Несколько ненужных встреч

      Первой мыслью было «вот чёрт». Хотя, никто из них не мог уверенно сказать, какой она была по счёту — в голове их проносилосилось великое множество.       Германия отскочил, как ошпареный кипятком, будто начинателем поцелуя был не он, а Россия, и стал нервно оглядываться по сторонам. Он хотел сбежать, уйти от позора, который только что сам на себя навлёк, избавиться от горящих, алых не только от уличной прохлады, щёк. В мыслях он уже нёсся прочь по парижским улицами с гремящими звуками фейерверков и весёлыми голосами на фоне, но на деле же он завис на месте, стараясь смотреть куда угодно, только не на русского. Изнутри рвались оправдания всевозможные и глупые — «Хорошая шутка, ja?», «Weißt du, я проспорил Франции, и получилось это, так что bitte позволь мне убраться отсюда как можно дальше, я не могу смотреть в твои глаза, не хочу видеть в них осуждение, я этого не выдержу простипростипростипрости. Verzeih mir bitte!» — а вырываться удавалось только неопределённым звукам.       Германия пересилил себя и взглянул на Россию, не менее (если не более) шокированного, чем он. Правда, русский молчал. Его брови то плавно взлетали вверх, то хмуро соединялись над переносицей. Казалось, он молча что-то решал, немец буквально мог видеть по его лицу, как он напряженно размышляет.       — Что это было? — Россия попытался придать себе хладнокровный вид и задать вопрос более спокойным тоном. Получилось скорее истерично, отчего русский почувствовал себя девочкой-девственницей из мыльной оперы.       — Я… — он засеменил назад, пытаясь не путаться в собственных ногах и уже видя светлую улицу боковым зрением, — я…       — Verzeih mir! Извини, я… — он приготовился бежать. — Прости, Россия…       И скрылся их виду, исчезнув за стеной.       ***       Глаза застилали накатившие слёзы, а ком в горле не позволял нормально дышать. Германия осознавал что побег — слабость, глупость, которую не мог себе позволить такой человек, как он. Немец был сильным и независимым государством с огромной историей, в меру уважаемым, в меру авторитетным. И именно сейчас он сидел на скамейке посреди французской столицы и пытался не обливаться слезами из-за… из-за чего?       Он рухнул лицом на ладони.       «Mein Gott…Что бы сказал отец?»       Он промолчал бы. Или отвесил хлёсткую пощёчину, а промолчал уже после. При любом развитии событий разочарованный взгляд и убивающая спокойствие тишина стали бы худшим наказанием. Третий Рейх никогда не был слишком хорошим родителем. А ещё не поощрял муток с русскими, да и впринцепе долго не прожил — два этих факта определённо не были связаны друг с другом.       Использовать сочетание «к счастью», говоря о смерти близких — верх отсутствия морали, но, признаться честно, его отец был связан с ней не более, чем любой дорожный камень, поэтому и младшему немцу тоже иногда — можно. Он рад, что Рейх не наблюдает за происходящим в реальной жизни: перед покойником было стыдно, а перед живым Германия просто провалился бы под землю.       Немец бездумно тёр глаза холодной ладонью, размазывая слёзы по лицу. В груди было очень больно, и боль эта — тягучая, заставляла сердце биться в нервном ритме и колючими иголками стягивала горло и лёгкие. Германия дёргал верхние пуговицы рубашки, желая перестать задыхаться и всхлипывать. Мимо прошли люди и большинство из них обратили на него внимание, отчего пришлось спешно отворачиваться и пытаться прикрыться руками. Он чувствовал себя голым и совершенно разбитым под их косыми взглядами. Стыд захлестнул лицо румянцем — Германии претила мыль о том, что кто-то видел его в таком плачевном состоянии. Рядом прыснули от смеха, и из горла немца вылетел приглушённый вой — отчаянный и горький, раскрывающий всю его хрупкую внутреннюю составляющую, которая сейчас билась в агонии и сгорала от неловкости в новогоднюю ночь посреди незнакомой иностранной улицы.       «Россия ненавидит меня…»       Он прикусил ладонь, чтобы не позволить никому услышать свои рыдания.       ***       Дни после того, как Германия в то же утро вернулся в родной Берлин, были кошмарными. Немец занимал себя работой до звона в голове и темноты перед глазами, ложился спать уставшим и таким же просыпался. В спутанных мыслях мелькала политика: строки из документов, мировые интриги, новостные ленты. Его сутки начинались рано утром с тяжело разлеплённых век и заканчивались едва тяжёлая голова касалась подушки. Во всем этом бесконечном круговороте не находилось места для мыслей о России. Разумеется, они постоянно были где-то рядом, но Германия старался от них избавляться, что с его графиком получалось вполне успешно.       — От личной жизни в работе прячешься, м? — спросил Италия, дернув бровями.       — С чего ты это взял?       Итальянец прикрыл рот обратной стороной ладони, тихо хихикая.       — Да так, — он принялся выводить пальцем узоры на поверхности стола, — выглядишь так, будто тебе недавно разбили сердце.       Германия раздражённо фыркнул, отгоняя колючие воспоминания, и опрокинул в себя остатки крепкого кофе.       — Я выгляжу как обычно, — опровергнул все его мысли немец. — Не надумывай — плохо закончится.       В последних словах оказалась неприкрытая угроза, но Италия, казалось, её не заметил.       — Ты уверен что выглядишь «как обычно»? — передразнил он.       — Уверен, — буркнул Германия.       — Точно?       — Да, Италия, — он бросил на друга злобный взгляд, который на самом деле был наполнен просьбой остановиться. В сознании снова всплыли мгновения новогодней ночи. Итальянец не унимался.       — А что насчёт целостности твоего сердца?       — Оно в полном порядке, не задавай глупых вопросов, — вслух не прозвучало «пожалуйста».       — Germania… — с разочарованным вздохом выкрикнул Италия, чья ладонь мягко приземлилось поверх крепко сжатой в кулак руки немца. — Я вижу. Что-то определённо не так.       Германия хотел высказать уже бесполезные отрицания, но поднятый прямо перед его лицом в предостерегающем жесте палец не позволил этого сделать.       — Расскажи, — прозвучало с нажимом, — ты можешь мне доверять.       От этих слов внутри Германии пошла трещина и по жжению в глазах он почувствовал, что вот-вот заплачет. Италия выглядел очень дружелюбно — с лёгкой улыбкой, мягким взглядом и располагающей позой — слишком светло, слишком он был солнечным. Не тем, кто должен был знать о внутренних проблемах немца. Германия всегда показывал себя перед ним смелым, уверенным в своих мыслях и словах, готовым подставить крепкое плечо под его слёзы — весь этот образ никак не вязался с влюбленностью. Он отчаянно не хотел лить слёзы в его острые и хрупкие плечи, не хотел меняться местами и гореть от позора, снова показывая кому-то свои слабости.       — Насколько я помню ты пришёл не для допроса, — он хотел ударить себя за то что произнёс следующим. — Если продолжишь попытки стать моим психологом, я попрошу тебя убраться из моего дома.       Италия потерял весь свой настрой, и выражение, застывшее на его лице, можно было описать, как ошеломленное.       — Что? — прошептали его губы. — Ты прогоняешь меня?       — Нет, — Германия непроизвольно дёрнул головой, — пока нет. Ты слышал условие.       Италия с дрожью выдохнул, а после слишком громко вдохнул и сцепил пальцы в плотный замок. Сердце немца пропустило удар, когда он понял, насколько напряжённо и неловко тот себя чувствует. Ещё несколько минут они просидели не глядя друг на друга.       ***       Россия, ты был прав.       С ним на самом деле что-то происходит