concerto grosso

      Губы на вкус соленые, противные… они дрожат, звук вяло скользит по мокрой поверхности, срывается, кряхтит, застревая в горле; парень почти что задыхается, придерживая свою голову рукой, что опирается о большой металлический стол.       В комнате холодно, нет окон — над головой одинокая жужжащая лампа: здесь неприятно.       Чон почти уверен, что в таких комнатах обычно проводят пытки… в принципе, тут почти что тоже самое.              Он и сам не заметил, когда вдруг собственная жизнь для него стала пыткой, выносить которую нужно каждый день, но не забывать при этом улыбаться и… говорить чьим-то украденным голосом.        Не своим голосом.       Тяжелые слезы капают на холодный стол, пока Чонгук шмыгает, не будучи в состоянии поднять свой стыдливый взгляд: он вляпался.       Конкретно вляпался по всем фронтам.       Иногда сыном президента не так уж и выгодно быть.       Не человеческие тела — груды мышц в черных деловых костюмах стоят у стола, держа руки в замке перед собой так, будто готовы в любой момент схватить Чонгука, если он вдруг предпримет попытку сбежать — а он не предпримет, даже если бы хотел: сил нет.       Напротив сидят кислые морды, скукоженно перебирающие собственные пальцы, поджимающие свои сухие губы, прячущие взгляды в черствые бумажки перед собой: они выбили из Чонгука все, что могли, теперь...       Двери за спиной открываются: собравшиеся вскакивают со своих мест, низко кланяются, чуть отходя к противположной стене, пятясь задом, смотря под собственные ноги; Чонгук знает, что это означает… ему даже не нужно поднимать голову, оборачиваться, чтобы понять, что это отец.       Или президент?       Ему нужно время, чтобы понять, в качестве кого сейчас явился Чон Хаджун.       Мужчина садится напротив, недовольно вчитывается в записи на бумагах — Чонгук видит, как губы сжимаются в тонкую колючую полоску на лице, как сужаются глаза, как едва краснеет натянутая гладкая кожа.       — Ты хоть… ты хоть понимаешь… — голос президента сдержан, но холоден: этот голос всегда доводит до колючего страха, до головокружения, до желания проткнуть себя иглами, — что ты натворил…? Ты понимаешь это…?       — Я… — Чонгук сглатывает, но собственный голос дрожит, трещит по швам.       — Молчать! — прыскает тихо, и парень понимает: сейчас он будет разговаривать с президентом, не отцом, — подделка голосов, ты с ума сошел? — его ровное дыхание срывается, — кому, как не тебе знать, что это преследуется по закону…?       Чонгук сдавленно сглатывает, проглатывая немую обиду: из-за отца и его паранойи он и научился этому…       Хаджун постоянно боялся, что недоброжелатели смогут обмануть своими голосами, поэтому… постоянные тренировки на распознавание, постоянное прослушивание голосов-фальшивок, постоянная боязнь услышать «не тот» голос… Как-то все само собой получилось.       — За это могут судить… тебя за такое точно осудят! — он откидывается на спинку сидения, — ладно бы ты подобрал голос к какому-нибудь простаку, мы бы все замяли… кто он, этот Мин Юнги? Айдол группы, на которую смотрит не просто вся страна, но весь мир?       — Мой жених, — вставляет с усердием, уделяя внимание, — ты же знаешь, ты сам одобрил этот брак.       — Я был счастлив! — вскидывает руками, — был счастлив, что ты, наконец, нашел…       — Ты просто радовался тому, что твой непутевый сын так удачно оказался соулмейтом айдола, которого любит весь мир, — шмыгает носом, — разве это не добавляло тебе популярности, папочка?       Президент Чон недовольно осматривает крохотную комнату: каждому из собравшихся он доверил бы свою жизнь, но… но такими словами все равно опасно бросаться.       — И теперь ты боишься, что если моя подделка всплывет наружу, — вытирает он лицо краешком рукава, — то меня судят, а тебя уже точно не переизберут на второй срок… Будет страшный скандал… сын президента оказался мошенником… — смеется почти истерически, воздух в легких почти свистит, — весь мир будет трещать о нас, нас не оставят в покое, будут перемывать косточки, не дадут покоя ни нам, ни Юнги…       Хаджун наклоняется чуть ближе, прыскает взглядом, поджимает губы; зрачки расширяются — он почти что готов схватить ими Чонгука и проникнуть в его головешку, он почти заползает под черепную коробку, почти расхаживает там по-хозяйски, заглядывая под каждый камушек и кустик, пытаясь там отыскать ответ…       — Тогда я не понимаю… — он почти шепчет, еще ближе приближаясь к сыну, — я не понимаю… — мотает он головой, — этот брак — невероятная удача для всех… — он сглатывает, — почему же ты тогда… хочешь разорвать помолвку?

      ***

      Он лежит согнутый почти напополам, глядит на Юнги, что лежит на спине, а открытые глаза его устремлены в темный потолок… обнаженная худая грудь вздымается медленно, нерасторопно, но лицо напряжено: Чонгук видит это даже в ночной тьме.       — О чем думаешь? — тихо шуршит чьим-то чужим голосом, едва касаясь скрещенных пальчиков, что лежат на груди молодого человека.       — Не спишь, Бэмби? — мягко растягивается в улыбке, поворачивая голову.       — Не могу уснуть, — поджимает губы, подставляя свою лохматую голову под теплую руку айдола, чуть приближаясь к нему ближе, — ты тоже?       — Ага, — отвечает сухо, вздыхает, — у тебя бывает такое, что… музыка застревает в голове, и ты никак не можешь от нее избавиться?       — Конечно, — улыбается, — обычно это твои песни, — смеется, смущаясь, — не можешь уснуть из-за этого?       — Ага…       — А я подумал, опять кошмар приснился, — Чонгук подбирается под бок парня еще ближе, кладя голову тому на грудь, — что слышишь?       — Да… ерунда какая-то, — сглатывает, облизывает горячие сухие губы, — недавно у девчонок из Дис-зи вышел трек, так вот…       — Дааа, знаю… та-да-да-да… — напевает, — застревает в голове.       Мин Юнги беззвучно соглашается… кусает губу. Уж лучше бы попсовый трек девчачьей группы, чем…       Чем режущий его напополам двадцать четвертый каприс Паганини, звуки которого смычком ранят все, что находится внутри — не просто внутренние органы, а то… что находится еще глубже, внутри них или под ними, то, что не рассмотреть при препарировании, то, чью боль не заглушить таблетками или терапией.       Рваные шрамы режут его с каждым новым звуком, с каждой новой ноткой, с каждым движением смычка по струнам: иногда боль течет плавно, точно стройные переливы мелодии, протягиваясь внутри него одной сплошной острой линией боли, иногда она иглами терзает его, острым мясницким ножом подрубая на рваные клочки… а потом эта треклятая скрипка добирается до сердца, играет на нем, и оно стучит то протяжно и медленно, подстраиваясь на виртуозные движения и повороты музыки, а иногда выстукивает так, будто внутри него танцуют канкан…       — Слушай… — начинает Чонук, прислушиваясь к неровному горячему сердцебиению жениха, — знаешь… все эти слухи о том, что популярные и медийные личности часто кончают плохо, если не находят своего соулмейта, — в голову стреляет головокружительным страхом собственных слов, — это правда так…? Почему?       Как странно… что он об этом спросил.       — Это не особо изучено… — пожимает плечами, — кто-то в это не верит, кто-то видит связь. Как «клуб 27», знаешь? Только… только… — в глотке сухо, — мы ведь так часто на сцене… слышим голоса тысяч фанатов одновременно, и что-то внутри начинает копошиться, — он смотрит в огромные влажные глаза Чона, — а вдруг… вдруг там, среди тысяч других голосов… мой голос? Голос того самого? Мозг пытается вычленить эти звуки, но подавно — во время концертов это едва ли возможно, если даже у тебя идеальный слух, — прочищает горло, — и многие, не находя соулмейта, но… но как-будто слыша его в этой массе криков, чувствуя его так рядом… немного начинают сходить с ума, — делает паузу, — но опять же… может быть много других причин, но…       — Но...? — Чонгук сжимает ладонь жениха крепче.       — Ты наверняка слышал о Хо Ходжане, О Минсоке, Ким Сокджине.? Все они умерли от… — Юнги становится холодно, нервно… ужасно страшно, — от сердечного приступа, — нервно смеется, — в их-то возрасте? И, конечно, они были из числа тех айдолов, что выступали на сцене без своих соулмейтов…       Чонгук не замечает, как начинает дрожать изнутри: мысли мечутся — все кажется страшным кошмаром на яву, ведь… ведь…       — Ты чего дрожишь? Замерз? — хмурится Юнги, чуть приподнимая голову, крепче обхватывая парня, притягивая к себе.       — Нн-е-е-ет, — губы не слушаются его, — я…       — Мне теперь никакие сердечные приступы не страшны, — смеется, догадываясь, — ведь я же… услышал своего соулмейта, — чуть льнет носом, — и скоро у нас свадьба.

***

      Он опять начинает плакать, сжимая свою голову: говорить пока нет возможности — в горле его не только огромный ком, но и сотня разных голосов на любой вкус и цвет, но все они отказываются говорить, выливаясь в один почти что скулеж.       Как-то так вышло, что начинал он все это ради шутки: было как-то скучно.       Не думал он, что это перерастет во что-то серьезное — ему казалось, что Юнги сразу его раскусит, потеряет интерес, ему казалось, стоит ему услышать хотя бы одну фальшивую нотку, тот сразу повернется к нему спиной, скажет, что, очевидно, вышла ошибка…       Но Юнги не развернулся.       Он хотел слышать в Чонгуке своего соулмейта, а Чонгук покорно поддавался ему.       И не заметил, как помимо чужого голоса отдал ему собственное сердце.       Не заметил, как не только влюбился, но и полюбил.       Не заметил, как Юнги вдруг стал ему дороже собственной жизни.       Стал важнее всего мира.       Его мягкие взгляды и теплые прикосновения. Убаюкивающие слова. Его спокойствие и холодная уверенность… все в нем.       Но он чувствовал, чувствовал…       …Что в его взгляде нет его самого, чувствовал, что прикосновения недостаточно горячи, чувствовал, что слова, сказанные певцом, предназначались… другому человеку.       А его спокойствие и холодная уверенность — это, скорее всего… Безразличие.       Причина бессонницы и кошмаров Мин Юнги носит еще и его имя, имя Чонгука.       Вора голосов, чья шутка перешла вдруг все границы…       — Ведь... ведь… — он, наконец, начинает говорить, хоть и захлебывается слезами, — из-за меня… он… может... у…уме…реть…       Сердце выжигают горячей свечой, воском капают в раскрытые глаза: тело кричит, трясется.... одна только мысль о том, что может произойти с Юнги.       — Он думает, что я его соулмейт, но ведь это не так, — парень захлебывается, нос краснеет, забивается, — и сердце его не на месте — я же чувствую. ! чувствую, как он пытается уловить в этом чертовом голосе-фальшивке что-то настоящее, но не находит… я… я лучше умру, чем…       — Возьми себя в руки, — пощечина отца почти отрезвляет Чонгука, вводит его в ступор, — сын! Разве я воспитывал тебя размазней? — голос грубеет, — разве тебе кажется, что это безвыходная ситуация?       — Но… но…       — У меня лучшие врачи мира, — он хватает мокрые руки парня, сжимает их, — лучшие врачи, доктора… думаешь, это не лечится?       — А...?       — Ты еще совсем мальчишка… — фыркает, — думаешь, влиятельные люди, занимающие высокие посты, позволяют какому-то голосу ими руководить, управлять? Ты действительно думаешь, что ученые не нашли выход…? — сглатывает, — конечно, никто не должен об этом знать, но если ты хочешь быть сильным, приходится… идти на меры.       — В смысле. Я не понимаю...? — Чон почти что растворяется, впитывает слова отца, как губка.       — Есть… определенная технология, — он чуть опускает тон голоса, наклоняясь ниже, — которая подавляет эту тягу к соулмейту… тягу к поиску соулмейта… Юнги даже не заметит.       — Но…но…       — Это не обсуждается, — он встает из-за стола, — думаешь, вариант с разрушением карьеры Юнги лучше? Ты хочешь разрушить его жизнь? Нашу жизнь? Ты хочешь за решетку?       Президент чуть приподнимает подбородок:       — Если ты сделаешь что-либо без моего ведома, все-таки объявишь о разрыве помолвки, будь уверен, жизнь Юнги уничтожу уже я, — вздыхает, — успокойся, сын… через год ты и не вспомнишь, что переживал об этом, потому что Юнги забудет о том, что он так и не нашел свой голос. Нужно время и терпение — процесс не быстрый.       — Но что если за это время он...       — Оставь это мне, — прерывает, выставляя руку, — пока идем по плану. Возьми себя в руки: скоро важный выход — гала-ужин накануне свадьбы почти так же важен, как сама свадьба — Юнги должен будет начать вращаться в наших кругах… будет много высокопоставленных особ, торжественный концерт… — усмехается, — не думал я, что этого музыканта будет труднее заполучить на этот вечер, чем саму королеву Великобритании… как там его имя? Чон Хосок?       Чонгук выдыхает, успокаиваясь… что ж, может, так, действительно, будет лучше? Может, Юнги так и не нашел бы своего соулмейта...? Если отец говорит, что это не проблема…?       Чон Хаджун разворачивается на каблуках, выходит в коридор, быстро возвращаясь в свой кабинет: сердце дрожит, но Чонгук, кажется… кажется поверил.       Он всегда был слишком наивным ребенком.       Нет никакой технологии — и никогда не было.       Трагичная смерть мужа наследника, если ее грамотно обставить, может вызвать огромный резонанс в общественности, может… сыграть на руку. Завоевать симпатии жалостью, сочувствием и сожалением.       Если Юнги сам не умрет от сердечного приступа, о которых все говорят, то… то помочь ему умереть не составит труда.