Вереск цветет

(отбечено) Оказалось, что обладание тайным могуществом в виде дневника, волшебного колечка и самого настоящего василиска не несет внешних признаков успеха. А их иметь хотелось. Очень хотелось. Для всех Джинни Уизли оставалась просто первокурсницей Гриффиндора и Уизли номер семь. Это было обидно. Ей хотелось быть как эта зазнайка из Равенкло, которая вечно ошивается около Гарри Поттера. Она такая красивая, к тому же первая ученица. Все прям стелются перед ней. Тоже мне, королева говна и пыли! И эта полоумная… туда же! Ну почему они пользуются его вниманием, а она, наследница Слизерина, нет? Да и тайное обладание василиском тоже оказалось не таким увлекательным занятием, как казалось раньше. Чудовище Слизерина оказалось старым, ворчливым и по большому счету ни на что не способным. То он больной, то усталый, то голодный… Достал! Она даже предлагала скормить ему кого-нибудь из факультета, но он только странно посмотрел на нее и сказал, что школьники плохо перевариваются и вредны для его желудка! Вы подумайте, монстр с несварением. Смех, да и только! Вот если б можно было… Джинни зажмурилась. Пройтись по коридорам Хогвартса с этим старым змеем на поводке… Тут бы они все запели по-другому! Да и с колечком тоже оказалось не все так просто. Даже убивать лучше в компании. С кошкой получилось нормально, но все-таки серую было жалко, да и страшно, если честно. А петухи? Если кто-то думает, что сворачивать головы бестолковым птицам - приятное занятие, то он никогда этим не занимался. А уж заниматься настенной живописью, вернее, оставлять угрожающие надписи на стенах, интересно было только поначалу. Так получилось, что поговорить по-настоящему она может только с этим старым чудовищем, и Джинни использовала каждую возможность, чтобы сделать это. Престарелый змей вроде бы слушался, но каждый раз снова начинал свою песню: я старый, я больной, я жить хочу… Да какая у него жизнь? Все бы так и продолжалось, если бы не день влюбленных, проклятый день 14 февраля. И как ей могло показаться, что послать музыкальную валентинку этому очкарику - хорошая идея? Особенно ее покоробило замечание этой Бегшот, что данный шедевр надо бы записать, чтобы знать, как не надо писать стихи! Если бы Гермиона знала, к чему приведет ее недоброе замечание! Гнев и ненависть черной змеей поселись в душе «наследницы Слизерина», и до трагической развязки оставались считанные дни. **** Старик Филч поправился. И миссис Норрис была с ним, но, странное дело, животинка наотрез отказывалась покидать каморку завхоза. Смотрела жалостливыми глазами, мяукала, но упрямо стояла на своем. Да Филч и не настаивал, понимал, что это не простое упрямство. Да Бог с ней, пусть сидит дома, главное, что жива и здорова! Хотелось поговорить с мальчиком, но как-то не представлялось возможным. Не то, чтобы Гарри избегал его, просто больше старался не приближаться. Старик понимал и не настаивал, но все-таки где-то там, в заскорузлой душе, жила надежда, что придет время, и мальчик простит его. Знал бы он, что мальчик и не думал обижаться на него, просто решил для себя, что общение с ним может быть опасным для завхоза, вот и не подходил больше к старику. **** Гермиона Бегшот не была склонна к излишней подозрительности, если, конечно, дело не касалось Гарри. Но в последнее время ей стало казаться, что она постоянно ощущает чей-то недобрый взгляд в спину. Злоба была направлена именно на нее, и это было странно. Ну кто она? Просто ученица, не последняя, конечно, но разве это может вызвать чью-то столь жгучую ненависть? Она не стала говорить о своих подозрениях, у ее друзей и так была несладкая жизнь. Вся школа считала их черными колдунами, наследниками Слизерина и еще черт знает кем, а тут еще она со своими подозрениями… Да еще Луна подлила масло в огонь, посоветовав ей не ходить одной. Герми только кивнула: спрашивать Луну, как она знала, было совершенно бесполезно. Она или промолчит, или скажет еще более туманную и непонятную фразу. В тот день они задержались в библиотеке. Гермиона первая собралась и стояла у входа, поджидая двоих шалопаев, которые переговаривались и хихикали. Последним, что она увидела, было лицо рыжей девчонки, которая подбежала к ней и ткнула ей в лоб чем-то холодным. Это лицо, освещенное злобным торжеством, навсегда врезалось ей в память. Но сказать что-нибудь или даже отклониться не получилось. Тошнотворная тьма заполнила ее по самую макушку. Она так осталась стоять статуей в полуосвещенном коридоре. Все дальнейшее происходило уже без ее участия.