Во тьме ночной

      Такемичи пролежал в больнице два дня. За эти дни его навещала только Юзуха. На вопрос: «Что случилось с Хаккаем?», она каждый раз пыталась отвертеться от него, отвечая: «У него собрание в банде» или «Он тусуется с друзьями». Такемичи конечно же мог обидеться на младшего, но зачем? У Хаккая своя личная жизнь, которой стоит заняться, у него есть друзья с которыми он поддерживает тесную связь. Такемичи не хватит пальцев на руках, чтобы сосчитать сколько раз Хаккай рассказывал уйму историй с их потасовок, где выделялись командиры «Свастонов». В эти моменты, старший не мог заставить себя прервать местами не понятный рассказ с множеством жестикулированием, яркими описаниями того, как одному обидчику сломали руку, а то и ногу. Старший всегда был слаб по отношению к Юзухи и Хакаю. А те звездочки в темных глазах, совсем умиляли и покоряли его сердце.       Так что, Такемичи совсем не огорчен, а наоборот рад, что Хаккая окружают такие верные друзья. И он бы очень хотел встретиться с неким «Такан-чик», сумевшего покорить Хаккая и стать в его детских глазах объектом восхищения и фигурой с которой стоит брать пример. Хаккай ему этого не говорил, но те искры плескавшиеся в милых очах его прелестного младшего брата, говорили всё за него.       Ведь, когда-то он так же смотрел на Шибу старшего.       Такемичи точно может сказать, что чувствует Хаккай лишь посмотрев на гордую спину своего «Такан-чика». Младшие во всём похожи на старших — этот урок Такемичи усвоил в свои десять лет. — Такемичи? Эй, ты меня слушаешь? — помахала ладонью напротив голубых глаз Юзуха, зовя улыбающегося брата. — Ты опять витаешь в облаках? — Не «опять», а снова, — Такемичи сконцентрировал свое внимание на обидевшейся сестре. — Иди сюда, — юноша раскрыл руки для объятий, которые девушка приняла со скромной улыбкой, забыв насовсем крохотную обиду на брата.       Дурочка, как вообще можно обижаться на этого болвана.       Поглаживая спину брата, она невольно прикрыла глаза, отдаваясь нахлынувшим воспоминаниям       Как же… — Тепло, словно мне опять семь лет и ты утешаешь меня после того как я разбила твою кружку, которую подарила мама, — она уткнулась в вздымавшуюся грудь прикрыв глаза. — Ты тогда порезался, убирая осколки, а я разрыдалась ещё сильнее, — брат погладил её по спине, положив подбородок на макушку и втягивая ноздрями запах лавандового шампуня со шелковистых волос. — Не понимаю, почему тебя это так расстроило. Подумаешь кружка разбилась, — девушка подняла свои нахмуренные глаза на задумчивое лицо брата. — Балда, её ведь тебе мама подарила. — И? — Юзуха удивилась безразличному тону старшего. — «И?» — переспросила она, — тебе всё равно? — И кто тут из нас двоих «балда»? — засмеялся Такемичи. Убирая персикового цвета волосы со лба, он поцеловал сестру в толстый лобик, которого она стесняется и прикрывает чёлкой. — Я бы сильно расстроился оттого, что ты поранилась, милая. Это бы значило, что я совсем плохой старший брат, который не сумел уследить за своими младшими. И ты мне говоришь, что я должен расстроиться из-за какой-то разбитой кружки, которую мне подарила мать? Дум-дум ты, Юзуха, — тыкнув её на место поцелуя, фыркнул со смеху Такемичи. — Хэй! — засмущавшись она встала с постели и вернулась на своё место. — Мне пора, — отвернувшись от улыбающегося брата, Юзуха взяла свою сумочку и с нескрываемым недовольством потопала к двери. Вдогонку ей послышался не сдержанный смех. — Дурак ты, Такемичи! — сказала она и закрыла с хлопком дверь. — И я тебя люблю! — вытерев слезу с глаза, Такемичи уже смотрел на пустое место с умиротворенной улыбкой.

***

      В день выписки Такемичи посетил доктор, поздравив его с выздоровлением и объясняя, что если его выписывают, это не отменяет постельного режима. — Такемичи-кун, мы тебя отпускаем домой долечиваться, а не возобновлять свою работу «домохозяйки», — доктор следил за сборами юноши, который только и думал о том, как поскорее попасть домой. — Ты меня слушаешь? — Да-да, Сато-сан. Никакой работы, никаких нагрузок, — застегивая рубашку сказал Такемичи. — И…? — указал пальцем доктор на парня. — И не злоупотреблять препаратами, помню-помню. — Точно? Потому что твоя сестра видела как ты впихиваешь в свой организм целыми пачками таблетки. — Этого больше не повторится, Сато-сан, — закинув на плечо ремешок от сумки, Шиба застегнул запонки. — Такемичи, — выдохнув, доктор присел в кресло, поглядывая за парнем, — ты понимаешь, что это не решение? Ты не можешь вечно держаться за них. Как твой лечащий врач, я должен запретить тебе губить свой организм, но ты упертый маленький барашек, — плечи Шибы подпрыгнули от тихого смешка, — не слушаешься ведь. Не зная тебя так хорошо, я бы сказал, что у тебя из одного уха влетает из другого вылетает. — Но вы очень хорошо меня знаете, — передразнил Такемичи, рассмешив тем самым мужчину своим ребячеством. — К сожалению. И всё-таки, — Сато-сан серьезно посмотрел на черноволосого, заговорив с ним уже без шуток, — пора тебе прекратить так равнодушно относиться к своей проблеме. Время идет, часики тикают, а ты даже не пытаешься вылечиться. Я понимаю, жизнь твоя, тебе решать, что и как делать. Но прежде всего я врач. И как врач, я не могу отвернуться от тебя и твоей болезни. Уже декабрь, Такемичи, когда ты позволишь нам помочь тебе?       Такемичи стоял напротив окна, устремив свой взор на оживившийся район. Его голубые глаза приобрели холодный оттенок. Его веки низко опущены, словно он из последних сил пытается не сомкнуть их. Руки сложенные на груди сжимали рубашку на бицепсах. Покусывая нижнюю губу, он из-за плеча посмотрел на ожидающего собеседника. — Скоро, — это единственно, что он сумел выдавить из себя, даже зная, что ответ не понравится сзади сидящему доктору. Он бы хотел сказать ещё что-нибудь, правда. Может слова которые Сато-сан так горел желанием услышать из чужих уст, а может… А что «может»? Даже сейчас, стоя напротив окна, где простирается вид на живущий район, на людей, движущихся в своем повседневном темпе, Такемичи не может сказать точно, когда наступит это «скоро». А если это «скоро» станет «поздно»? Что тогда?       Ответ на вопросы ты сможешь найти, если поймешь ради чего ты всё ещё стоишь на этой земле. Ради кого ты цепляешься за тонкую нить жизни. — Такемичи, я задам последний вопрос, — Сато-сан встал с кресла, становясь рядом с задумавшимся парнем. — Ты хочешь жить?       Глаза, в которых перестал отражаться дневной свет и лишь стеклянная завеса опустилась на изумительные лазуритовые радужки, перевели свой взор на обеспокоенное лицо доктора. Такемичи опустил руки по бокам.       Теперь и в них не осталось сил чтобы держаться за что-то, что позволит им двигаться дальше. — Я не знаю.

***

      Придя домой, Такемичи застал пустующий дом. Пройдя на кухню в уличной обуви, он положил сумку на стол осматривая беспорядок на плите, груду посуды в раковине, крошки на полу и на тумбе. Сжимая жилки, он сосредоточился на грязной, маслянистой сковороде поверх кастрюли из-под супа. Раковина была забита, рядом с ней выстроены миски и тарелки с столовыми приборами. Стаканы собраны друг на друге и умещены поверх посудин. От одной картины становилось тошно. Почему-то сейчас раздражало всё, наверно из-за свинарника на кухне. Кошмарное состояние комнаты резко ухудшило настроение Такемичи. Не теряя ни минуты, он приступил к уборке. Надев резиновые перчатки, старший приступил к своей привычной рутине. — Мы тебя отпускаем домой долечиваться, а не возобновлять свою работу «домохозяйки». — Какое тут может быть «долечиваться», — соскребая со дна кастрюли пригоревшие ошметки, проворчал Такемичи, — если этот дом и дня не может продержаться без меня.       Вычистив до блеска кухонную гарнитуру, пропылесосив и помыв полы, Такемичи направился в комнаты младших. И там-то он был готов проломить стену головой. Одежда Хаккая валялась на его половине комнаты, на стуле образовалась башня из рубашек и футболок, в шкафы небрежно закинуты штаны и толстовки, на полу валяются пары как чистых, так и грязных носков. Постель помятая, словно на ней прыгали маленькие дети. Сторона Юзухи более менее прилично убрана, лишь пара юбок расстелены на собранной кровати и на столе разбросаны учебники и прочие школьные принадлежности. По мере уборки Такемичи раздражался всё сильнее и сильнее, желание бросить всё и пойти прилечь на свою мягкую постель промелькнуло в голове. Но насколько не был силён соблазн, старший не поступит так.       Закончив уборку в спальне, Такемичи хотел было прилечь на диване, но время на часах показывало без двадцати семи, а значит пора готовить ужин. Весь день он занимался лишь уборкой и устал до боли в ногах, всё-таки два дня отлеживался в больнице, тело быстро отвыкло от нагрузок. Тело устало от привычной рутины длительностью в восемь лет. Неудивительно, что для него те два дня были как краткосрочный отпуск.       Надев фартук и завязав волосы, Такемичи приступил к готовке.

***

— Почему дома свет горит? — спросила Юзуха подозрительно сощурившись. — Может Тайджу вернулся? — Нет, он сказал что раньше двенадцатого числа не появится, если только это не… — Такемичи, — Хаккай взял за руку сестру и побежал к дому. Приближаясь к двери, они учуяли сладкий запах запечённых слив и тушенных овощей. Нетерпеливо поворачивая ключ в скважине, младший распахнул входную дверь и тут же радостно воскликнул заметив черную макушку на кухне за плитой. — Братан!       Такемичи повернулся в сторону звука прекрасно зная, что там стоят его младшие. Он с кусочком свиной котлеты во рту поприветствовал подростков. — Добро пожаловать домой, ребята, — Хаккай не разуваясь, побежал с распростертыми руками на Такемичи, сжав того в крепких объятиях, уткнувшись носом в висок. — Я вернулся, Мичи, — прикусив нижнюю губу, Такемичи приобнял брата, прислонившись лбом о предоставленное плечо. — Мичи, добро пожаловать домой. — Тайджу-ни-и-и, я вернулся! — Да, Мичи, ты дома, а теперь иди ко мне. — Ува-а! Объятия ни-сан самые лучшие! — Чем это так вкусно пахнет, братан? — Хаккай наклонился над дымящейся формочкой с пирогом. — Сливовый пирог, Хаккай.       Юзуха замерла у порога кухни с широко раскрытыми глазами. Губы размыкались, пытаясь выдавить из себя слова приветствия, но в итоге лишь открывались и закрывались как у рыбы выкинутой на сушу. Сумка с тихим стуком упала на пол рядом с ногами. Звук привлёк внимание старшего. Не трудно было догадаться, что брат понял её чувства. Для него она всегда была открытой книгой. Нет, не так. Она была книгой, которую разорвали и листки которой были разбросаны прямо под ноги Такемичи. Страницы, исписанные её эмоциями, чувствами, воспоминаниями. И всё это он мог с легкостью прочесть.       Вот и сейчас, он ничего не сказал лишь натянуто улыбнулся и поприветствовал её как в ничем не бывало. — Добро пожаловать, Юзуха.        Хаккай уставился на своих старших не понимая их молчания и игру в гляделки. С его стороны Юзуха выглядела растерянной и готовая расплакаться на груди у черноволосого, а Такемичи, словно догадался об этом и улыбается ей со слегка сощуренными глазами. — Эм-м? В чём прикол? — почесал младший затылок топчась на месте. — Ни в чём, Хаккай, — голубоглазый перевёл взгляд на младшего, — иди лучше переоденься, ужин уже готов. — Оке-ей, но я всё равно выясню почему вы так тупо уставились друг на друга, — с уходом брата, Юзуха наконец-то сдвинулась с места. — Такемичи-ни, я вернулась, — девушка подошла к брату и обняла его, — я дома, — прошептала она. — Да, Юзуха, ты дома, — прошептал он в ответ.       Как бы не старался Хаккай выяснить истинную причину их странного поведения на кухне, он никогда не узнает её. — Я приготовил твой любимый сливовый пирог, Мичи. — Мичи вернулся! — к братьям выбежала пятилетняя сестра с куклой в руках. — Юзуха-а-а! Тайджу приготовил нам пирог! — Мх! Я помогала ему! Не так ли, ни-и-сан? — Да, Юзуха, ты проделала отличную работу. А теперь бегом за стол, маленькие динозаврики, иначе я сам всё съем, — старший пощекотал детей и они втроем ринулись на кухню, где их ждал сливовый пирог.