«Сага об О'Коннелле»

Первым делом, проснувшись на следующее утро, Эд во что бы то ни стало намерился выбить разрешение у декана или напрямую у директора на возможность проводить время в Тайном отделе библиотеки допоздна, но для начала надо было хотя бы поинтересоваться, как этого вообще можно добиться. Логичнее всего было бы поспрашивать других обладателей Бронзового жетона. Однако их пока Эдвард не встречал, да и выделить их из толпы было крайне проблематично, учитывая, что на лице у тех, кто посещал Тайный отдел, — это никак не отображалось. Что интересно, за весь вчерашний день он не увидел никого, кто бы посещал Тайный отдел помимо него. Хотя, учитывая, насколько он был вовлечён в беседу с Веласкесом, он бы не удивился, если бы рядом с ним всё то время кто-то сидел. Пары же стали казаться волокитой и лишь подводкой к основной программе, даже столь интересные, как занятие у Аластора Грюма, который продолжал мучить школьников проверками на предмет их познаний в области способов противодействия духам и магическим явлениям — как теоретическими, так и практическими (где Эд выступал скорее как помощник преподавателя и надсмотрщик за правильностью исполнения заклинаний и контрчар, чем прямой в них участник). И вот, в районе четырёх часов, плотно пообедав и напившись чая на полдник, он устремился в Тайный отдел. Поздоровавшись с Мадам Пинс, выведал у неё пароль для прохода к вестибюлю перед Тайным отделом, который сегодня оказался весьма прост и незамысловат, являясь одним единственным словом — «подошва». За ночь Тайная библиотечная зала не претерпела никаких разительных изменений, но по сравнению со вчерашним днём людей тут было вдвое больше, включая Эдварда. За ближайшим ко входу столом сидел уже знакомый ему блондин‑семикурсник — Аллен Кроули. Тот сидел к нему боком, уткнувшись лицом в какую‑то книжку, и было не похоже, что он читал, ибо глаза его не бегали, а уставились на какую‑то невидимую с ракурса смотрящего от двери картинку. — Здорово! — Поздоровался О’Коннелл. — Как оно? — Спросил он на ходу, направляясь к тому месту, где вчера оставил Веласкеса. — Интересно? — Чре-звы-чай-но, — небрежно, с ленцой произнёс по слогам староста школы, без всякого энтузиазма в голосе и также поздоровался: — Здорово-здорово… Проходя мимо, Эд не сдержался и заглянул ему через плечо. Он увидел, что на книге лежал журнал эротического содержания: молодая светловолосая ведьмочка словно запечатлённая на видео двигалась и вызывающе извивалась, при этом демонстративно массируя свои объёмные обнажённые груди, а одной ногой зазывающе то приподнимала полог платья, то опускала. Это был старый выпуск «Сайлемского огонька», ещё летний, его, ночью в казарме, ему как‑то показывал Стиви Робертсон, который был в этом плане гораздо сильнее друга, ибо у Эдварда после отбоя сил на протяжении всего К.М.А. хватало разве что только на сон. Прежде чем продолжить разговор с образом весьма любопытной исторической фигуры, Эд решил подготовить рабочее место, которое занял вчера. Достав из выдвижного ящика принадлежности, он первым делом бегло вчитался в исписанные листы, оценив написанное так: «Неплохая краткая биография выходит! Можно будет монографию сообразить потом или что‑то типа того, главное — тему придумать подходящую. Ладно, это на потом, сейчас и так полно есть чего, чем можно заняться». Подготовив место и перечитав написанное, он было собрался двинуться к книжным полкам, когда вновь прозвучал голос старосты, протягивающего гласные с ленцой: — Э-э-э, О’Коннелл, хочешь бесплатный совет? — Ну, принимаю. Выкладывай, — посмотрел он на лежащего на столе, уперевшись локтями, старшекурсника. — Если будут предлагать стать старостой — отказывайся. Станут навязывать — отбивайся во что бы то ни стало. — А что, не справляешься? — Поинтересовался Эд, который становиться старостой и не планировал. — Одолевают возложенные обязанности? — Угу… что-то типа того, — буркнул Кроули в ответ. — Пожалел десять раз, что взялся за эти две недели, но отпускать гордость не позволяет — гордыня, скорее. — Отвернувшись на короткое время от Эдварда, он перелистнул страницу журнала и, уставившись на него, продолжил изливать душу, жалуясь. — Думал на административное направление в Министерстве пойти, ибо с людьми работать умею, по крайней мере, — люблю, и вроде как даже что‑то похоже на зачатки таланта есть — по крайней мере так мне говорят. Ну, походу передумал. — Переведя дух со вздохом, — продолжил: — Мне ещё прошлый староста, Перси Уизли, головастый человечек, далеко пойдёт, на тебя чем‑то характером похож, говорил, мол: пойди, попробуй для начала с детьми управиться, а потом уже на администрацию замахивайся. — Ну ты сравнил, конечно. И он, этот Перси ваш… С детьми управляться — это больше про педагогику, чем про менеджмент, где ты плюс-минус со взрослыми людьми взаимодействуешь. А школьный староста — это больше про надзор за теми, у кого лобные доли ещё не сформировались. — Ну да, что есть, то есть. Только вот всё равно хрень полная это всё: максимум обязанностей с минимумом компенсации. — Не, ну ты сказал… — Фыркнул Эд, пожав плечами и бросив взгляд на потолок. — Доступ в Тайный отдел — не такая уж прям и слабая компенсация. Хотя бы ради неё можно чуть-чуть и пострадать, и даже некоторые обязанности принять. — Ага. Только времени остаётся максимум часа два в день, да и то не каждый день. Прихожу, сажусь сюда, книгу беру, вчитаться пытаюсь — а ничего понять не могу, текст перед глазами расплывается. Ну хоть какое-то свободное время зато появляется, — усмехнулся он не весело, опять обращаясь к книге. — Бывает, — пожал Эд плечами, обернулся к неровному ряду книг, где каждая отличалась от другой толщиной и ростом. — Ладно, я тут с одной исторической персоной побеседовать хочу, надеюсь, не помешаю. — Да не, — отмахнулся Аллен. — Я вообще сейчас пойду. Я тут с часу до трёх просиживаю в этот день. Если что надо — обращайся. — Ага. Взаимно, — кивнул Эд, решив, что поддерживать, если не дружеские, то по крайней мере хорошие отношения со старостой будет не лишним. Эд подошёл к полке и достал жизнь Уильяма Веласкеса, запечатлённую на бумаге. — Сеньор О’Коннелл! Как я рад вас видеть! — Воскликнул тот воодушевлённо и с резвым бумажным шелестом мигом воссоздал собственный лик. — Это взаимно, — ухмыльнулся он, — но лучше просто Эдвард. Или Эд. — В таком случае и вы, пожалуйста, называйте меня по имени, — обрадовался переходу к дружескому обращению увесистый том, воспаривший в воздухе и подлетевший к подставке‑держателю над массивным столом, за который следом сел Эдвард. Засунув журнал под мантию и убрав взятую книгу на место, Аллен Кроули махнул на прощание и ушёл. Эд ответил тем же и обратился к Веласкесу: — Ну что, продолжим? — Всенепременно! Только прежде чем я продолжу свой рассказ, я бы хотел немного узнать и о вас, мой живой друг. А то вчера я только и делал, что рассказывал о себе… — Было бы чего узнавать, — усмехнулся Эд и принялся было перечислять буднично: — Родился я в семьдесят седьмом году, в Вольной Гавани… Как его тут же перебил Веласкес: — Так значит, ваш отец сумел воплотить в жизнь свою задумку! — Воскликнул он воодушевлённо. — Айи, у него это действительно вышло, и даже отстоять её, пускай и, можно сказать, ценой своей жизни… Прежде чем назревшие эмоции на лице Веласкеса были исторгнуты в словах, Эдвард задал вопрос: — Как я понимаю, общаются тут с вами не очень часто? Раз до вас за последние четырнадцать лет не дошла новость о его кончине. — Четырнадцать лет… — Произнёс одними губами образ почившего почти триста лет назад человека. — И да, боюсь, к сожалению, вы правы. Чрезвычайно. За последние годы ко мне наведывались лишь пара журнальщиков, да один историк-биограф — крайне прескверная личность. И все они спрашивали вопросы, слышали и записывали ответы, но не слушали, и уж подавно не общались со мной, как вы или ваш отец, обходясь со мной как с вещью, как с неодушевлённым предметом! Чем я уже за последний век, уж точно, пресытился. А до того, как я познакомился с вашим отцом, было всё то же самое: на протяжении десятилетий я не имел достойного собеседника аж со времён самого профессора Фига! — Прискорбно это слышать… — Только и мог, что посочувствовать Эдвард, покивав головой и поджав губы. — Но из тех обмолвок, которыми от меня отделывались, я смог узнать, что в Волшебной Британии была война, — очередная за этот век. И, как я понимаю, именно на ней ваш отец и сложил свою голову, верно? — Верно понимаете… — Единожды кивнул Эд. — В самом её конце. Два месяца до победы не дотянул. И теперь настал черёд Эдварда выступать рассказчиком и повествователем о событиях сорока, двадцати и тринадцатилетней давности. Сперва он поинтересовался у Веласкеса, сколько он вообще знает о том конфликте, и ответ его подтвердил опасения Эдварда, рассудившего на основании, что раз разумная книга не была осведомлена о построении первой в Британии магической коммуны, то и познания её в новейшей истории будут весьма смутными. Речь свою он начал с экономических предпосылок: рассказал об усилении роли промышленной отрасли экономики, об индустриализации, прошедшей во второй половине середины двадцатого века, о пролетаризации волшебного населения по всему миру и последующем ухудшении положения трудящихся, о реакционных силах, отстаивающих свои позиции и старые порядки, утраченные после Первой мировой магической войны, о потерянных по всему миру привилегиях, вольностях и свободах, что на Островах нашли выразителя и защитника своих интересов в лице некого Волдеморта — личности столь могущественной и зловещей, что само имя его в современной Британии среди магов было не принято произносить, используя вместо этого эпитеты и иносказания вроде «тот, кого нельзя называть», «сам-знаешь-кто» или «Тёмный лорд». Суеверный страх был подкреплён реальной угрозой, ибо в прошлую Всебританскую Магическую Войну люди, лишь произнëсшие то имя, исчезали бесследно. Виной тому были мощнейшие запретные стратегические чары, опутавшие всю страну на целых пять лет. Формально, режим в стране не менялся, не менялась и форма правления; тот, кто нарёкся Тёмным именем, не показывался на свет официальной политики и, как кукловод-марионеточник, руководил из-за ширмы, из тени. И тёмным был тот период, когда человек мог лишиться свободы и жизни за неосторожное слово, за любое проявление инакомыслия и возражение воцарившимся порядкам. И многие лишились, когда был возрождён кровный ценз, когда люди, чья чистота мыслей, помыслов или крови была подвергнута сомнению, — подвергались гонениям. Многие вынуждены были бежать из страны, покидая свои дома, родных, связи, имущество, но были и те, кто воспротивились приходу и воцарению тёмных сил. Они встали на борьбу — и проиграли, как бы самому Эдварду ни было прискорбно это признавать хотя бы перед самим собой, и уж тем более озвучивать вслух. Это было так: что Орден Феникса, что созданное его отцом боевое крыло Вольной Гавани, что различные подполья по всей стране находились в аутсайдерах и только и могли, что огрызаться, откусывая по маленькому кусочку от большого, неостановимого аппарата насилия, угодившего в руки наиболее реакционным, наиболее шовинистическим, радикальным, человеконенавистническим правящим кругам магического общества. Были великие люди, что возглавили, создали и или поддержали различные группы ослушавшихся и не вставших на сторону Министерства магии: авроров, ячейки и целые цепи сопротивления, различные ордена и объединения. Альбус Дамблдор, Аластор Грюм, Руфус Скримджер, Дамьен Харрис, Джордан, Рой, Бертрам и Шон О’Коннеллы, братья Пруэты и другие, которые даже в самый тёмный час не опускали руки и продолжали борьбу в том или ином виде, сохранили её светоч и пронесли до переломного момента, когда ось, на которой держалась вся мощь Пожирателей смерти и их режима, внезапно исчезла, а их предводитель пал от рук годовалого ребёнка. Случившееся было не только чудом, но и началом конца тëмных времëн. Пожирателей смерти и их сторонников, и министерских авроров громили по всей стране, и настал их черёд убегать за рубеж, спасая свою жизнь и свободу, ибо ещё до завершения все­британской магической войны начались суды и тёмных магов, а также заподозренных в помощи и содействии им. Попавших под влияние или подчинённых отправляли за решётку, под толщу сланцевых стен Азкабана. Победа далась далеко немалой ценой, и без последствий для страны или людей конфликт не обошёлся. Общее население Волшебной Британии так и не восстановилось до довоенной численности, не превышая шесть сотен тысяч человек, не считая Магической Ирландской Республики, которую сей конфликт сильно не затронул. Сложно найти ту семью, в которой не было тех, кто сгинул или так или иначе пострадал. А если не из семьи, то среди друзей и близких знакомых. Род О’Коннелов ополовинился, Пруэты лишились почти всех мужских представителей, а род Блэков практически прервался, ибо вскоре после войны старшие в роду умерли, а последний живой представитель, Сириус Блэк, был посажен в Азкабан. — Верно ли я помню, что это именно выданница из рода Блэк была той, кто прокляла вашу семью? — Задал вопрос Ульям. — Айи, верно понимаете, — отвечал ему Эд. — А может ли быть так, что ваша кровь как бы отразила проклятие и отправила его по этой… ветви обратно к чёрному дереву? — Маловероятно, — пожал плечами Эд, обрадовавшийся тому, что у него появилась возможность переключить тему впервые за целый час беседы. Рассказывать прописные, всем понятные из современных британцев истины было в значительной доле занятием утомительным, но он считал, что сможет получить впоследствии гораздо больше, перетерпев проведение небольшого ликбеза для одушевлённого предмета по новейшей истории. — Скорее просто стечение обстоятельств и закономерный итог пропускания людских масс сквозь эпических размеров мясорубку, особенно активно крутящуюся последние пару лет своей грязной работы… Ну, в общих чертах и деталях о последнем на текущий момент крупном военном конфликте я вам поведал, самыми крупными мазками картину обрисовал, так сказать. — Подвёл он краткий итог. — Д-а-а-а… — С тяжёлым выдохом полного объёма несуществующих лёгких протянул Веласкес. — Крайне затрудняюсь в словесах, не могу подобрать наиболее точные для выражения своих эмоций…, но могу сказать, что вы весьма хороший рассказчик. Да при том искушены в науках, раз так точно и уместно применяете столь многие термины. Совсем как ваш отец. Я говаривал с ним на похожие темы, и, к моему изумлению, он очень точно предсказал грядущее. В общении с юным Роем много раз я слышал речи о том, что ваше общество разделено, и разделение пролегает столь глубокое, что мирного разрешения этого раздора не предвидится. И так оно и вышло! — Неудивительно, читали мы с ним похожие книги в похожем возрасте. — О том, что те книги, которые он читал, ему его же отец и посоветовал, он решил умолчать, иначе беседа бы опять свернула к разговору о нём, а ему хотелось сегодня ещё немного послушать Веласкеса до ужина, а потом после ужина расправиться с домашними заданиями, которые он всерьёз подумывал спихнуть на кого-нибудь, кто должен ему как минимум услугу, чтобы самому заниматься более интересными и полезными ему делами. Тому же Эрику Харрису, который вряд ли откажет, или Кеннету Таулеру. Главное — не близнецам, ибо те лучше бы отказались… — А, ну что ж, — шевельнул усами бумажный лик давно покойного человека, — теперь, пожалуй, я продолжу свою историю, а о себе вы мне обязательно расскажите в другой раз. — Эд сиим озвученным мыслям удовлетворённо закивал. — Напомните мне, пожалуйста, будьте любезны, на чём мы остановились?.. Примечание: А напоминаю, что оставил я вас в преддверии Нового года и накануне запоя. В том году я очень плохо себя вёл, и потому неудивительно, что Дедушка Мороз меня обделил подарком. Потому на новогоднюю ночь, в расстроенных чувствах, я нахерачился всем, что горит, шипит и булькает, до состояния полного невминоза и немножечко похулиганил. Проснулся я на утро с дичайшим похмельем, охеревшим тремором, в разгромленной комнате а-ля великий Ревашольский детектив Рафаэль Амброзиус Кусто. Весь пол был засран семечками, пакетами из-под чипсов, тарой и моей рвотой. Я на кой-то хер пробил кулаком шкаф, организовав там дыру диаметром сантиметров 30, и поцарапал об образовавшиеся ДСПшные осколки костяшки. Вдобавок к этому, я зачем-то накидал пивные банки и бутылку из-под егермейстера в аквариум. Хорошо, что рыбы там уже померли, иначе было бы обидно. Вынес дверь своей комнаты, ну и ещё по мелочи накуролесил. Благо никого не убил, ибо живу один, а отправиться гулять меня не потянуло — и слава всем высшим силам, которые только могут теоретически существовать. Всю первую половину праздников я приходил в себя, а первые два дня вообще страшно болел, что неудивительно, ибо я захерачил в себя где-то грамм 400–500 чистого этанола в один вечер. Вообще, для человека обычной комплекции и здоровья это смертельная доза или что-то около того. Но поскольку я здоровый образина с ряхой поперёк жопы шире, - зелёному змею меня так просто не взять, и потому выполнить обещание выложить продолжение не получилось. Благо до конца февраля смог собраться с силами и таки довести продолжение до ума, и вот мы здесь. Всё ещё здесь. От работы немножечко устал, поэтому в ближайшее время переключусь на написание кое-чего другого, чего — пока большой секрет. Но скажу, что задумка куда менее масштабная, чем сага, и куда более бодрая, ибо от этой вялотекущей ебли квадропараплитиков, что напоминает повествование данной работы, я немножечко устал. Я тут посчитал, циферки прикинул и сообразил, что второе полукнижие выходит в два раза больше первого. А значит, первое полукнижие — никакое не полукнижие, а максимум третьекнижие, если не четверть. Так вышло потому, что план у меня идёт по главам, и в первом и во втором полукнижии по 16 глав, а вот размер самих глав никак запланировать не могу. И потому, как пойдёт разбивка на части, не полу-третикнижия будет зависеть от великого рандома и непостоянного авторского вдохновения. На этом заканчиваю излагать. Пойду накидаю пару предложений в проде, пока вдохновение есть. Желаю вам всего самого наизаебательского и откланиваюсь.