concerto grosso

      С Чонгуком оказывается хорошо, Мин Юнги не ожидал этого.       С Чонгуком интересно.       Чонгук забавный. Он мило смущается и отводит взгляд.       Он быстро тараторит обо всем на свете, улыбка заливает его лицо красным смущением, яблочки на щеках розовеют, блестят.       Он похож на крохотного оленёнка — Юнги это нравится….       …когда они целуются в первый раз, и Чонгук скованно лопается на маленькие части, рвётся лоскутками, Юнги ласково называет его Бэмби: это заставляет Чона разбиться о стену: он весь крошится, сыпется, тает в его руках…       Ему щекотно, когда Юнги мягко его обнимает, он задыхается, когда Мин нежно его целует в краешек губы и проводит носом, ноги его слабеют, когда Айдол гладит его по волосам, ласково называя Бэмби.       Чонгук боится с ним говорить…. Вдруг он… вдруг он услышит, что он говорит не своим голосом? Вдруг он поймёт, что… или все же такова судьба? Быть может, им было предначертало отыскать друг друга… именно так?       Мину нравится его голос: низкий, мягкий, бархатный… но…       Наверное, это с ним что-то не так, наверное, это он сломанный, наверное, что-то пошло не так, когда его делали, ведь… он не чувствует того, что должен чувствовать к соулмейту; он не чувствует того, что уловил тогда, в первый раз, когда открыл аудиозапись с голосом Чонгука.       Наверное, он бракованный…       Айдол, который не может отыскать своего соулмейта, не шутка ли?       Но Юнги пытается думать, что привыкнет к этому. Он надеется, что он обязательно почувствует золотое жжение в груди, когда Чонгук споёт ему или скажет что-нибудь милое перед сном. Когда-нибудь это обязательно произойдёт. Если не сегодня, значит, завтра. Обязательно.       Юнги хочет верить, что тут нет никакой ошибки, что это… что это он не так чувствует, что внутренности его по какой-то причине дали сбой и совсем скоро все наладится…       Ведь он не может ошибаться: агентство уже в курсе, что он нашёл своего соулмейта — скоро будет каминг аут; он может не переживать за своё положение в группе: все, наконец-то, налаживается. О давлении можно забыть...       Он не может, не имеет права ошибаться еще и потому, что вряд ли отец Чонгука обрадуется подпорченной репутации сына, в случае если они расстанутся…       Да и сам он навсегда погрязнет в сплетнях и грязных слухах — он публичная личность, он не может поступать необдуманно.       Даже, если вдруг Чонгук — не его соулмейт... то пусть. Так лучше. Всем.       Когда Юнги в первый раз собирался поцеловать Чон Чонгука он надеялся, что испытает то невероятное чувство, которое описывают все: искрящееся золото в груди, кружащая голову эйфория…       А ещё он знал, на что идёт, начиная встречаться с сыном президента.

***

      — Это большая честь…       Пальчики летают по струнам, лишь едва касаясь: музыка выплеснутым потоком из ведра разливается по залу, обдает слушающих в помещении, обкатывает потоками, завораживает переливами, заставляет тянуться…       Хосок почти что не с ними, но с музыкой и Паганини: его двадцать четвертый каприс закручивает воздушными потоками, кружит виртуозными дугами, вычерчивает полосы и линии в душе, по которым слушатель падает куда-то глубоко в себя...       — … Для такого, как ты…       Ему уже неважно: какой он, кто он, чем отличается от остальных.       В груди почти не больно — там все стоит окаменевшими костьми, запломбированными внутренностями, заколоченными досками: все то золото, что было в его груди… теперь не там. Внутри холодно.       Золото на кончиках пальцев, на краешках уха, золото в голове и в выливающихся нотах. Золото теперь снаружи. Не внутри. Там пусто.       Тэхён стоит рядом, наблюдает. Тэхён всегда рядом, Тэхён всегда поддержит… он внимательно смотрит на Чона, смотрит на многочисленных людей в зале, ему тревожно… тревожно от осунувшегося лица музыканта и от его пустых глаз.       Ему тревожно от того, каким становится Хосок…       Тревожно от того, как раскрывается его гениальность — в холодном безумии, в беспощадной обжигающей страсти, в отсутствии желания остановиться.       Чон Хосок захотел покорить весь мир — ни больше, ни меньше.       Если его не смог услышать Мин Юнги… значит, его услышит весь мир.       Огромные стадионы и тысячи слушателей, что следуют за ним послушными утятами в другой мир? Огромные королевские залы великой оперы, разукрашенные его скрипкой?       И ему будет мало. Ему уже мало.       — То… что он сиплый… — слышит Хосок краем уха, хотя и не старается прислушиваться: ему уже все равно — ему важна сейчас только музыка, — вызовет лишь больше интереса у слушателей, разве нет?       Чон чуть оборачивается: в темноте полупустого концертного зала видятся сухие серые лица людей, которым он продал душу — образно говоря.       Совместное выступление с Мин Юнги сделало Хосока звездой.       А эти люди… захотели сделать из него суперзвезду.       Чон Хосоку все равно: лишь бы звучала его музыка. Лишь бы его услышало как можно больше людей — он хочет смести всех, он хочет, чтобы каждый человек в этом мире знал его имя.       Имя того, кто не подходит этому миру.       Пусть продюсеры делают с ним, что угодно — он будет играть целыми сутками напролет.       …И пусть в этом всем не так много смысла, но… но это единственный шанс избежать горящее чувство в груди, которое выжигает в нем шрамы и заставляет хотеть царапать собственное горло изнутри.       Без Мин Юнги мало, что имеет смысл, так что...       — Мы создадим мистический и таинственный образ… — шурудят эти бесполезные человечки своими крохотными словами, — всегда в черном… всегда безмолвный... слуга самой музыки… рожденный играть… Чон Хосок.       А это ему уже больше нравится.       Чон едва улыбается: он собирается сожрать весь мир — лучше бы им всем оглохнуть…

***

      — Сальери и Моцарт, — Тэхён стоит у подоконника, едва опираясь о него, пока Чон протирает свою скрипку-любовницу, — ты же… Это не доказано, но…       Тэхён подходит чуть ближе к своему другу: в голове его скрипичные перезвоны первой скрипки — в последнее время музыка Хосока и впрямь… стала дурманом, завораживающим сердца и туманящим разум.       Тэхён не видит в этом случайность.        Он уверен: это из-за его соулмейта.       Точнее, из-за того, что Юнги так и не услышал… не услышал Хосока.       — Говорят, они были соулмейтами, — продолжает Ким, — соулмейтами, которые настолько ненавидели друг друга, что…       — Они не ненавидели друг друга, — вставляет хрипло, чуть убирая скрипку.       — Ладно, но они не могли выносить друг друга — с этим ты не поспоришь, — отводит лицо в сторону, — они гении своего времени, оба…строптивы и уперты настолько, что просто не могли признать, что они — судьба друг друга, — сглатывает, — поэтому судьба их обернулась так, что оба и сгорели… друг от друга.       — Чего ты добиваешься, Тэхён? — выпрямляет спину, чуть приподнимая подбородок.       — Юнги…       — Он так и не услышал меня, не помнишь? — выдыхает, закатывая глаза: почти и… почти и не больно уже, — да и, кажется, он счастлив.       — Ведь, возможно… возможно, только кажется? — его голос тих, — ведь сколько историй рассказывали про айдолов, которые покончили с собой…       — У него есть Чонгук, — твердо заявляет, — они… услышали друг друга.       — Не нравится он мне, — дует губы, — ни разу не слышал про то, чтобы у человека было два соулмейта… какой смысл тогда?       — Может… может бывает? — жжёт взглядом, — когда один из них бракованный, — сглатывает, — Мы ничего о них не знаем, да и вообще… какое тебе дело до него?       — Не до него. До тебя. Потому что, Хосок, ты, — взгляд твердеет блестящим алмазом, — ты сгоришь, если Юнги тебя так и не расслышит.       Чон Хосок оборачивается на Ким Тэхёна из-за плеча: смотрит серьезно, уверенно; взгляд плескается черными мокрыми ягодами-смородинками, блестящими в приглушенной комнате. На напряженный его лоб опадают черные волосы, губы вдруг расползаются в колкой улыбке, едва обнажая белые зубки:       — Тэхён, — хрипло шуршит он своим беззвучным голосом, заставляя парня содрогнуться от холода его слов, — я уже горю.

***

      Черные глаза смотрят на него из-за горящих языков пламени: жарко, грудь колотится изнутри, но не из-за быстро бьющегося сердца; нет, потому что все золото в нем бурлит, плавится, потом твердеет и пытается выбраться наружу — прямо так, через кожу — вместе с потом, кровью и слезами…       Красный закат столбом дождя разукрашивает безжизненную пустыню — они здесь вдвоем: тот обладатель черных глаз, внутри которых живут черти, и он… почти что обнаженный, изнемогающий, потерявший всякую силу, он… он тот, кто больше не может петь, не может стоять, смотреть, почти не может дышать, только слушать…       Слушать эту дьявольскую скрипку, и музыкант играет не на ее струнах, он играет на Мин Юнги: на его обнаженных нервах, на его чувствах, он играет его мыслями, переплетая фантазию и правду, он мешает его эмоции, заводит в тупик чувств, подбрасывает до небес и, наконец, гвоздями приколачивает к полу.       Жарко…Жарко так, что немыслимо.       А он все играет и играет — этот темноволосый посланник самой музыки.       Юнги знает его лицо, он видел эти глаза, имя его отплясывает на самом обрыве губ, но теперь он безголосый, теперь он безвольный: мир уже больше его не услышит… никогда не услышит Мин Юнги — голос его был похищен этим музыкантом.       Чон Хосоком.       Юнги открывает глаза, и сразу красная пустыня теряется в почти осязаемой темноте спальни; горячая лихорадка сменяется холодным ознобом, и он быстро дышит, чувствуя, как сердце бьется в ушах, а золотые потоки горячими реками разрезают его грудь напополам.       В горле сухо — все равно та пустыня, в которой он только что побывал: выпить бы ледяной воды да засунуть себя в морозильник…       Теплая рука выпрыгивает из-под одеяла, дотрагивается до локтя: становится… немного спокойнее.       — Юнги? — сонно спрашивает Чонгук, приподнимаясь, — опять… опять кошмар?       «Все тот же самый»       — Да нет… — сглатывает, вытирая испарину со лба, — просто…       — Ага, просто, — дует губы, — обманываешь, — выдыхает, — тебе нужно сходить к специалисту… это не дело, — сонно ворчит, — ты не можешь нормально спать уж несколько месяцев.       — Пустяки, — он притягивает руку Чонгука, мягко целуя пальчики, перебирая их, — все хорошо, — губы мягко целуют большой палец, — скоро все пройдет, — указательный, — мне правда стало лучше после того, как я стал принимать успокоительные и снотворные, — средний пальчик, — и уверен…       Губы Мин Юнги задерживаются у безымянного пальца, мягко целуют его, чувствуют вкус не только мягкой нежной кожи Чонгука, но и… едва заметный холодок…       Обручального кольца.       — Уверен, — продолжает, — после нашей свадьбы все исчезнет. Обязательно.