. — А у вас? В Зауне? — Я воровала для сестры, — Вай лежа пожимает плечами — забавное движение. Это упоминание дается ей дорого. Что-то темнеет в глазах, и на лице, и даже в движениях, но она стряхивает тень гораздо раньше, чем Кейтлин задает отвлекающий вопрос: — Ты любишь маршмеллоу? Вай смотрит в ответ с детским удивлением. — Нет, — отмахивается небрежно, вытягивает руку в сторону Кейтлин: — Но ты — любишь, — и лыбится, словно только что выиграла леденец в дурацком споре. Это правда. Чертова Кейтлин Кираманн умеет стрелять на поражение, проектировать смертоносные ловушки, задуманные убивать людей за секунды, а еще — горячий шоколад с маршмеллоу и сливками. И совершенно точно — ни о чем таком она Вай не говорила, и плакатов с ее вкусовыми привычками в городе вроде бы не развешивали. Сейчас она очень хочет запустить подушкой в эту проклятую заунскую бродяжку с раздражающе розовыми волосами. До распоротых швов и распотрошенных перьев. Чтобы лавировать по комнате, укрываясь от атак противницы, или коварно нападать из-за угла, пока на вопли не сбегутся родители. Но она конечно же сдерживается. Возможно, не делай она этого, ее жизнь была бы куда приятнее и проще. Или нет. Эта очевидная разница между ними двумя раздражает даже сильнее, чем то, насколько они друг друга… Кейтлин морщится, подбирая слово, но подходит только одно — дополняют. Поэтому она так и оставляет мысль незавершенной. Вай на кровати потягивается — так, что открывается полоска бледного живота, и тугие косые мышцы, и та вязь выбеленных линий, от которых у Кейтлин потемнело в глазах еще в ванной. Столько шрамов. Вай будто бы сплетена из них, связана и спаяна из тугих жгутов, способных бесконечно рваться и заживать. Кейтлин помнит и кое-что другое: чуть угловатую позу, напоказ небрежную и насмешливую, где в каждом сгибе — ломкая боль и усталость, и остервенелая борьба. У Вай красивое тело, да, но в нем слишком много души. И как к ней прикоснуться — так, чтобы не больно; так, чтобы не поломать еще больше — неясно.        Они ужинают в звенящей тишине. Кейтлин стучит вилкой о нож, Вай — берет еду руками. Ест быстро, скупо прожевывает, крупно глотает. Молчаливая, если не сказать задумчивая — взгляд то и дело упирается в прозрачное оконное стекло, за которым воздух-небо-ветер-свобода. Кейтлин понимает, почему Вай так смотрит, но не представляет, что она там видит. Наверное, крыши. Те самые, от которых внутри переворачивается — или от того, как споро Вай с перебитыми руками и ногами, вытирая с лица кровь, скачет между ними, будто по меловым квадратикам, нарисованным на мостовой. Наверное, мать Вай поседела еще до того, как дочери исполнилось десять. — У меня никогда не было сестры, — говорит Кейтлин нежданную мысль вслух и закусывает губу. Вай поднимает взгляд, смотрит отрешенно — на то, как тает похожий на снежинки зефир в кружке Кейтлин. Кружка огромная, теплая и греет пальцы. У Кейтлин постоянно мерзнут руки. — Хочешь? — переводит она тему и протягивает кружку чуть ближе к Вай. — Нет, — та мотает головой, но улыбается. Роняет усталое: — Не люблю сладкое. Они пересекаются взглядами, и теперь язык прикусывает Вай. Кейтлин не может объяснить этого ощущения — просто видит, как что-то хрупко-удивленное надламывается во взгляде Вай от ее собственных слов. Как будто она поняла, что сказала; как будто она поняла, что услышала Кейтлин. Глупая двусмысленность, и «не то хотела сказать», и «я не…» или «ты не…», и Кейтлин почти слышит, каждую из мыслей, которые пролетают в голове Вай со сверхзвуковой, сталкиваются, взрываются и делают только хуже. И Кейтлин сама — не может перевести все в шутку. Потому что — а вдруг ошиблась? вдруг Вай и не подумала ни о чем таком? вдруг Кейтлин просто — Потому что ей вовсе и не смешно. — Я не это имела в виду, — твердо произносит Вай. Выглядит так, будто эта фраза стоила ей жизни. В первый раз смотрит Кейтлин в глаза без той своей диковатой усмешки, о которую разбивается любая попытка воззвать к здравомыслию. Кейтлин смотрит в ответ, не моргая. Дурацкая тишина стынет на пальцах, кусочки зефира в кружке плавятся в шоколаде, а внутри — бам-бам-бам. Замедленно бьется сердце. Чертовщина. Кейтлин тихонько вздыхает, прежде чем ляпнуть: — Не понимаю, о чем ты. Черт-черт-черт! Брови Вай взлетают вверх на одну лишь секунду, а потом снова это выражение — как опускающаяся перед лицом цельная металлическая дверь. Вовремя не отпрыгнешь — отрубит пальцы и придавит весом. — Я не это имела в виду, — потерянно произносит Кейтлин почти сразу же — даже не пытается в гордость. Ощущение, что старается удержаться за соломинку, которую вместе с ней сносит грохочущим водопадом. Наверное, уже поздно и вообще — зачем усложнять, если сразу не работает? Но это как с ловушками, как с чертежами — настоящее совершенство приходит лишь после попытки, счет которой ты уже давно потеряла. Наверное, даже хорошо, что так сложно. Было бы иначе — Кейтлин бы просто не поверила. Не заметила. Она почти тянется, почти берет Вай за руку — упирается во взгляд, от которого горчит на языке, и нутро сворачивается неприятным и холодным. Все равно что кутаться в остывшую на сквозняке простыню. Вай в этом взгляде гораздо меньше, чем пятьсот шестнадцатой. Меньше ребяческой усмешки и пустой бравады, меньше смешливых искорок. Изнутри разрывной пулей вскрывается осколочный узор — Вай и видит, и понимает, и чует ее, Кейтлин, до последней, самой тонкой косточки. Видит насквозь, но между ними — непроглядные бетонные клетки, прутья камер с засохшей кровью и пропасть длиною в годы. Похожей на ту самую, между крыш, которую Кейтлин едва преодолела и все равно упала бы, если бы не вовремя протянутая рука. Кажется, она падает до сих пор, только в этот раз руки нет — Она успевает подумать ровно это, как Вай вдруг хмыкает, и подушечка ее указательного пальца попросту упирается Кейтлин в лоб. Пальцы у Вай горячие безо всяких кружек, мозолистые и сухие, непривычно плотные. Прикосновение — слишком явное, будто приколачивающее к месту, но его все равно мало. Хочется, чтобы вокруг и полностью, и с головой, как в далеком детстве под тяжелым одеялом — Кейтлин уверена, что Вай ощущается именно так; что ее обязательно чересчур, что она вытесняет собой воздух, и с ней невозможно замерзнуть — — Ты слишком много думаешь, — говорит Вай, мягче нужного отводя палец. Кейтлин едва не тянется следом. — Чего не скажешь о тебе, — раздражение-разочарование слишком явное, чтобы списать на обычную язвительность. — У-у, — тихонько тянет Вай, до того ласково, что у Кейтлин в который раз под кожей ворочается огромная теплая мурашка. Это конечно же только усугубляет, запускает новый мыслительный цикл — тот, что с десятком параметров, алгоритмами, хитроумными формулами и тысячей «если». Если она сейчас невзначай сместится левее, придвинется всего-то на — Или коротко прижмется лбом к плечу, безо всякой цели. Так ведь можно будет не смотреть в глаза — Еще можно просто отвернуться и подождать… чего-нибудь — Кейтлин ворочается и тонет внутри самой себя, проигрывает раунд за раундом, но каждое новое «если» порождает десяток таких же; они кусаются, неизбежно превращаясь в колкое «нет». Внутри бормочет настырное: ты ошиблась, ты ошиблась, ты ошиблась — Если бы это была не Вай, а кто угодно другой, пусть даже малыш Джейс — Кейтлин едва не фыркает от подобной глупости — все было бы иначе. Известно до последней буквы: как подойти, что сказать и сделать, чтобы выплести чужую мысль в нужную для себя форму; расположить или соблазнить, попросту разыграть. Но страх ошибки душит бензиновыми парами — с Вай так нельзя, она не станет подыгрывать, она отвернется, как только почует малейшую фальшь — Кейтлин измученно закрывает глаза, ежится, беспомощно обнимая себя руками. Хочется вырвать из черепной коробки эти мысли — тревожные, лоснящиеся жирно-черным страхом. Вай чувствует как будто бы наоборот: — Холодно? — вопрос простой до очевидного. Настолько явный, что язык даже не повернется про «подтекст» и «намеки». Кейтлин едва не отвечает привычное «Нет, все нормально». Одергивает сама себя, коротко кивает — запоздало, но все равно чудится, что слишком поспешно. Ей стыдно хотя бы оттого, что она выжидает — впервые в жизни — чужой инициативы, как потерявшаяся овечка. Движение вокруг и за спиной едва читаемое, шуршащее, а потом — то самое, прямо, как в тщательно подавляемых мыслях. Много, слишком, почти жарко, очень плотно и вокруг ничего, кроме Вай. Куда ни повернись — уткнешься носом в плотную кипящую кожу, или эти бинты на руках, загрубевшие от частой стирки, или куртку, от которой тянет маслом и ветром. Кейтлин кажется, если открыть глаза — пол под ними лопнет стеклом, они обе рухнут в пропасть и разобьются. Глупо, конечно. Разве может такое случиться, когда Вай держит ее в руках? Думает — они ведь даже ни разу не целовались. Привычная мозгу точка отсчета, почти что священный ритуал — как будто сам по себе поцелуй что-то значит. Но Кейтлин видит в нем определенность, выверенную логику. Подтверждение, что раз так случилось, то — да, теперь все на самом деле и по-настоящему. — Прекрати думать, — привычно хрипло, непривычно мягко. Голос вдавливается в сознание, накрывает с головой. Руки Вай сплетаются крепче, целомудренно обнимают под грудью, прижимают спиной к животу — Кейтлин чувствует, как отовсюду течет живительное тепло; как нагреваются собственные пальцы. Щекотное дыхание где-то между ухом и плечом — там, куда Вай утыкается сквозь волосы. Кейтлин замирает, хотя отчаянно хочется пододвинуться — убрать плотно-холодные пряди, чтобы сухие, обветренные губы прямо на сгибе шеи и вслед за ними — электрические разряды, от которых можно даже расплакаться. Но она выжидает — терпеливо, упрямо, до затекших мурашек в пережатых сосудах. Вай чужды осторожные ласки и движения вообще — она фиксируется одним раскаленным замком вокруг Кейтлин, как захлопнувшийся капкан. И Кейтлин плавится патокой, подстраиваясь под углы и выступы, под чужую грубую форму. Слов внутри — избыточно много. Обрывистых, глупых, похожих на карамельные осколки. Слишком дешевых и детских. «Не люблю сладкое». И это тоже. Настойчиво стучится в сознание с другой стороны — напоминает. О том, что будет, когда все закончится. О том, что неустанный мозг — — Прекрати, — Вай делает паузу-точку. — Думать. Голос у самого уха — у покрасневшего кончика, сразу же за тем — теплая усмешка. Кейтлин ничего не может с этим поделать — только смутиться, закрыться пологом волос. Вздрогнуть и сглотнуть, когда чужие губы коснутся кожи, как будто бы помечая одну из самых мучительных ее неловкостей, которой она так стесняется. Вай, кажется, тихо смеется — Кейтлин не уверена, потому что в голове шумит от крови. — Перестань, — зеркально отзывается. Голос проваливается, звучит обиженным ребенком. — Перестать — что? — Язвить. Язвить, да. Теперь это так называется. Это вовсе не обоюдная защитная реакция — опостылевшая маска, за которой пульсирует уязвимое и теплое; то, что не выдержит даже самого слабого удара. У Кейтлин кружится голова — она так себе говорит, когда расслабляет мышцу за мышцей, размягчаясь подтаявшим маслом. Облокачивается уже открыто, упирается затылком в чужое плечо. Все еще не может заставить себя открыть глаза. Пальцы ведет спазмом, когда она вопросительно поднимает ладони чуть вверх, и Вай без слов сцепляет их в замок со своими собственными. Кейтлин чудится щелчок затвора и звон пустой гильзы. Это вот — уже запредельно. Страшнее поцелуя, колких усмешек и топорных подначиваний. «Влюбилась?» — до сих пор вибрирует мучительно-горячим под ребрами. Конечно, нет. Что за глупости. Она просто устала. Ей нужно отдохнуть. Почему бы и не — — Спасибо, — вдруг говорит Вай, понижая голос — потому что ее губы все еще возле уха, в опасной близости от того, чтобы расплавить Кейтлин заживо. «…Ты вообще знаешь слово «Спасибо»?» Выходит, знает. Короткое и ясное, похожее на точку, но с искренностью, от которой хочется бежать — если бы только хватало сил. За то, что вытащила; за проклятую винтовку, которую непонятно, как теперь и у кого выкупать; за то, что была и до, и после встречи с Паудер-Джинкс — за то, что прямо сейчас подставляет незащищенную спину ей — все еще больше пятьсот шестнадцатой, чем человеку. Кейтлин сглатывает ненужное и неуместное сейчас «Пожалуйста». Кейтлин ничего не говорит. Кейтлин до сих пор падает с той проклятой крыши, а Вай все еще держит ее за руку, чтобы теперь уже наверняка — разбиться вместе и окончательно.