Одуванчик и снежная баба

      Дедушка сунул озябшие руки в карманы тулупа, прошелся по засыпанному снегом перрону. Поезд, как обычно, опаздывал. Мороз покусывал за лицо, дед поднял воротник и спрятал нос в потертой овчине. Постучал валенками, отряхивая с галош налипший снег, хотел закурить, да холодно было возиться со спичками.       Издалека долетел, наконец, приглушенный гудок тепловоза. Рельсы зазвенели, и зеленый локомотив, разметая сугробы, с грохотом втащил на станцию пассажирский поезд. В поднявшейся снежной пелене, как в тумане, заметались немногочисленные пассажиры.       Дедушка забегал по перрону, вглядываясь сквозь снежную кутерьму в открытые двери вагонов и лица снующих людей. Добежал до хвоста поезда, повернул обратно, чуть не налетел на закутанную в серую шаль тетку, тащившую на спине огромный золотой самовар, вернулся до головного вагона и раздосадовано похлопал себя по бокам. Ваньки не было. Опять.       Поезд дернулся, грохнул своими железными позвонками, и, скрипя и подвывая, с натугой взял разгон прочь со станции. Дедушка с тоской смотрел на мельтешение пролетающих мимо вагонов. Снежинки на его мохнатых седых бровях таяли, выпадая блестящей росой.       Поезд уехал, обдав на прощание снежной пылью. Суета со станции ушла. Дедушка грустно оглядел опустевший перрон, стянул ушанку, промокнул ею мокрое лицо, вздохнул. Надо было идти домой. Дед выудил из потрепанной пачки папироску, закурил, посмотрел зачем-то вслед ушедшему поезду.       Красная вязанная шапка с зеленым помпоном мелькнула за похожим на сарай дощатым вокзалом. Синеглазый мальчишка с хитрющей рожицей крадучись подбирался к деду со спины. Тот курил, украдкой смахивая что-то с морщинистых щек. Когда до жертвы, закутанной в овечий тулуп, осталась пара шагов, мальчуган кинулся и обхватил тулуп за талию.       Дедушка вздрогнул, бросил папироску и обернулся.       — Соскучился, дед? — спросил мальчишка, проказливо улыбаясь от уха до уха.       — Ах ты, плутень! — дед сгреб пацана похожими на грабли ручищами. — Прошмыгнул-таки, обормот, напугал дедушку! Вот я тебя сейчас!       Дед тыкался колючими усами в румяную как пшеничный каравай Ванькину мордашку и приговаривал: «Приехал, негодник! Приехал, хулиган!», шапка с мальчишки слетела, и из-под неё выскочили густые желтые лохмы.       Нацеловавшись, наконец, и наглядевшись на подросшего мальчугана, дедушка широким жестом указал на прислоненные к забору санки. Ванька хмыкнул, сгрузил на санки заплечный мешок и сверху уселся сам, обхватив себя за колени.       Дедушка впрягся в широкую лямку и рванул было галопом, но быстро перешел сперва на рысь, а потом и вовсе потащил санки вялой иноходью. С прошлой зимы мальчишка здорово подрос и прибавил в весе, а может это дедушку стали покидать тягловые силы.       — Что у тебя в мешке-то, чертенок? — запыхавшись спросил дед.       — Гостинцы для тебя! — Ванька спрыгнул с санок и подбежал к деду. — Садись, дедушка, теперь я тебя покатаю!       — Куда там! — усмехнулся дед. — Вот сейчас под горку пойдет, тогда вместе поедем.       Мороз помаленьку отпускал. Выглянувшее солнце плавило ледяной хрусталь, и повсюду слышался звон капели.       Ванька шел рядом, шаловливо на деда поглядывая, дождался, когда тот отвернулся, зачерпнул варежкой снега и скатал снежок.       — Даже не думай! — дед притворно нахмурился, — Ванька! Поймаю, за шиворот запихну, ей-богу!       Мальчишка прыснул и выбросил снежок.       Санки легли на укатанную грузовиками колею, дедушка сел сзади, Ваньку с мешком гостинцев пристроил спереди, крепко обняв, и оттолкнулся. Полозья заскрипели. Под горку катились быстро, пришлось даже притормаживать. Ванька хохотал звонко, как бубенчик, и его пушистый зеленый помпон щекотал деду усы.