Токийская история

      – Вот он! Явился! – эти слова прорезали воздух, словно выпущенный гарпун, и, казалось, преградили Чону вход в пансион – будто за гарпуном и правда полетел туго натянутый линь.       Ну конечно, хозяйка была тут как тут – видимо, специально поджидала в углу комнаты. Теперь она живо предстала перед своим незадачливым постояльцем, всем видом вынося ему обвинительный приговор, который обжалованию не подлежал.       – К приличным людям из-за него полиция ни свет ни заря вламывается! – сегодня хозяйка явно отошла от своей привычки презрительно молчать в сторону Чона и решила излить накопившееся возмущение по полной. – Ни стыда ни совести!       Обрушивая волну негодования на моряка, она поначалу не обращала внимания ни на что другое. Но наконец осознала, что Чон зашёл в пансион не один, а вместе с очень пристойным молодым мужчиной. И тогда всё же немного сбавила натиск, ради приличия даже кое-как смягчив убийственное выражение лица.       К великому облегчению Чона, Ходжи-сан тоже не замедлил появиться. Он на удивление умело, хотя и мягко, отстранил возмущённую жену на второй план, за что моряк был ему несказанно благодарен. «И как хорошего человека угораздило жениться на такой…» – только и подумал Чон. Он многократно поклонился хозяину, смиренно попросил прощения за доставленные неудобства и вручил подарок, собранный Чин-хёном.       Тут вперёд выступил Наму, тоже поклонился и представился, а затем кратко и по делу рассказал Ходжи-сану (а заодно и навострившей уши в стороне хозяйке) суть произошедшего. Мон особо подчеркнул, что Чон вступился за друга и был не так уж виноват перед законом.       – Вам не стоило утруждаться, Наму-сэнсэй, мы бы с Чон-куном и сами разобрались, – слегка улыбнулся хозяин и взглянул на Чона: – Что ты не так прост, парень, я понял ещё тогда, когда ты впервые заявился к нам в кимоно с монами Мацудайра. Завоевать сходу доверие такой семьи – что-то да значит. Хлопот с тобой, конечно, не оберёшься… Но ты явно умеешь брать на себя ответственность, когда требуется, и отвечать за свои поступки тоже.       У Чона сразу отлегло от сердца. Как славно, что на него здесь не так уж сердятся!       – Передавай большую благодарность за подарок Чин-сану, – сказал хозяин, взглянув на визитную карточку, которую достал из корзинки. – Хорошо, что у тебя есть такие заботливые земляки здесь. Давно знаете друг друга?       – Нет, только сейчас познакомились… Как и с Наму-сэнсэем. Я же впервые в Токио.       – Да ты счастливчик!       – Мне и правда очень повезло встретить так много хороших людей, – искренне сказал Чон. – И вас тоже, Ходжи-сан… Спасибо за всё! Больше не буду вас беспокоить, перееду в другое место.       Хозяин понимающе кивнул.       – Идём тогда со мной. Отдам твои вещи.       Но не успели они покинуть комнату, как с улицы в неё зашёл молодой человек в костюме и узком студенческом галстуке. Он слегка растерянно взглянул на присутствующих, однако сразу же низко поклонился и воскликнул:       – Наму-сэнсэй! Здравствуйте!       Мон улыбнулся и ответил на приветствие.       – Вы пришли ко мне?       – Вообще, я у вас по другому делу вместе со своим земляком, – объяснил Мон. – Но очень рад, что тебя встретил, Ходжи-кун! У меня хорошие новости. Редакционный совет университета сегодня принял решение о том, что твоя статья будет опубликована. Все сочли, что она написана на высоком уровне и представляет несомненный интерес для современной лингвистики.       Юноша выглядел ужасно взволнованным, однако лицо его буквально просияло.       – Наму-сэнсэй! Огромное спасибо! Это такая честь! Быть напечатанным в одном издании рядом с вами, моим учителем! Спасибо за помощь и за поддержку!       Младший Ходжи непрерывно кланялся Мону, как Чон только что кланялся Ходжи старшему.       Взиравшая на это хозяйка, кажется, была в раздражённом недоумении. Наверняка сейчас она ощущала, что все мужчины в этом доме живут какой-то своей, особой и не слишком понятной ей жизнью.       Хозяин между тем снова поманил Чона, и тот бесшумно последовал за ним во внутренние комнаты.       – Вот, – Ходжи вручил моряку его дорожную сумку. – Когда увидел, что полиция пожаловала, отправил жену их встретить, а сам поскорей прибрал твои вещи на всякий случай. Почему-то так и решил, что у тебя неприятности, раз здесь не ночевал.       – Спасибо, Ходжи-сан, – Чон был безмерно благодарен.       – Не за что, – ответил хозяин. – Ни к чему было полицейским ещё и в твоей сумке рыться. Они и так не преминули осмотреть комнатку, где ты жил. Куда же переберёшься теперь?       – Да вот к своим новым знакомым… У кого сынишку из колодца вытаскивал. Хозяйка разрешила поселиться во флигельке, вместе с другим парнем-корейцем, – Чон постарался произнести последнюю фразу спокойно, даже небрежно, словно переезд был просто вынужденной мерой. Но на самом деле при этих словах у него сладко заныло сердце. И не только.       – Знаешь, Чон-кун, сейчас тебе и правда лучше от нас съехать, пока моя хозяйка не успокоится, – усмехнулся Ходжи-сан. – Но вообще знай, что я совсем не против видеть тебя своим постояльцем. Так что в следующий раз, когда будешь в Токио, – милости прошу!       И Чон снова почтительно поклонился Ходжи-сану.       Чимина моряк застал в саду у воды. Тот с деловитым видом занимался стиркой. Чон со смущением увидел среди развешанных вещей и своё бельё, и носовой платок Чин-хёна. Однако он был искренне благодарен – ведь не пришлось краснеть перед Мико-сан из-за того, что она стирала такое. И кинулся было помочь, но Чимин запретил ему даже выкручивать оставшееся.       – Ты в парадном кимоно хозяина! – резонно пресёк он чрезмерную инициативу. – Ещё не хватало его водой залить!       Возразить на это Чону было нечего, и он, отойдя чуток и прислонившись к дереву, наблюдал, как Чимин в своём полосатом кимоно с подвёрнутыми рукавами и подогнутым подолом ловко завершает стирку, мурлыкая себе что-то под нос. Единственное, на что Чимин согласился, – чтобы Чон помог ему вернуть на место уже высохшую бочку для купания.       Потом они неторопливо шли рядом в спустившихся сумерках через затихающий сад. И Чон всем существом чувствовал, что вот оно… Что именно, он затруднился бы сказать. Но ощущал это так явственно, как ничто другое в жизни. И это точно было самое прекрасное, что ему пришлось испытать с момента рождения.       Впрочем, долго пробыть наедине со своими чувствами и Чимином не удалось. Шустрые юные представители древнего рода Мацудайра тут же возникли из сада, едва пусанцы подошли к флигелю. Братья звали на ужин в главный дом. И хотя Чон как обычно немного тушевался, он понимал, что его действительно ждут, ему рады и отказываться будет попросту некрасиво. Потому вскоре они уже сидели за столом вместе с семьёй Мико-сан. Перед этим Чон предусмотрительно сменил парадный наряд хозяина на свою привычную одежду, переодевшись в домике Чимина. Его дорожная сумка теперь аккуратно лежала около стены во второй маленькой комнатке. Чону впервые было позволено заглянуть в это своего рода тайное пространство – тут были сложены наряды Чимина, другие личные вещи, а в нише стояло небольшое зеркало.       В отсутствие отца за едой все вели себя не так церемониально. И Чон почувствовал, что его действительно воспринимают теперь почти как члена семьи. К завершению трапезы дети уже задавали самые разные вопросы Чимину, Чону и Мико-сан, попутно рассказывая о своих чрезвычайно важных делах: кого и за что отругал учитель в школе, как поделят угощения, которые привезёт из поездки папа, а ещё сын соседей уверяет, что если на девятой ступеньке полуразрушенного храма в Кёбаси молча повернуться вокруг себя и хлопнуть в ладоши, то увидишь своих умерших бабушек и дедушек, которые обязательно подарят тебе золотые монеты... Рёко спросил у Чона, охотился ли он в море на самую большую рыбу. Пусанец не ударил в грязь лицом перед своим преданным поклонником и вновь предстал героем. За время мореходной карьеры Чон успел поработать и в китобойной флотилии родного Пусана. Так что он честно ответил, что китов ему добывать приходилось, и рассказал, как именно это делается. В море обязательно выходят вместе несколько лодок, затем они ищут кита, но могут и не найти – приходится возвращаться вечером домой ни с чем. Бывает, так продолжается несколько дней, а то и неделю подряд. Когда же кита увидят, две лодки растягивают между собой сеть, чтобы охватить его, прижать плавники, хвост и не позволить нырнуть на глубину. Ну а затем уже приближаются лодки с гарпунщиками, которые завершают дело. Чону не всегда хватало японских слов, и Чимин помогал ему в повествовании, сам внимательно слушая рассказ.       Когда, поблагодарив за еду и пожелав всем спокойного отдыха, пусанцы шли по тропинке через ночной сад, Чимин вдруг спросил:       – Тебе было страшно?       Чон не сразу понял, о чём речь.       – Ну, охотиться на китов…       – Нет, – честно ответил Чон.       Он действительно не испытывал никакого страха перед физическими трудностями. Там надо было рассчитывать только на свои силы, а Чон знал собственные возможности и был в них уверен. Вообще в море всё было просто и понятно: что, как и зачем. По правде говоря, гораздо больший страх или, по крайней мере, беспокойство у Чона вызывали другие вещи. Например, отношения между людьми, где он порой не знал, как именно себя вести и правильно ли поступает. Бесстрашный моряк вдруг поймал себя на мысли, что сейчас, идя рядом с Чимином, испытывает куда большие опасения перед ближайшим будущим, чем выходя на рассвете на китобойном судне в море.       И в то же время мягкий голос Чимина, журчавший в тишине, действовал на него волшебно и успокаивающе.       – А ты был на лодках с сетями или на тех, что с гарпунами?       – Сначала ходил на тех, что растягивают сети. А потом уже был гарпунщиком.       – Наверное, это очень опасно – ведь кит может… ну, что угодно может сделать, когда в него прилетит гарпун.       – Да не, – мотнул головой Чон. – Я бы не сказал. Ведь если что-то пойдёт не так, первым делом может разбиться и утонуть лодка с сетью. Там всегда риск – повезёт или не повезёт. А когда кит уже пойман, нужно только умело метнуть гарпун в цель, и это у меня хорошо получалось.       Тут моряк смущённо замолчал – ему показалось, что Чимин улыбнулся, хотя и попытался это скрыть. Кажется, он снова сказал что-то такое… Эх, в море действительно всё намного проще, чем на суше!       Но тут его талию кольцом обвили ласковые руки – будто спасательный круг в океане волнующих чувств.       – А на небе среди звёзд есть кит? – негромко спросил Чимин. – Охотника я уже знаю, вон он.       Чон ощутил лёгкий ветерок его дыхания и прежде, чем ответить, слился с такими близкими и трепетными губами. Несколько минут они нежно целовались в темноте сада.       – Есть… Вон там, не так далеко от Ориона… – чуть оторвавшись от Чимина, Чон указал на протяжённую группу звёзд, которую знакомый боцман называл Китом. – Но я ведь больше не китобой…       Чимин тихо засмеялся:       – Неважно… Всё равно ты…       Он не договорил, взял Чона за руку и зашагал к флигельку.       – Надо перед сном ещё раз твою рану обработать.       Чон только согласно кивнул.       Висевшую у входа лампу Чимин зажёг, занёс внутрь и аккуратно поставил на низенький столик в углу. Осветившееся маленькое пространство домика, где они проведут вместе ночь, казалось моряку самым уютным и прекрасным местом на земле. Он сел на уже расстеленный футон, послушно снял рубашку и с превеликим удовольствием позволил Чимину снова смазывать и перевязывать руку. А потом смотрел, как тот хлопочет, раскладывая одеяла.       – Хорошо, что у меня их два, будет и тебе, и мне. А вот когда наступают холода, приходится накрываться обоими сразу.       И Чон сразу же захотел, чтобы наступили холода – тогда можно будет крепко прижаться друг к другу, укрывшись сверху двумя одеялами…       – Можешь снова надеть домашнее кимоно хозяина – вместо ночного, – заметил Чимин.       – Да я и так могу…       – Ну, как хочешь. А я переоденусь.       Чимин улыбнулся и скользнул в соседнюю комнатку, прикрыв за собой фусума. Чон быстро стянул брюки, аккуратно сложил их рядом с рубашкой и забрался под одеяло. Его прекрасный Ширатори тоже вскоре вернулся. Теперь он действительно был похож на белую птичку, потому что надел вместо привычного полосатого коротенькое хлопковое белое кимоно, почти не скрывавшее ноги. Прежде чем лечь, Чимин прикрутил фитиль в лампе, но совсем гасить её не стал. Тени в углах комнатки сгустились, а тёплый свет сменился приятным полумраком. И Чон непроизвольно глубоко вздохнул, когда его возлюбленный мягко опустился рядом.