concerto grosso

      Когда Мин Юнги поет, Хосок улыбается своей спрятанной улыбкой: ее совсем не видно, потому что на лице у него холодная маска отчужденности и равнодушия. Улыбка закутана бледным мрамором лица. Снаружи. Но внутри…       Раньше такого не было, но внутри вдруг все перекатывается трелью, когда Мин Юнги поет свою песню, а он плавно следует за ним, ведя за собой смычок и тревожа струны.       Сердце вдруг стучит так быстро, а удары сердца как будто изваляли… в чем-то радостном, светлом, добром, и когда они звучат вместе, он отчего-то понимает, что… что попался. Что он готов играть для Мин Юнги, что готов петь для него его скользящую песнь, ведь иногда ему кажется, что… что Юнги и впрямь его слышит. Не скрипку — его.       Это видно по чуть заметному дрожанию ресниц на высоких нотах, по быстро брошенным взглядам, которые сразу же вытираются, прячутся. Хосоку… хочется верить, что после репетиций они задерживаются вдвоем не только лишь из необходимости.       Ему хочется верить, что Юнги с ним остается, потому что все-таки что-то чувствует. Чувствует, что они связаны.       Их слова переплетаются не хуже пальцев влюбленных пар: робкие неслышные звуки Хосока, крапинками выбивающиеся в сочные распетые звуки артиста.       Юнги вдруг замечает за собой… наверное, впервые в жизни, что главное — не форма голоса, а… содержание. То, как Хосок тщательно собирает мысли воедино и одной фразой хлещет его по щекам, то как он примечает то, что обычным людям не дано.       То, как он, будто бы не заметно, касается собственного горла, массируя его.       Уходит в себя на самое мгновение, возвращается вновь.       Интересно, о чем в такие моменты думает Чон Хосок?       Юнги не знает.       А скрипач никогда не расскажет ему о том, что он думает о том, что рядом с Юнги он забывает о своем несовершенстве и чувствует себя… в спокойствии. Думает о том, что Юнги как будто бы безразлично наличие или отсутствие у него голоса, как будто бы он… он и впрямь услышал.       Чон не позволяет себе влюбляться — в конце концов, соулмейты могут быть просто друзьями, товарищами, помощниками друг другу.       Но влюбляется.       Влюбляется во время репетиций и во время перерывов.                          Влюбляется в его пустое молчание и в его наполненные слова.       Влюбляется в его бережный взгляд, когда он в очередной раз спрашивает, не больно ли ему говорить.       Влюбляется в светлые волосы и темные глаза, влюбляется в неуверенно сцепленные пальцы, когда почти что робко начинает с ним говорить, находя его, затерянного, во время пауз.       Влюбляется в его присутствие рядом с собой.       И это чувство начинает выжигать его.       Ведь Юнги… никогда не поймет того же, что и Чон.       Юнги никогда не испытает тех же чувств, что и он сам. Все потому что Чон сломанный, бракованный, изувеченный… его не услышать, не услышать того, о чем болит и о чем радуется его сердце

***

      Тэхён пытается находить слова поддержки, только вот слезы все равно горечью красят сухие губы его друга.       Он причина страданий еще и для Юнги. Он… он… он ошибка.       — Тогда, может, скажешь ему? — Тэхён гладит по спине, чуть наклоняясь, — осталась последняя репетиция, выступление… и вы больше не встретитесь… Может, он… прислушается? Услышит?       — Нет.       — Ты понимаешь, на что его обрекаешь? — думает парень, — Он будет всю жизнь пытаться отыскать твой голос и… и не услышит. Даже не будет знать, что ты был так рядом. Провести всю жизнь без своего голоса, но только в его поиске? — голос темнеет, — ты же знаешь, как много айдолов от этого…       Ему хочется удавиться. Опять сжимает руки на горле, беззвучно хнычет, кусает губу, сгибается болью.       Хватает руку друга, потому что, кажется, тонет.       Он — причина боли для двоих людей.       Он — причина страдания для Мин Юнги.       — Хорошо, — кряхтит Чон, обнимая руку парня, — я скажу. Пусть Юнги знает, кого ему ненавидеть.

***

      Юнги теперь почти что бежит в зал: его глаза горят, сердце отскакивает от пола впереди быстрее него самого — почему-то… почему-то ему вдруг становится так важно рассказать эту новость именно ему… Именно Хосоку.       Они договариваются встретиться раньше основной репетиции и позаниматься вместе: не потому что в это есть острая необходимость, просто Юнги… хочет это. Он не знает, смогут ли они вот так же встречаться после выступления… Возможно, это прощание.       Он слышит его голос еще в коридоре: скрипка низко поет, выводя ноты, выпрыгивающие из-под пальцев Чона — как-то он очень грустно звучит сегодня.       Когда Юнги забегает внутрь, тот не перестает петь, концентрируясь на инструменте, и на какое-то время... на самую малую секунду Юнги вдруг зависает, наблюдая за его движениями, будто с жаждой, с голодом... Как некормленый чем-то прекрасным несколько дней.       Скрипач поет о чем-то глубоком, грустном: вуаль улыбки Чона слабо поднимает кончики губ, внутри паутинка чувств, на которой росой оседают переливы, пересветы.       Так странно… так странно, что именно сейчас ему хочется подойти к музыканту, положить свою руку на его руку и шептаться с ним. Так странно, что ему хочется именно в этот момент забрать скрипку из его рук и взглянуть в глаза. Так странно, что… именно в этот момент ему хочется бесконечно слушать Хосока и рассказать ему, что он… он, наконец, почувствовал то самое чувство…       — Хосок…       — Юнги…       Одновременно.       Чон убирает скрипку, встает. Без лица, без эмоций — не человек, призрак. Испуганный, вымученный призрак, из которого все высосали, призрак, который сам себя проклял и наслал на себя проклятие.       — Хосок, — Юнги улыбается, подходя ближе, — я должен тебе кое-что рассказать.       — Я тоже, — хрипло шепчет, пряча опухшие красные глаза: Юнги их не замечает, — сначала ты.       — Уверен? Хорошо, — он сглатывает, делая еще один шаг вперед.       Когда он прижимает руку к сердцу, когда глаза его блестят, когда улыбка разукрашивает просветленное лицо, Хосок… почти теряет сознание. Что это значит...?       — Я… — медленно начинает Юнги, улыбаясь, — я наконец-то… я наконец-то…услышал.       Бьет. Выворачивает. Колет в кончики пальцев.       — Я сидел в соседней комнате, — быстро начинает он, — слышал, как ты играешь на скрипке и… услышал, — опускает глаза.       Хосок молчит, делая шаг назад, к стулу — потому что еще немного и потеряет сознание, рухнет, стуча косточками.       — Я… нашел своего соулмейта, — выдыхает, — вот только что…       — Юнги, — шепот дрожит, срывается… Губы подрыгивают, мурашит.       — Чон… — вздыхает, чуть поднимая голову, — …Чонгук. Его так зовут. Чон Чонгук.