Дом ненужных людей

Я настолько удачно упал в обморок, что пропустил накатившую волной панику, приезд скорой и полиции. Удар по почкам дал о себе знать, но глобально я не пострадал. Хорошо, что в зале на момент нападения по удивительной случайности не было посетителей. Одна компания рассчиталась за пять минут до происшествия, а две подружки, коротавшие вечер за бутылкой вина и сырной нарезкой, вышли в этот момент в туалет. Иван все же выстрелил и попал в Данилу. Пуля прошла навылет сквозь мягкие ткани плеча, чудом не зацепив крупный сосуд и кость. Когда скорая его увезла, за нас взялись полицейские и трепали часа три, выясняя все детали и подробности. Хорошо, что тогда, когда Иван залил всю квартиру кровью, он оставил записку. На ней остались отпечатки пальцев, и одно дело присовокупят к другому. Теперь Вересову не отвертеться. После того, как все разъехались, я закрыл заведение, отпоил успокоительным наших дам, а сам собрал всех мужиков нашего дома на кухне и под водку домашнюю рассказал, кто такие Данила и Иван. Присутствующие здесь - мои близкие люди, скрывать от них информацию было глупо и неумно. Среди мужиков затесалась Авдотья Петровна, но никто даже и не пикнул по этому поводу. Её все, кроме философа, воспринимали как боевого товарища, маму и дух дома в одном лице. Никто меня не жалел. Удивлялись, восхищались, сочувствовали, поддерживали, сопереживали, но не было отвращения или осуждения. Это так меня восхитило, что в душе родилось чувство, что мне теперь ничто не страшно и я всё-всё в жизни преодолею. Лишь выговорившись, я понял, как на самом деле на меня давило умалчивание. Бабка Авдотья прижала меня к своей монументальной груди и гладила по волосам, когда я, уже пьяненький и разнюнившийся, рассказывал, как оказался в космосе. От неё упоительно пахло пирогами и лавандой. – Хороший ты мужик, Мир, только глупый. Но это потому что молодой ещё. – Мужик, правда? Вы меня не осуждаете? Не считаете… – ругательное слово в отношении таких как я произнести при даме я так и не смог. – Да за что ж? – Ну я вот… – Ой, да кому какая разница, с кем ты там спишь, если сердце у тебя любящее и ты сам по себе настоящий, а не дерьмо какое? На этих словах я совершенно расклеился, вцепился в Авдотью Петровну руками и разрыдался в голос. Никогда я так не плакал. Ну может быть в детстве, а вот в осознанном возрасте – нет. Как я оказался в своей постели, я уже и не вспомнил. Утром, потянувшись сладко, я наткнулся на подушку, что пахла Данилой, и с удовольствием втянул запах. Пахло счастьем, беззаботностью, наивностью, первой любовью. Первой и, выходит, единственной. Потому что после него я так никого и не любил. А потом воспоминания о вчерашнем дне накатили на меня девятым валом, и я, вскочив, забегал. Дела ждут, Данилу надо в больнице навестить, так же как и "павших" после наших вчерашних посиделок. На удивление, от волшебной огненной воды голова не болела. Лишь жажда мучила. Обежав всех и раздав шипучки Антипохмелина, я поехал к Даниле в больницу. Операция прошла успешно, и утром его перевели из реанимации в обычную палату. Я нашёл его лечащего врача и попытался денег ему впихнуть, но тот открещивался, говоря, что с ним сполна рассчитались. Врач сказал, что посещения уже разрешены, и привёл меня к палате. Я помялся немного, но все же зашёл. Он всё-таки из-за меня пострадал. Данила, бледный и какой-то обескровленный, лежал на спине и смотрел в потолок. Но, когда увидел меня, обрадовался так, что мне даже стало неудобно. – Привет! – Привет, – хрипло ответил он. – Дань, я узнать, что тебе привезти и дать позвонить родным. Ты номер помнишь, или мне в твоём телефоне поискать? – я кивнул на тумбочку, где лежал смартфон. – А некому мне звонить, Мир. У мамы новый мужик, и она вся в любви, а отца убили два года назад. Единственный человек, которому я бы хотел позвонить, стоит передо мной. Я опешил. Да быть такого не может. Красивый, богатый и никому не нужный. Бред. – Ну, может, твоей пассии? – Регине-то? Ой, не смеши меня. Она спит со мной, потому что я при деньгах и власти. И чем дольше меня нет, тем ей лучше. К тому же, вчера попросил её вещи собрать и из квартиры выехать. Помолчав, я попытался поблагодарить его за то, что он вчера фактически спас меня от Ивана, но благодарность Данила отверг. – Мир, я в своё время не сказал тебе этого, считал ванильной чушью, но сейчас скажу. Я тебя люблю. И делал то, что сделал бы любой нормальный мужчина. Защитил самое дорогое, что у него есть в жизни. За это не благодарят. Как ты не благодаришь своё сердце, что оно бьётся. – Благодарю, – Ден с удивлением посмотрел на меня. – Дань, я выжил чудом после рождения. У меня редкий синдром Ваарденбурга. Именно поэтому такие синие глаза. При синдроме страдает пигментация кожи, иногда кости черепа, иногда сердце. У меня были проблемы с сердцем. Я мог в любой момент умереть. Оно бы просто остановилось, и всё. Дефект развития мышцы. До восемнадцати делать операцию мне было нельзя. Я жил под фатумом. Каждый день – как последний. И я благодарил своё сердце, что оно бьётся и дарит мне этот день. И следующий. И ещё один. Именно поэтому я тогда после твоих слов ничего с собой не сделал. Я слишком ценил жизнь. Мы помолчали, переваривая сказанное. Я понимал, что нравлюсь Даниле, но вот его слова о любви не обрадовали меня, а испугали. Но долго рефлексировать я не стал, подумав, что само как-то решится. А потом навалились дела, и я выбросил тревожный разговор из головы. Завезти вещи Дену послал Сашку. Вернулся Сашка не один, а с парнем лет двадцати двух. Помощник Дани. То ли референт, то ли секретарь. Мы поселили его у себя в отеле и поставили на довольствие. И мне проще, и Данила не дёргается, что его сотрудник некормленный. Я вообще этого референта Сашке поручил, сбросив с себя лишнюю докуку. После нападения Ивана, вечерней пьяной истерики-признания, а потом слов Данилы, что-то вскрылось во мне. Будто уродливый нарост-шрам срезали, а под ним оказалась розовая, тонкая, чувствительная кожа. Но кожа, а не рана. Нарост тянул и мешал движению. А после его удаления двигаться стало легко. Я вдруг понял, что хочу увидеть Данилу. Может потому, что я лежал у себя в кровати и подушка пахла морем и солнечным ветром. Может потому, что вспоминал, как отчаянно он целовал меня у двери. Будто кричал мне в рот «не уходи, будь со мной, смотри на меня». И я поехал к нему вновь. И вновь. И вновь. Мне было и страшно, и радостно смотреть, как загораются его глаза, когда я вхожу в его палату. Как бережно он держит меня за руку. Как пытается ухаживать, даже валяясь на больничной койке. Он целовал мне пальцы, смотрел так, что тряслись колени, а каждое утро меня ждал букет цветов под дверью. А ещё мы разговаривали. О его прошлом и его настоящем. Он как-то сказал мне, что он тоже ненужный человек. И что я единственный, кому он был когда-либо по-настоящему нужен. Я так расслабился в эти дни, так потерялся в чувствах, что совершенно забыл о том, что где-то сидит Иван и по нему открыто дело. Следователи пока меня не беспокоили, и я пустил этот вопрос на самотёк. И, как оказалось, зря. Ко мне заявился Вересов-старший и поставил ультиматум. Либо я забираю заявление и Ивана отпускают, либо могу прощаться со своим бизнесом. Он меня уничтожит. Вересов-старший смотрел на меня с такой лютой ненавистью, что у меня немели руки. И я совершенно отчётливо понял, что да, действительно уничтожит. Когда он ушёл, я почти час сидел в кабинете в ступоре. Я знал, как приготовить стейк прожарки рар, как утешить Веру Ильинишну, как рассчитать смету. Но я совершенно не знал, как защитить себя от сильных мира сего. У меня не было ни связей, ни денег, никого вообще. В тот день я к Даниле не поехал. Я было дёрнулся собрать всех наших на совет, но подумал, что лишь испугаю. Ну какие из философа, химика, троих молодых людей и бабок "решалы"? Я сидел в кабинете уперев лицо в ладони и понимал, что я пойду и заберу заявление. Но самое страшное, что это не гарантировало мне того, что меня не тронут. Наплевать на меня. Я боялся, что вне зависимости от обстоятельств тронут моих подопечных и наше детище. Мы все вместе создавали этот ноев ковчег, что нёс нас сквозь бурю и дождь. Каждый гвоздик, каждая доска были выпестованы, вылюблены, вытесаны. И тут приходит какой-то урод и просто одним движением это уничтожает. Потому что может. Хлопнула дверь. – Мир? Передо мной стоял бледный, какой-то серый Данила. Господи, а он-то чего припёрся? Ему сейчас вообще лучше не двигаться. А, чёрт! На футболке, обтягивающей мощные плечи, проступило красное пятно. – Садись, Дань. У тебя вон рана открылась. Ты зачем из больницы сбежал? – Ты не приехал. Я понял, что что-то случилось. – Вересов со мной случился. – Его выпустили? – Нет. Папаша его приходил. Требует забрать заявление. Иначе кирдык нашему Дому Ненужных Людей. И нам всем тогда кирдык. Бабки точно не переживут. Да и дедки с детками тоже. У нас ничего нет кроме этого. Мы вложились в ноль. – Я решу это. Я поднял на Данилу глаза. Он сказал это так просто, но так неотвратимо, что во мне взметнулась безумным пламенем надежда. – А ты вообще кто, Дань? – мы обсуждали семью, прошлое, но как-то не обсудили работу Данилы. Про мою он всё выспрашивал, ему было интересно, как группа пенсионеров и пацан слепили живой бизнес. А про него я как-то не поинтересовался, а сам он не говорил. – Я начальник службы безопасности областной администрации. Но и в других кругах у меня «должность» есть. Тебе лучше не заморачиваться, но этого достаточно, чтобы Вересова на кол посадить и собственные яйца в рот засунуть. – А как ты у меня в гостинице оказался? – "Крышевать" тебя хотел. Ты ж пока ни под кем не ходишь. За развитием твоего бизнеса с интересом наблюдали, а потом я принял решение, что это выгодно. Я же не знал, что это ты. Ещё ржал про себя, что владельца как нашего химика зовут. Ну да, точно, я же бизнес на Виктора Павловича зарегистрировал. – Как же я устал от сильных мира сего, Дань. Если бы ты знал. Я всю свою жизнь тяжело учусь и тяжело работаю. И каждый раз мою жизнь пытаются разрушить просто потому, что могут. – Я не буду разрушать твою жизнь. Опять. Мне хватило впечатлений от первого раза. Я умею делать выводы. – А что вообще было, когда я уехал? Ну, с тобой? – Прозрение, Мир. И смотреть на мир оказалось больно. Когда у тебя в семнадцать лет открываются глаза, то из них от правды льются слёзы. Ладно, не до эмоций сейчас и не до признаний. Мне нужны данные на этих утырков. Фамилии, отчества, имена, род деятельности. Остальное раскопают мои люди. У тебя фото с этим Ваней есть? – Можно в соцсети поискать его фото. Как и папаши. Они на сайте ресторана есть, кажется. – Ищи. Я пока несколько звонков сделаю. И, Мир, можно мне еды нормальной? В больнице такая блевота. А всю твою еду врач заворачивал и не давал есть. – Я распоряжусь, – я набрал Витю и заказал с кухни чай, бульон, гренки, отварное мясо. И начал скринить фото Вересовых. К вечеру вопрос был решён. Ивана будут судить по закону, а вот папаша его теперь будет заниматься не мной, а своим здоровьем. Вернее тем, что от него осталось. У Данилы «коллега», Никита Суринов, суровым парнем оказался. И наказал Вересова с процентами.* Данила в больницу больше не вернулся. Сказал, что там кормят плохо. Раз в день к нему приезжала медсестра, делала перевязки и колола антибиотик. Вяземцев как-то незаметно оккупировал мой кабинет, мою постель и мою жизнь. В быту повзрослевший Даня оказался вполне комфортным. Затрахал меня, правда, страшно, особенно когда рана зажила, но я всегда мог от него сбежать на кухню или затеряться на территории усадьбы. Тем более, что я на радостях, что легко отделался и от Вересовых, и от "крыши", выделил-таки денег на строительство бани. А ещё я влюбился. Опять. В того же человека. Конечно, я не летал, как в школе, не замирал робко от прикосновений, не краснел от слов и не сходил с ума от силы чувств. Эта любовь не была старой. Она была новой. Зрелой, выдержанной, прочувствованной и осознанной. Выстраданной. Но я не рефлексировал, потому что понял, что, когда ты закрываешься от мира, ты и от себя закрываешься тоже. А врать самому себе – самое последнее дело.