«Сага об О'Коннелле»

Эд предложил Веласкесу сесть за стол, отчего он не отказался и самоводрузился на подставку для чтения, выдвинувшуюся из стола и раскрывшуюся, как только они подошли — Ну что ж, — молвила книга, как только Эд занял стул, — на чём мы были прерваны той неприятной личностью? — На вашем меня узнавании и громком восклицании «как»… — Усмехнулся О’Коннелл, магией навостряя карандаш и довольно улыбаясь, ибо сразу несколько проблем решили сами себя по велению случая. Ведь кто ещё может знать библиотеку лучше, чем один из её постоянных обитателей, проведший в ней не одно столетие? Но видела данная личность не только лишь одну библиотеку, ибо жизнь её была крайне насыщенной. Родившийся в семнадцатом веке от союза бастарда одного из Великих английских родов и, по одним данным, не то похищенной и изнасилованной, не то добровольно связавшейся и сбежавшей с неким Сапфиром Гринграсом, испанской волшебницы по имени Лусия Севилья-Рамирес, мало чем прославившимся в хрониках, кроме того, что участвовал в знаменитой магической англо‑испанской войне за Кордовский источник тысяча шестьсот седьмого — тысяча шестьсот тринадцатого годов, был на стороне антиминистерских мятежников в Восстании коалиции Наидревнейших и Наизнатнейших Родов тысяча шестьсот шестнадцатого — тысяча шестьсот семнадцатого годов, после поражения коих был лишён всего недвижимого имущества вместе с львиной долей движимого, что не находилось на сохранении в Гринготтсе или иных банках, и был изгнан навсегда из волшебной Британии с пожизненным табу на возвращение. После многих лет странствий и скитаний, и крайне «беспокойной жизни», — осел в Италии, где пропал с хроник, ведя тихую, крайне скромную, по некоторым данным так и вовсе затворническую и аскетичную жизнь. Чего нельзя было сказать о самом Веласкесе, ибо жизнь его от начала и до конца была крайне далёкой от аскетизма, скромности и всякой умеренности. Родился он в самом конце вышеназванной войны и отца своего лично никогда не видел и не знал. Ответвление рода Веласкес — Рамиресов из Севильи — сильно поредело в том конфликте, по итогам которого последний источник Испании был уничтожен и не достался ни одной из сторон. От чего инфант, названный отцом Уильямом и по настоянию матери не переименованный и не перекрещённый иным именем, остался только в выигрыше, хотя многие в той семье противились тому, чтобы ребёнок назывался «именем захватчика», Уильям Веласкес проходил с ним до гроба и продолжил существовать с ним после похоронной процессии. Второе же имя он получил в честь брата матери, героически воевавшего против англичан и совсем не героически, от волшебной мины, утратившего на той войне здоровье, а заодно и ноги и оба глаза. Благоволение фортуны в смерти и покалечивании большей части представителей мужского пола рода Севилья-Рамирес заключалось для юного Уильяма Стефано в том, что ему, бастарду, в противном случае не светило бы признание, а значит — и наследства, и титула, и доступа к тому образованию, которое он получил. В ранние годы, помимо домашней прислуги, кормилиц, тёток и эльфов, воспитанием его занимался утративший мобильность в силу неразвитости в тот исторический период волшебного протезирования и прочих компенсаторных направлений целительского искусства, и не способный более заниматься своими любимыми делами, помимо ратного, — а именно писать и читать, — Стефано де Кофрадия Севилья‑Рамирес Веласкес, для которого забота о племяннике было главной отдушиной в его нелёгком существовании. Биографы утверждают, что именно воспитание, полученное Уильямом от Стефано, больше и сильнее всего повлияло на формирование его как личности. Тут же следует сказать, что вызволенная из плена Лусия сильно тосковала из‑за разлуки со своим похитителем, была очень замкнута в себе, часто закрывалась в своих покоях и уделяла мало времени юному Уильяму. Видимо, недостаток женского внимания и материнского тепла в годы активного созревания организма, а также множественные жизненные напутствия от дяди в духе: «Бери от жизни всё, до чего можешь дотянуться, пока руки целые, иди к своей цели, пока не сотрутся ноги и смотри на мир каждый миг так, будто в следующий момент ослепнешь.» — сделали из юного Вильяма редкостного бабника и ловеласа, похотливость которого стала притчей во языцех на территории волшебной Испании и Португалии. Любовную и половую жизнь он начал очень рано, и не одной похотью прославился, и был при жизни известен, помимо всего прочего, как заядлый бретёр. И первого человека он тоже убил очень рано, даже по тем суровым и неспокойным временам, и убийство то было связано с первым описанным здесь пороком. Ибо в один из дней, в Севилье, в поместье Веласкес‑Рамиресов, случился памятный бал, посвящённый годовщине окончания войны за Кордовский источник, которую испанская сторона объявила своей победой, а мировая общественность же считала, что если итоги того кровопролития и можно было назвать победой для той или иной стороны, то разве что только пирровой. Двенадцатилетний Уильям встретил на том балу свой первый интерес — девушку, вернее, девочку из французского рода, союзного испанцам и близкородственного Веласкесам, — маркизу Изабеллу де Ферро, и был очарован ею без всякой магии. Она действительно была красива собою и умела привлекать к себе внимание противоположного пола, чем впоследствии во взрослом возрасте активно пользовалась. В тот вечер Уильям улавливал все знаки внимания с чаянием и старанием хорошо натренированной гончей и сам рассыпался в комплиментах и восторгах, что не укрылось от внимания многочисленных кузенов тринадцатилетней Изабеллы, которым не понравилось, что знаки внимания мало того что в принципе оказываются в адрес их дорогой и обожаемой кузины, так ещё и взаимны и исходят от, хоть и признанного, но всё же бастарда. Да к тому же «ненавистного англичанина» с английским же именем. В довольно грубой и резкой форме все эти претензии были заявлены Уильяму прямо в лицо, и он, с присущей ему вспыльчивостью, отреагировал на них крайне бурно. Будто небрежно сокрытые и неумело завуалированные в речах кузенов Изабеллы и упрёки в адрес его матери и принижение тем самым статуса, как его самого, так и всего его рода могли быть проигнорированы! Уильям сразу же ввязался в драку, хоть и был один против четырёх, да ещё и младше и меньше всех из обидчиков. Прежде чем априори неравный бой перешёл в избиение, их разняли и постарались вразумить, но когда эмоции застлали глаза красной пеленой, не так-то просто внимать голосу разума. И поэтому Уильям орал матом и обзывал молодых отпрысков рода де Ферро последними словами, и всё это видели и слышали. А кузены, да и сам Уильям, вставляли промеж угроз и оскорблений требования к сатисфакции, которые были исполнены почти что незамедлительно. Хотя многие протестовали против той дуэли и считали её неприемлемой, неприличной, да и не пристало поощрять детские шалости; раздавались предложения наказать аристократическую молодёжь и развести их по комнатам. Однако старшие мужчины, а самое главное, — главы родов, все сплошь боевые маги-ветераны, имеющее полноту представлений о чести и последствиях оскорбления оной, — определили в тот вечер иначе. Из рода де Ферро против Уильяма стал держать ответ юный баронет по имени Мартин, — четырнадцати лет, подающий надежды, в целом спокойный и уравновешенный юноша, тяготеющий к астрологическим наукам и карточтению, сам вызвался отстоять честь кузины, а значит — рода, и никто из четвёрки кузенов, (да и из всей родни), ему не воспрепятствовал. Дуэль состоялась в саду и должна была быть не смертельной и даже бескровной, но крови суждено было пролиться, и пролилось её много — из разбитой головы Мартина. Ибо Уильям был в тот момент сосредоточением злобы и гнева, а клокочущая в груди ярость, готова была излиться пеной из рта, — он был готов рвать и метать, и если и помнил, то позабыл уроки и наставления по боевой магии, полученные от его дяди, и как только от судьи поступила команда к действию, он не стал творить чар и заклинаний, не возвёл первым делом щиты, как его оппонент, а разом исторг из себя всю злобу, ярость, гнев, обиду и досаду, и вместе с утробным и истошным криком выпустил из себя волну энергии, сбившую Мартина вместе с наколдованным им же волшебным щитом с ног, отбросившую его на пять метров, протащившую по земле ещё два и ударившую баронета из французского рода основанием затылка о бордюр, окаймляющий клумбу, убив того на месте. Поднялся скандал: люди спорили, было ли то убийство законным, ведь обговаривалось и было разрешено применение исключительно нелетальных и некалечащих заклятий, а к трагически умершему Мартину было приложено воздействие такой силы, что могло бы разметать каменную кладку, как ветер солому, хоть оно и не было заклинанием как таковым. Когда же Уильяма спросили, намеревался ли он отнять жизнь Мартина, тот ответил, что убивать его тогда не хотел, хотя был бы рад видеть этого «заносчивого павлина» на том свете, и добавил остроту, мол, дескать: «Для обладателя столь ажурного и грацильного черепа он был чересчур тугодумен и невежественен.» Стоит сказать, что в родном доме Уильяма не слишком любили. И не только за одно его происхождение, но и за всяческие хулиганства и проказы, коим не было числа с самых ранних лет в его исполнении. Если подпалённые гардины, разрисованные волшебные портреты надписями и дорисовками крайне неприличного содержания и свойств, перевёрнутую ночную розу на голову камердинера и открытие на голубятне, во время облёта сов, клеток с любимыми птицами Модеста Толедского — главы сильно сократившегося в численности рода, личности пренеприятной, и которой старшинство в линии наследства не светило бы, если бы не приснопамятный конфликт. То после памятного бала и его драматического завершения юного Уильяма конкретно так невзлюбили. И домочадцы, и члены семьи стали его бойкотировать, а сверстники так и вовсе открыто нападать, и драки с его участием стали случаться гораздо чаще. Его дядя по мере возможности, вернее, немногочисленных способностей незрячего и неходячего инвалида, защищал его от нападок и вступался за него перед родичами, но конец был предрешён, и в те же двенадцать лет Уильям не отчий, но всё же родной ему дом вынужден был покинуть, ибо его принудительно зачислили в Мадридскую Темноборческую Закрытую Странноприимную Школу-Интернат имени Святого Антония, с чем он был категорически не согласен, но оспорить решение не мог, только протестовать против него. Что он и делал; и из дома ушёл с большим скандалом и довольно серьёзными последствиями для целостности интерьера и убранства данного дома, и покинул он его только насильно, ибо на этот раз уроки и наставления, полученные им от Стефано, забыты им не были и пришлись очень к руке, и ветеранам войны за Кордовский источник пришлось очень сильно постараться, прежде чем они смогли обезоружить, обезвредить и всё-таки скрутить Уильяма Стефано при этом не слишком сильно ему повредив. В интернате Уильям тоже не успокоился и непрестанно пытался из него сбежать, несмотря на получаемые раз за разом наказания после поимок и прочих его выходок, в том числе телесные, вовсю и обильно применяемые в то время и в той школе даже к представителям и выходцам из аристократии. Но всё же Уильяму со временем пришлось уняться, отчасти потому, что устраиваемые им скандалы нисколько не впечатляли учителей, тренеров и наставников, а наказания за побеги и всякое буянство не приносили ничего, кроме скуки, ибо, видя, что розги, подвешивание за пальцы и многочасовое стояние на острых шипах не вразумляют отрока, менторы стали просто закрывать его в тёмном карцере на скудном пайке. Раз применять более жёсткие и крайне жестокие по современным стандартам методы они не могли, так что за месяц‑другой, проведённый в таком режиме, он не столько взялся за ум, сколько свыкся с его новым положением. И не сказать, что оно было сильно плохим и во многом впоследствии стало для него даже интересным. В первую очередь, конечно, заинтересовали его занятия, особенно по боевой подготовке, ставшие эдаким продолжением наставлений и уроков его дяди, и что очень пригодилось ему в дальнейшей жизни. Вторым интересным моментом для него стал коллектив, в который он попал. Несмотря на то, что по происхождению своя он был «Creme de la Creme» испанского волшебного общества, а большая часть учеников странноприимного интерната происходила с другой стороны вектора материального достатка и благополучия, по духу ему одноклассники и соучащиеся пришлись гораздо больше, чем-то общество и атмосфера им создаваемая, которая царила в родном доме. И люди к нему тянулись. В первую очередь из-за его привычки жить на широкую ногу и ни в чём себе не отказывать — ни себе, ни друзьям, ибо ему самому отказу в потребных вещах не было сызмальства. Из дома ему присылали изрядную сумму денег, которую он очень быстро просаживал в карты, в кабаках, в которых его стали отпускать, как его поведение стало более‑менее соответствовать норме, и в борделях, и в прочих заведениях, совмещающих одно или сразу несколько из этих занятий и мест досуга. Сумму-то ему присылали изрядную, но он очень быстро пристрастился к изрядному же кутежу, который не прекращался все годы его обучения, со временем становясь только интенсивнее, и часто замещая оное. Сумма ему присылаемая была изрядной, но всё-таки ограниченной, и родня категорически отказывалась её повышать, несмотря на все соответствующие просьбы в письмах. Что влекло за собой всяческие курьёзы и даже стало причиной второй в жизни Уильяма Стефано Веласкеса дуэли. Очередной раз проигравшись в карты, да вдобавок проштрафившись, ибо играл он уже не на свои деньги, а в долг, который взял у друга, и который тоже проиграл свою ставку и не был способен помочь и выручить его. А взять отсрочку по выплате всего-то на неделю, когда должен был стать активен следующий чек в банке, победитель той злополучной партии ему не дал и, более того, назвал его обманщиком, мошенником и жуликом. Это было достаточным основанием тогда, чтобы быть вызванным на дуэль. Но Уильям, несмотря на всю свою горячность, темперамент и крутой нрав, памятуя, каким боком ему вышло предыдущее смертоубийство, попытался умиротворить тоже весьма горячекровного визави, который сам мог с ним поспорить и даже не уступить темпераментом, дав ему слово чести, что долг будет возвращён в полном объёме — сто девяти испанских галлеонов. Однако последовал ответ, предрешивший исход жизни одного из молодых картёжников. Юный дворянин по имени Алехандро Мария Мигель Гонзалес заявил: «Слову того, кто не может платить по долгам — верить нельзя, а «южанам» так и вовсе его давать не стоит, ибо из их глоток раздаётся, что ни слово, то собачий лай или молящий скулёж.» Встретились они утром за городом, у реки, и прошла эта дуэль иначе, чем предыдущая. Смертельные заклинания предусматривались, и правила были другие. Происходила она как обмен ударами поражающих заклинаний по выставленным заранее волшебным щитам оппонента. Первого атакующего определяли по жребию — тянули наиболее короткую соломку, и свою Уильям, как вытянул, так и выкинул, ибо ему было всё равно, бить ли первым или вторым. И состоялся обмен ударами. Один, второй, третий — щиты дуэлянтов выдерживали, пока на шестой удар щит Алехандро не выдержал напора огненной струи и сдался. Как только это случилось, Уильям прекратил заклинание и спросил того, берёт ли он свои слова назад. Алехандро не взял, и по правилам настал его черёд бить. И, собравшись со всеми силами, он ударил, но защита Уильяма осталась непоколебима. Тогда наступил седьмой удар, а защищающийся, по правилам, не мог наколдовать новый щит или увернуться от удара, иначе он был бы сразу признан проигравшим и навлёк на себя страшный позор. Веласкес спросил: «Берёте ли вы свои слова назад, сеньор?» — И Алехандро ответил отказом. И тогда Уильям выстрелил, но в последний момент намеренно отвёл палочку в сторону, и смертельно опасное заклинание разметало в щепки молодое апельсиновое деревцо, растущее неподалёку. Алехандро Мария Мигель Гонсалес побелел ликом, обильно изливаясь ледяным потом на июльской жаре. Был его черёд бить, но он никак не мог успокоить трясущиеся руки, усмирить выбивающую дроби зубную дрожь и подчинить себе онемевшие губы, чтобы произнести заклинание. И потому его последняя атака вышла совсем не убедительной и не причинила никакого урона ни защите Уильяма, ни ему самому. И тогда он в последний раз спросил, возьмёт ли он свои слова назад. И после долгой паузы, когда всем собравшимся показалось, что весь мир разом затих, как покойник, и получив слабое, едва слышное и неуверенное «Нет…» отсутствующим голосом в ответ, сотворил рассекающее заклинание и снёс Алехандро Мария Мигелю Гонсалесу голову. «Бом… Бом… Бом…» — Троекратно пробасил где-то в отдалении за толщей стен девятичасовой колокол, ознаменовавший время отбоя. Эдвард осмотрелся по сторонам и поразился: было уже темно, через слуховое окно в форме клевера на светоотражающий диск больше не падал солнечный свет, а помещение освещалось волшебными светильниками, изливающими тёплый оранжевый свет. Он пропустил обед, ужин, полдник, но при этом не испытывал чувства голода. Зато чувства непонимания в нём было — хоть отбавляй. Прежде всего, он не понимал, как так незаметно пролетело время. Ему случалось пропускать часы похожим образом — за чтением, или там спортивной игрой, или физическими упражнениями, но так, чтобы половина дня улетела как шар в лунку с первой подачи, с ним ещё не было. На столе лежали десять исписанных листов, хотя Эд не мог вспомнить, как он что-то записывал. Веласкес всё продолжал говорить что-то, совершенно в отрыве от внимания слушателя, определённо имея нереализованную потребность в общении, но О’Коннеллу с некоторой неловкостью пришлось перебить его связный и ладный непрерывный словесный поток. — Прошу прощения, мне очень жаль вас перебивать, но, боюсь, что подошло время, — постучал ногтем Эдвард по крышке циферблата на запястье, — вынужден начать собираться и отправляться спать, пока меня отсюда силой не вытянули. — Ох, да, конечно! — Замялась живая книга, и голос её зазвучал не то разочарованно, не то расстроенно. — Надеюсь, что я не сильно утомил вас своей болтовнёй? — Утомили? — Переспросил Эдвард, усмехнувшись. — Да я вас слушал с таким интересом, что пропустил обед, полдник и ужин — так я вас заслушался. — Санта Мария! — Эмоционально воскликнул Веласкес. — Будь я проклят и быть мне растопкой в камине за это! — Да ничего страшного, — отмахнулся на это Эд. — Завтра за завтраком наверстаю, — отвечал он, ухмыляясь, складывая вместе исписанные листы и убирая их в потёртую плотную папку из толстой коричневой бумаги. — Пища для ума — вот главное, что я получил, — стукнул он себя двумя пальцами по виску. — Ох, право слово, вы мне льстите. — Хмыкнула бумажная голова. — Хотя подхалимажа в ваших словах я не чую, — мне действительно не стоило превращать наш разговор в рассказ о себе. Эд на это смолчал, улыбнулся и подумал: «Стоило-стоило, ещё как стоило! Это же как художественная литература, историческая справка, биографический экскурс и взгляд в прошлое на триста лет назад — в золотую жилу попал!» Тут двери тайного отдела библиотеки распахнулись, и за ними появилась усталая, предсонная, со слипающимися глазами мадам Пинс. Она в точности повторила недавний жест Эдварда, за одним исключением — что на запястье её не было часов, — и мотнула головой в сторону выхода. — Ага, ага, уже собираюсь, — ответил Эд на немое приказное напоминание. — Приветствую вас, о несравненная в своей очаровательности и обворожительности мадам! — Склонила книжка голову в импровизированном поклоне. — Привет-привет. — Бесцветным голосом и крайне буднично поздоровалась в ответ на комплементарное приветствие библиотекарша, слегка приподняв правую руку в приветственном жесте. Убрав написанное и письменные принадлежности обратно в ящик и задвинув его, Эд молвил: — Ну что ж, до завтра. Обязательно продолжим беседу. — Всенепременно. Только напоминаю, что это больше зависит от вас, чем от меня, — пошевелил бумажными усами Веласкес, усмехаясь. — А за мной не заржавеет, — усмехнулся О’Коннелл и потянулся к книге. Та добровольно и без всяких возражений закрылась и была возвращена им на полку. На выходе из Тайного отдела, когда Эдвард забирал палочку и жетон, Мадам Пинс обратилась к нему: — Я так полагаю, вы планируете частенько так засиживаться? — Айи… — Только и мог подтвердить Эд вздыхая. — Только вот всё-таки прерываться на еду было бы очень желательно. Постараюсь почаще напоминать себе об этом. — Вот-вот, — устало ухмыльнулась библиотекарь и сообщила: — Это большой секрет, и лучше вам об этом не распространяться, но в промежутке между второй и третьей полкой у правой стены стоит тумбочка с перманентно наложенными на неё чарами невидимости. Там чайный сервиз, и время от времени домовиками обновляются закуски. Это сделали, когда я ещё училась, — специально для таких вот «засидников». — И что, комиссия за всё это время не прознала об этом? — Поинтересовался Эд, зная, что такие хранилища знаний всегда находятся под довольно тщательным контролем Министерства. — Да думаю, что знают-то они о нём давно, просто закрывают глаза, — пожала плечами Пинс, — только книги отдельно, а чай отдельно, иначе влетит. И если что, чтобы тумбочка открылась, постучи по её крышке в темпе: три коротких, четыре длинных, один короткий. — Сп-а-а-с-и-и-б-о-о, — зевая, протягивая гласные и потягиваясь на ходу, поблагодарил её Эд. — Да не за что, — последовало в ответ.