Маршмэллоу

В общем-то, Вай не страшно. Она не чувствует боли — только урон, и даже этого уже недостаточно. Севика, по-заунски благородная, вызывает уважение, граничащее с постыдным: опустить руки, развернуться, уйти. Просто забыть, в конце концов. Здесь все так делают — притворяются, чтобы выжить. Еще проще, когда те, кто помнит твой позор, гибнут на проклятых улицах Нижнего города. Возможно, поэтому Вай вовсе не хочет, чтобы — насмерть и окончательно. Возможно, поэтому каждый удар выходит «почти», но не «насовсем». Или нет. Сознание — кусок масла, мякнет и растекается; мешается картинками, от которых трудно дышать. Рука Вай механически врезается в стену в который раз, и та обиженно расходится ломкими трещинами. Наследие Вандера ходит ходуном, бьется затемненным стеклом, брызгается крепким горючим. Перед глазами вопреки всему — лицо Кейтлин. То, что с закушенной губой; залитое живым румянцем, от которого у Вай щемит под сердцем. Спутанные волосы повсюду — и на лбу, и на щеках, и проскальзывают сквозь пальцы Вай, когда она завороженно ведет их через иссиня-черный полог. Шелестящее прикосновение до сих пор тлеет на коже — даже сквозь мозоли. Настолько хорошо, что и на Севику наплевать, и на Силко, и на весь этот сброд потерявшихся, забитых, трусливых ублюдков. После Стиллуотера ничего не страшно, кроме, собственно — Стиллуотера. Вай уклоняется от нового удара — движение гибкого тела смазывается безупречной реакцией; разворачивается, заходя противнице с левого бока, бьет — не так, чтобы не во всю силу, но и не со всей злости. Внутри разливается предательски горячим: «Я тебя найду». И сразу после: «Вытащу». Вай чувствует себя солдатом, благословленным на бой. Плюс сто к урону, плюс тысяча к морали. Севика — сухая и быстрая, капельку грузная в движениях массивного тела. Между бровей складка и взгляд механический до простого расчета. Бьется «потому что». Потому что нужно победить, хотя бы просто выжить. Не потребность — въевшаяся в душу привычка. Вай — спираль, разматывающаяся электрическими разрядами в искрящем воздухе. Как будто жемчужина хекстека не в ее огромных перчатках — вживлена прямо в сердце. У Вай теперь есть причина драться — — и причина вернуться. Она закусывает губу, чтобы не ухмыльнуться. Берсерк внутри беснуется, не считаясь с нагрузкой и болью в перетруженных мышцах. Это сильнее «мерцания» — Вай теперь знает наверняка, спасибо Кейтлин — сильнее любой дряни, что они пробовали на четверых в той, прошлой жизни. Прямой выстрел в голову, предсмертная агония и абсолютная мощь — последнее дыхание. И снова — спасибо… …Кейтлин беспорядочно шарит руками по стене, что-то ищет — Вай догадывается секундой позже. Неловко ударяет ладонью по кранам, рискуя сломать их нахер. Вода с шумом ударяется о мраморный пол — вокруг пар, похожий на дым от благовоний, и ни черта не слышно. Даже и для магически тонкого слуха миссис Кираманн. Одежда липнет к телу, стягивает звериные движения — Вай не может сказать, в ком из них их больше. Ловкие пальцы Кейтлин теперь соскальзывают с куртки-рубашки-ремня; она пытается совладать с ними, но мозг отдает слишком много сигналов в единицу времени, пропускает такты, как перегретый процессор. Вай от этого чертовски ведет — она, кажется, замирает на секунды, глядя на бессилие Кейтлин с блаженной усмешкой; потом обхватывает горячие запястья руками, прижимает к губам костяшки и пальцы. Целует. Улыбается. Кейтлин смотрит в ответ потерянно, почти что сломанно — такое явное «я не привыкла, когда со мной вот так», что Вай только кивает: «Я тоже, да. Тоже не привыкла». Вай смутно помнит своих детских — теперь иначе и не назовешь — любовниц. Тех, что еще до Стиллуотера, до Паудер-еще-не-Джинкс, до той — пятьсот шестнадцатой. Беспорядочно и глупо, и конечно неуклюже. У Вай с этими девчонками было чертовски много общего, наверное, поэтому ничего и не выходило. Ток в цепи не течет от минуса к минусу. Кейтлин тянется к Вай: то порывисто стягивает одежду, почти рвет по швам; то отдергивает ладони, как от горячего — следом вскидывает голову, закусывает губу. Напряженно смотрит: «Я не слишком резко?..» — Вай читает по глазам и только раздраженно мотает головой. Забота, переходящая в пугливую жалость, ее страшит. Кейтлин в ответ хмурится, и ее снова срывает — раз за разом. Они не разговаривают, хотя, наверное, бы стоило. Спросить: как тебе нравится? что ты любишь? как ты хочешь? Вай сама не смогла бы ответить. Когда привыкаешь не чувствовать боль, уходит и что-то еще — грани ощущений, оттенки восприятия. Становится простым до черствости. В какой-то момент они меняются местами — Вай приятно-сильно прижимает спиной к нагретому кафелю. Она скользит взглядом по Кейтлин, похожей без привычной формы на фарфоровую статуэтку. Вздрагивает, когда та подступается ближе, и собственные лопатки вдавливаются в стену до легкого спазма. Мозг считывает движение иначе, цепляет крючком и тащит наружу воспоминание. Неправильное до душной хватки на горле — до предательской панической атаки. Вай задыхается от того, насколько это похоже на… похоже… Беспомощность. Ебаный Стиллуотер. Черт его знает, что Кейтлин в ней там видит, раз отшагивает, тянет на себя за локоть, и Вай почти падает ей в руки. Вокруг пустота, вода и пар, и вжиматься в Кейтлин выглядит единственно правильным решением. Обхватывать за плечи, вести ладонями, плотно вжимая их во вздрагивающую спину. Чуть продавливать подушечками пальцами вдоль хрупко-жесткого позвоночника, чтобы удовлетворенно усмехнуться, когда Кейтлин потерянно выдохнет что-то слабое Вай в ухо. Следом неожиданное — чужие зубы прикусывают плечо, смазывая стон. Вай усмехается только шире. Эти ощущения грубее и резче, но их она хотя бы умеет считывать. Кейтлин, как и всякий помешанный на контроле человек, взрывается особенно ярко, когда этот контроль теряет. Вай, оказывается, это тоже важно, но наоборот — отдать контроль, стать ведомой, но только так, чтобы по своей воле. Чтобы по доверию. Руки Кейтлин теряют последние капли мягкости — она держится за Вай, как утопающая, на самом деле давит всем весом, тянет вниз — в толщу воды и электричества. Вай пробивает от каждого сдавленного вздоха, когда она проводит руками под ребрами, по животу, по выступающему контуру подвздошных костей. Ведет хотя бы от того, что у нее, выходит, получается — раз Кейтлин так… так… Кейтлин целует теперь бесстрашно и крепко, зарывается пальцами в мокрые волосы. Все-таки не выдерживает, сама собой опускается на залитый водой пол и тянет за собой Вай. Они как будто бы снова под бесконечным пилтоверским дождем, только здесь золотистый свет ламп вместо фонаря, и у Вай нет сил, чтобы отвернуться. Странно, думает Вай, вокруг столько воды и тока — почему они еще живы?.. Кейтлин — ослепительно обнаженная, уязвимая настолько, что от этого деревенеют руки; разное и дурацкое лезет в голову, как будто сомнения вытекли из нее и прямиком просочились в голову Вай. — Ты… ты… — пытается спросить она бессвязное. Кейтлин молча тянет ее правую ладонь к себе. У Вай мертвеют пальцы — потому что не умеет, и тот старый детский опыт никуда не годится; и она бы рискнула без раздумий, но не с ней, не с такой, как — И вообще — Кейтлин не спрашивает — доверительно сжимает ей пальцы. Кладет ладонь Вай себе на низ живота, ведет вниз уверенным движением, зажимает между бедер. У нее дрожат ресницы, у Вай — сердце. Да, она плохо помнит, что такое секс — но еще сложнее дать название тому, что происходит сейчас. Вот этой беспорядочной дрожи, мелко прошивающей тело Кейтлин; всполохам эмоций на непривычно розовом лице. Отпечатку неправильного в своей искренности доверия в глазах — Кейтлин тут же опускает ресницы, но Вай успевает заметить. Думает отстраненно — они затопят дом к чертовой матери. Или растопят. Вода — кипящий сахарный сироп: сунешь пальцы — выплавишь кожу; позволишь остыть — увязнешь, как бабочка в янтаре. Две бабочки. Кейтлин почти не считается с ее присутствием — забывается настолько, что, наверное, существует в ином пространстве, где чистое электричество и ни единого слова. Разряд за разрядом, белый свет в конце и за ним — перерождение. Вай это не обижает — получается смотреть в открытую, без подглядки; видеть все с той ясностью, от которой звенит в ушах. И то, как Кейтлин изгибается, будто ее тянет к Вай магнитом, кожа к коже; и то, как выдыхает — следом потерянно тянется на звук или по наитию. Прижимается дыханием к подбородку-плечу-ключице. Этого Вай уже видеть не может — она вообще после этого ни черта не может. Только хватать ртом воздух. Это как искупление за Стиллуотер. За сестру. За всю ее проклятую жизнь. Да, определенно, вселенная ей задолжала. Как, блять, после такого уйти? И куда?.. Вай слышит отстранённо — как будто удары снаружи, словно огромный и тупой великан взял дубинку и плашмя опускает ее на толщу воды, в которой они с Кейтлин утонули. С каждым ударом все громче и ближе, и — Вспоминает: Вандер, Последняя капля, Севика, бой — она дерется. Прямо сейчас. Вообще-то даже насмерть. Губы пересохли. В плече пульсирует сбитое и горячее. Ломит спину-скулу-череп-бедро. Словно в нее врезался груженый состав. Одна перчатка едва держится на стертой в кровь руке, вторая все еще вибрирует от удара так, что отголоски достают до завязанного узлом солнечного сплетения. Глаза напротив — Вай резко просыпается, как от укола адреналина — отнюдь не синие. Кажется, за прошедшие минуты она что-то упустила — ну, кроме пары зубов и здравого смысла. Кажется, да. Голос Вандера — когда-то думала, что никогда не услышит его после той черной ночи — раздается знакомо-размеренным над ухом. Мешает ядовитую реальность со сладко-нереальным видением о Кейтлин и кошмарами Стиллуотера. Смесь похуже отравленной заунской воды. — Что ж, над защитой стоит поработать, — говорит он, как тысячи раз до этого, бархатисто и капельку с упреком. — Хотел бы сказать, что станет легче. Но тогда я солгу. Вай не видит ни черта — Вандер всегда приходит в черноте закрытых век. Так проще верить, что он действительно здесь — сначала отчитает, вздернет за шкирку и ткнет носом; а после — обязательно хлопнет по плечу и тайком ото всех подольет в стакан Вай чего-то покрепче молока с корицей. Поможет. В конце концов, он ведь и правда помогает — живой ли, мертвый — Вандер надежнее хекстековой брони. Продолжает вкрадчиво: — Но одно я могу сказать наверняка — ты все еще нужна ей. «Ей» резонирует в голове новой нотой. Сознание путается, картинка дрожит — складывается из разноцветных мозаик, будто из разных наборов. Наконец, разбивается вдребезги и складывается снова — в две цельные. И в обеих — синие волосы. — Им всем, — Вандер усмехается, будто мысли читает. — Что скажешь?.. Вай сжимает зубы — те, что еще остались. Хочется каркающе рассмеяться в ответ, но переломанные ребра ей того не простят. «Вот умница» — звучит уже глуше и смазанней, когда она поднимается с упертостью племенного быка. Иногда забывает, что с некоторыми ранениями подняться невозможно. Да и если бы помнила, как бы тогда могла — делать невозможное?.. Раз за разом. Теперь нет ни Кейтлин, ни Вандера, ни одного видения. Сознание сокращается до точки — невидимый укол прямо в мозг — в котором истекающая сиреневым Севика сползает по стене. Ее оторванная рука сиротливо глазеет с пола вывернутыми потрохами металла. Остается мертвое: разорванные боем стены и залитый кровью дощатый пол — сколько раз Вандер проливал на него виски?.. — и глухой рев одного недоломанного зверя? человека? Нет, не человека — пятьсот шестнадцатой. Этот счет она закрыла. Только легче почему-то — не стало. Память услужливо протягивает новую ниточку в ушко и завязывает очередной смертельный узелок: — Силко, — слово-цель горьким перцем жжется на языке. Хватает за горло и тащит вниз — в плотно-вязкую ненависть и месть; так глубоко, что боль в костях притупляется до эйфорической. Наивное «Я вернусь, Кейт» вместе с тем бледнеет, шелестит разворачивающимся фантиком, а внутри — пустота и осколки несдержанного обещания. И в ответ бьющее наотмашь: — Браво, сестричка. Чтобы сразу в нокаут.