Маршмэллоу

Как-то так выходит, что между Кейтлин — сладко-пряной, тепло-живой Кейтлин с этими ее едва слышными вздохами и беспорядочными движениями — и между той дрянью, что творится сейчас, Вай не помнит ни черта. Севика и разбитые костяшки, и разодранные в кровь руки, и мысль, что — не вернется уже, нет, никак — а потом пустота. Вяжущая, глухая и черная; внутри которой вспышками — щекотное прикосновение синих волос, влажно-холодное у раскаленной головы и пенящееся белым на окровавленных руках. Вай приходит в себя и в который раз этому не рада. В тюрьме было так же. Новый день — новый рассвет, которого ты не увидишь сквозь бетонные стены, а значит, не стоит и просыпаться. По жилам плавится малиновый яд — знакомо разъедает по капле мертвые ткани, заменяет на живые или почти живые, отбирая взамен что-то, чему не придумали названия. Снаружи — веревки. Стягивают плечи, выворачивая суставы — болезненно, на пределе, но так, будто не до конца; будто ее новый палач о ней позаботился. Новое ощущение. И еще одно — тянет миндалем и спиртом, оседает на языке. Чернильное, терпкое. Уже не такое новое. Как будто маленькая Паудер выжала стержни всех своих фломастеров прямо Вай в горло и на язык. И он стал фиолетово-розовым, как от цветных мармеладок — их она тоже для нее воровала. Память разворачивается по обычаю с конца, как небрежный моток киноленты. Вай вспоминает-угадывает последний кадр — глухой удар по затылку и до одури сильный запах цветных мелков. Собачье чутье ворчит, царапая шершавой лапой. Стирает с забытого плесневелый налет, смахивает пыль с кривых зеркал — Вай не хочет в них смотреть. Следом ясное до стеклянного звона: Это твоя сестра. И легко, и пусто, и страшно, и так, что — — Я-то думала, что похоронила это место. Вай задыхается. «Мерцание» еще горчит и обжигает химией, но этот голос — зажженная спичка, щелчком пальца отправленная в бензиновые пары. Разрывает в мясо. Вай щурится от слепящих глаза бенгальских огней — тех, что под ногами; воткнутых в железный цветок, как в праздничный торт. Паудер-Джинкс — Вай пытается усидеть на двух стульях, называя ее так, да — тощая и нескладная, капельку неуклюжая, вывернутая наизнанку лезвием, обожжённым кислотой. Спускается вниз по полукругу гнутых балок, едва видимая за туманом из пыли и сумрака. Ее сестра. Это что — рождественское чудо? Мысль сама по себе невозможная, но вкупе с картинкой перед глазами и искрами от дурацкой игрушки — впечатывает невидимый кулак в лицо. Вай хватает воздух губами — да, он все такой же. Серая взвесь и сиреневая пудра. Металлическая крошка и токсичные испарения. Вай что-то спрашивает — выходит жалко до дрожи, но кровь в ушах стучит так, что она себя не слышит. Паудер отзывается. Это вот самое важное. Она говорит: — Хочешь, расскажу секрет? Голос растекается чернилами; незнакомая хрипотца надрывает душу, оставляет вскипающие красным полосы. Оправдываться — Вай не делает так никогда — становится как будто единственно верным решением. Рассказать-поделиться, почти что признать поражение, выторговать себе прощение, потому что когда Паудер обижается — мир схлопывается. И в голове-ушах-связках все еще белый шум вместо собственного голоса. А потом Паудер говорит: — Я всегда тебя слышала. И еще: — Твой голос. Не давал мне отчаяться. Признание бьется внутри ледяными кристаллами. Рассыпается сверкающим витражом. Выстуживает кровь до хрустального звона. У Вай был Вандер: его вкрадчивый голос, крепкие плечи в светлой рубашке и седые проблески челки над тяжелыми бровями. Вандер стоял за ее плечом годами. Вандер держал ее за руку, сжимал пальцы, хлопал по спине и велел подниматься снова и снова, пока весь вес каменного Стиллуотера медленно вдавливал Вай в промозглую землю, грозившую стать ей могилой. Но она не слышала Паудер. Никогда. Чувство вины превращало ее голос в инфразвук — невидимый и черный. Паудер ненавидела черный. Они обе его ненавидели. Что ты со мной сделала?.. Вай была для Паудер все равно что Вандер для Вай. …Я не смогу с этим жить. Паудер добавляет — защелкивает последнюю пружинку в механическую игрушку по имени Вай: — Я жива лишь благодаря тебе. Никогда еще чужая исповедь не звучала для Вай, как смертный приговор. Она отвечает на пределе того, что называется душой — оправдывается-объясняет-вымаливает. Отвечает что-то — скомканно и громко, слова похожи на мятый листок. Вай не помнит сейчас про Кейтлин. Совсем. Есть девочка с ломкими белыми пальцами и огромными глазами; высохший зефир крошится в ее пальцах, измазанных разноцветным; над кроватью перестукиваются неказистые игрушки, подвешенные на ниточках — целиком из гнутого металла. У них смущенно-жуткие улыбки и неловкие движения. Вай не видит, как страшно они скалятся на нее в темноте, когда щерят зубы. Не видит, потому что она — ее сестра — говорит им: «сидеть». Но никто этого не слышит. Вай думает — дело не в Силко; и не в Вандере, и не в Стиллуотере. Когда маленькая Паудер затягивала шлейку на своих демонах все туже и туже, и туже… Вай не хватило смелости взглянуть им в глаза. Теперь они выросли и раззявили пасти. В непроницаемом мраке Паудер спрашивает: — Мы, — пауза, — по-прежнему, — пауза, — …сестры? «Ты все еще любишь меня?» Вай отвечает, не задумываясь: — Конечно, и ничто не изменит этого. «Я прощу тебе что угодно». Вопрос-ключик, открывающий дверцу на новый уровень — в новую сценку. С длинным столом, свечами, игрушечными — господи, что?.. — Майло и Клаггором. У них поникшие головы и тряпичные руки. Они ненастоящие, но Вай слышит, как они перешептываются и плачут. Перед глазами плывет от огоньков, блеска на плесневелых тарелках, чернильных кругов, которые растекаются в сумраке — следуют по пятам за девушкой с длинной голубой косой. Демоны Паудер поднимают головы и смотрят на Вай так, будто видят впервые. Они отрастили кривые длинные клыки, ржавые когти и таращатся фиолетовым. И Силко среди них отнюдь не самый страшный — пусть и с самым крепким намордником. Что-то стучится изнутри: тук-тук-тук. Как те самые игрушки на ниточках, которые казались Вай сущей безделицей столькие годы. Что-то стучится, и Вай, неподвижная на стуле, крутится в своей голове волчком — ни черта не видит. Даже не понимает, куда смотреть. Чертовы чернильные круги. Тук-тук-тук. Открой мне. Ну же. Давай, а то я — Паудер говорит в нарочито обыденной манере: — Я навестила твою девушку сегодня утром. Бам-м-м. Звук звякнувшего о стол подноса добирается только сейчас. Лопается в голове вместе с плотно-склизкой стеной, и темнота сочится белым. А потом — все. Собственное отражение в серебристом куполе; малиновые глаза… Джинкс?; двадцать пятый кадр — Кейт, узко-белая ладонь под теплой щекой и внимательный взгляд — И мертвецы — их так много повсюду; и то, что здесь нет одного — одной последней — кричит громче развесных пилтоверских громкоговорителей. Пять-четыре-три-два-один. Воспоминания раскручиваются с той же скоростью, что огонек бежит по фитилю: влажно-душная испарина на кафельных стенах, плитка белого шоколада, серый след ботинка на подоконнике, нежный зефир, роза и мята — Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Только не уточняют, перед чьей именно. Джинкс играет в игру, от которой может остановиться сердце. Проклятый кекс с бусиной хекстека на подносе — вовсе не делает ситуацию лучше. То, что головы Кейтлин нет здесь — не значит, что она все еще там, где ей полагается быть. И эта мысль стоит Вай очередной жизни — сколько она их уже выторговала и сколько потеряла? Теряет сознание на краткую секунду, она может поклясться в этом. Скрип колес дурацкого инвалидного кресла, скрежет ржавого по щербистому полу. Руки дрожат, как у заевшей механической игрушки. Обернуться — непосильная задача, даже для той, что этими самыми руками вчера впаяла в стену Севику, как памятник всем тем, кто вздумает прийти по ее душу. Заставляет себя не моргнуть, когда движение сбоку сливается в неровное синее пятно — один цвет волос, но разные оттенки. И это, оказывается, значит очень многое. А еще — Вай, кажется, вдыхает так много кислорода и металлической взвеси, что легкие начинают кровить. — еще у новой Кейтлин прядь неаккуратно прилипает к белому лбу; плечи дрожат и сломанно сутулятся; и в глазах — влажное и живое. Все, как в тот электрический вечер, только извращенно вывернутое наоборот. На Кейтлин маска, и Вай не может прочитать те неочевидные ее эмоции, которые в уголках губ и наморщенном носе, но она видит иное — огромную, всепоглощающую просьбу. Голос у Джинкс… Паудер? — у самого уха, сухой и теплый, шершавый. И в нем тоже — просьба. Пусть и насквозь про шантаж. — Заставь ее уйти. Пожалуйста. С каких пор для этого нужен пистолет? И дальше — страшное. Эти мгновение — одно, два?.. — Вай раздумывает. Смотрит в глаза Кейтлин, и ей нужно сколько-то целых секунд — больше нуля — чтобы сказать: — Я не могу. Это не про: «Нет» или «Я не хочу» или «Ни за что, я ведь ее…». Это капитулирующее и жалкое, сломанное признание слабого человека, не способного на выбор, и если после — Кейтлин ударит ее по лицу и не захочет больше видеть — будет права. Только бы она выжила. Чернила липкие и корочкой присыхают к языку. Мажут небесно-голубым и до гнилого черным. Одновременно. Годы в тюремной камере, в общей и в одиночке, в стучащей в висках черноте — никому не нужная девочка с выбитым именем на разбитой скуле. И за одну только неделю — У Вай есть Паудер. У Вай есть Кейтлин. Теперь у Вай есть еще и Джинкс. И она должна выбрать одну из трех. И она должна выбрать одну из трех?.. Невозможно любить вот так, чтобы… чтобы… Чтобы поставить чужую жизнь под сомнение ради чьего-то каприза. Невозможно закрывать глаза и видеть в себе голодное стылое желание встать на колени и умолять о прощении. Невозможно настолько, что Вай с этим ощущением не может жить. Но оно есть. И оно пахнет фломастерами и спиртом. Сейчас она слабая, ее трясет и бьет током — в тот самый момент, когда она нужна им всем до непереносимого. Как в ту ночь, когда… Джинкс, Силко, снова Джинкс, Кейтлин — Кейтлин?.. — потом снова Джинкс. Силко бьется за себя и Джинкс, Кейтлин — за себя и Вай, Джинкс — за всех и за Паудер тоже, да. У Кейтлин ледяные руки — Вай не знает, откуда; но это первое, что приходит ей в голову, когда та сжимает пальцами приклад пулемета. Вспоминает далекое: пожар и сгорбленная спина Вандера, и ледяная рука малютки Паудер в ее раскаленной от боли ладони. Такие руки только лишь у мертвецов — и той, что за ними приходит. Жалкое, из ниоткуда: — Стой! Она моя сестра. Это ее голос?.. Ты не поймешь, Кейт — пожалуйста, пойми. Кейтлин медлит — строгая и милосердная убийца; но Вай просит, и она — ее слабость, а Джинкс — слабость Вай. Цепочка, замкнутый круг — вереница костяшек домино, каждая из которых ведет к падению следующей. Абсолютный проигрыш. У Джинкс на лице то самое — ликование от «она моя сестра»; и насмешка, просто потому что; и голодная тень человека, отдавшего душу не тем и не вовремя. Вай видит то, что может заметить лишь она одна — едва уловимый блеск безумия на обнаженных клыках чудовищ. Очередное напоминание про «не была рядом», «не заметила» или «не захотела заметить». Кейтлин падает на спину, ее волосы прощально вспыхивают — ровно, как и глаза Джинкс; и их обоих срывает — Вай и Силко. То, что они делают, Вай позже назовет худшим из всего ей совершенного. Но сейчас они растаскивают Паудер-Джинкс на части, отрывая от нее куски каждым новым словом, выворачивая кости и растягивая в разные стороны, как чертов канат. И Паудер-Джинкс трещит по шву, мечется и ранится о колья чужих слов. И наконец рвется на части. ……… Бам. Бам. Бам-бам-бам. В ушах глухо стонет эхо выстрелов. Все, что Вай успевает подумать и понять — в другую сторону. Не в ту, где Кейтлин. А потом мертвый Силко говорит — тем самым тоном, которым Вандер всегда обращался к Вай, когда никто не слышал: — Не плачь. Ты совершенна. Умирает до конца. Вай закрывает глаза. Нет ни Паудер, ни Джинкс, ни чертовых стульев с розовой и голубой надписями. Есть только ее сестра. Весь секрет выбора был в том, чтобы не выбирать. Это ведь так просто. И еще одно. Приходит где-то там: уже на крыше, с разом ослабевшей и едва тлеющей рукой Кейтлин, привычно перекинутой через плечо; приходит «за секунду до» — страшное, насколько честное; ледяное до океанической черноты. «Я прощу тебе что угодно». Ты ведь уже простила. Вандера. Майло. Клаггора. Это гребаное чаепитие и проклятый поднос с серебристым куполом, под которым могла быть голова — Ты простила их всех. За… несколько минут, правда? Просто ты не успела об этом сказать — как и в тот раз. Вот и все. И этот тихий звук — раскалывающееся вдребезги стекло чужих жизней — ты простишь тоже. Просто так. Потому что. И еще — живая Кейтлин, чей разрывающий отчаянием крик отчего-то совершенно беззвучный; мертвый Силко, за которого Джинкс не стала мстить, хотя могла бы забрать последнее дорогое, что у тебя осталось — едва только появилось. Потому что у тебя единственной, Вай, гребаный иммунитет перед той, кого про себя и шепотом кличут Прокаженной. Прощальный подарок. Вот и все.