concerto grosso

      Но все становилось иначе, когда он брал скрипку в свои руки — Чон вдруг обретал голос: не такой, как у других людей, но это были… его звуки: в нужный момент они были то нежными, трепетными, как молодые лепестки роз, мягко поглаживающими сидящие внутри чувства, окутывающими своими объятиями, уводящими глубоко внутрь; в такие моменты он и сам забывался, был более добрым к себе, к миру. Чувствовал себя на своем месте и протяжно пел, не прерываясь на вздохи, не делая пауз, почти забывая дышать.       Его голос, звучащий в пустом актовом зале, в оркестровой яме или в помещении для репетиций… завораживал его самого. Других.       Но потом он вспоминал. И голос его становился безапелляционно жестким, дерзким, колким, иголочками прокалывающим натянутую оболочку души, нотками ритмично выбивающим в сердце его собственную боль. Его не находящую выхода зеленую обиду, которая нервными нитями расходилась по его неозвученным мыслям.       Без скрипки Хосок — беззвучный господин никто; со скрипкой он… полноценный, законченный, завершенный. Почти такой же, как все… но лишь до тех пор, пока между ним и миром звучит музыка, лишь до этих пор.

***

      Тэхён тянет его за рукав вниз, что-то шикает, почти умоляя сесть обратно на стул, но Чон его почти не слышит.       Золотом обливается сердце, щекочет внизу живота, серебристой магмой плавит внутренности, хваткой чьей-то стальной руки жмет сердце.       Тот, кто красными фатальными нитями событий вышивает его судьбу, наверное, самый большой шутник в небесной канцелярии: он больше не знает, как дышать.       Их взгляды сталкиваются почти сразу — Хосока теребит глазами-пулями, выворачивает чуть склоненным лицом парня напротив; раскатывает по асфальту, когда Мин Юнги едва улыбается в ответ, следом бросая в Чона безмолвный заинтересованный вопрос.       Хосок часто слышал от других истории о первой встрече соулмейтов; они говорили, что в такие моменты душа как будто начинает петь, как будто все твое тело вдруг переворачивается и становится вдруг не тем, что создает голос, наоборот, тело оказывается всего лишь вспомогательным инструментом для голоса: что-то вторичное, приземленное…       Струны на скрипке иногда лопаются, больно попадая по пальцам. Вместо скрипки душа, вместо струн чувства, вместо пальцев сердце.       Сглатывает, выдыхая, перемещая взгляд.       — Это Чон Хосок, — представляется вместо него Тэхён, указывая на парня рукой, чуть приподнимаясь с сидения, — наша первая скрипка, — Ким понимает своего друга настолько, что собственные губы его дрожат.       Юнги до одури странно, как-будто бы даже волнительно… Он снова вопросительно смотрит на побледневшего музыканта, что садится на стул, прячет глаза… и чувствует, что…       Ему жизненно необходимо услышать его голос.       — Значит, мне предстоит спеть вместе с вами? Будете солировать для меня, Чон Хосок? — Юнги подходит ближе, протягивая руку.       Скрипача перерезает звуками собственного имени, которые срываются с розовых губ его соулмейта, передергивает, как от мурашек, и он нервно прикусывает щеку изнутри, кивая головой в ответ.       Никто и никогда еще не произносил его имя так красиво, ни у кого больше нет такого голоса. Услышать его вживую все равно что надеть на голову пакет и задохнуться. Этот голос… его голос.       Он хочет слушать его вечно и вместе с тем желает, чтобы он никогда его не слышал.       Молчание молодого человека конфузит айдола, он хмурит брови, и тогда Юнги… чувствует, как теплой волной на него нахлынывает надежда: быть может… быть может, этот Чон Хосок… который наверняка слышал его голос раньше…       — Скажите что-нибудь, — он почти приказывает, впивается словами, оставляя губы чуть приоткрытыми: ему кажется, что вот-вот… что сейчас, когда этот скрипач заговорит, он все поймет, почувствует, что остается сделать только один шаг, чтобы…       — У него больное горло, — пытается вставить Тэхён, переживая за Чона, — врачи пока запретили ему говорить, чтобы беречь связки… — Ким и сам не понимает, для чего вдруг решил это сказать, ощущает на себе взгляд всего оркестра, но хуже всего… он видит глаза Хосока — холодные, отрешенные, переставшие надеяться.       Хосок качает головой, привлекая внимание Мина, и тот опять чувствует, что вот-вот его жизнь изменится: ну же, Чон Хосок, скажи хоть что-нибудь…       — Для меня будет честью играть для вас, Мин Юнги, — шершавый голос хрипит в пространстве, и в какой-то момент Чон вдруг начинает надеяться: вдруг соулмейт расслышит его в приглушенных скрипах горла? Вдруг… произойдет чудо? — Надеюсь, мое состояние не вызовет у вас дискомфорта… у меня с детства афония…       Юнги вдруг выставляет руку вперед, прерывая сжатую речь скрипача, задумывается, будто пробуя на вкус возникшие ощущения; Хосоку страшно взглянуть на него, и сердце пропускает удар за ударом — потные ладошки крепче сжимают изгибы инструмента. А вдруг… все же?       — Отлично, — наконец, говорит Юнги, делая пару шагов назад, распрямляя спину, — полагаю… афония никак не влияет на ваши профессиональные навыки, так что не беспокойтесь. Начнем?       Юнги сглатывает, чуть-чуть покусывая губу изнутри.       Мимолетную надежду смывает приливом, проглатывает, тащит обратно в океан.       Он ничего не почувствовал — ни-че-го.       Что ж, значит его соулмейт все еще где-то ждет его.

***

      Они в зале для репетиций одни: и Чон, и Мин оказываются перфекционистами — они оба стремятся к гармоничному звучанию, из раза в раз повторяя одну и ту же партию: соло Хосока, к которому плавно присоединяется Юнги; они должны петь в одной тональности, придерживаться одного такта.       Голос Юнги должен смешаться со звуками скрипки почти до неразличимости, они должны петь в дуэте.       Хорошо практически все. Кроме того, что сердце Хосока крошится песком, и каждая песчинка забивает его кровеносные сосуды, туманным дурманом окутывая его мысли, заставляя тонуть в голосе Юнги.       Его кошачья мята. Его камень привязанный к ноге и тянущий ко дну.       Невыносимо, когда твой соулмейт так близко, но… но ты для него серая условность в виде человека.       — Сделаем паузу? — Юнги хватает бутылочку воды, чуть отпивая, — ты не устал?       Чон не смотрит на Юнги, сухо качает головой, не замечая, что Юнги украдкой смотрит на него исподлобья: смотрит на скрюченную спину и отведенную голову вбок так, что об острую челюсть можно порезать пространство, смотрит на мягкие пушистые волосы… смотрит на горло, обмотанное шарфом, как-будто бы защитой…       Или висельной петлей.       — Что? — не выдерживает Хо, слишком сильно ощущая его взгляд, — задавай вопрос.       — Тебе не больно говорить? — он держится чуть вдали.       — Нет.       — Это… лечится?       Хосок поворачивается к нему, бросается своим колючим взглядом, вздыхает:       — Нет, — голос скрипит, сердце сжимается.       Вот теперь больно. Очень больно.       Он думает, что уже достиг своего предела, но голос его судьбы вдруг крошит кости в порошок. Четыре неаккуратно брошенных слова ножом чертят на нем кровавую полосу.       — Да уж, — Юнги задумывается, почти смеется, — не повезло твоему соулмейту.       Взгляд чернеет расплющенными ягодами. Он еще издевается?       Хочется схватить скрипку, хочется убежать, но больше всего хочется…       ...крикнуть. Во весь голос. Крикнуть от обиды… а потом истерично засмеяться над ним же: он ведь тоже, получается, неудачник.       Неудачник, который никогда не расслышит в нем свою судьбу, который должен будет… всю жизнь прожить в ожидании звука того самого голоса. Чон почти что триумфально улыбается от этого осознания, отчего почти сразу становится противно от себя же.       — Прости, — быстро исправляется Мин, видя перемешанные эмоции на лице парня.       — Ничего, — он сам не понимает, зачем решает сказать это… чтобы совсем не выглядеть неудачником...? — ничего страшного, — улыбается, продолжая, — я передам своему соулмейту, что сам Мин Юнги сказал, что ему со мной не повезло.       — Ого… — парень действительно удивляется, — так вы… нашлись?       — Ну, конечно, — сдавленно хрипит, сжимая скрипку, — ему… удалось расслышать меня, так что… — губы жжет пламенем вранья, — у нас все хорошо. Продолжим?