Я дождусь тебя

Может, их любовь и была неправильной по меркам, что принято считать в обществе за норму, но ни один из них ни за что бы не позволил ей прекратиться.

***

Чонгук выходит из душа в одних лишь лёгких штанах, накинув на плечи полотенце, продолжая легко впитывать им оставшуюся на тёмных волосах влагу. И, поднимая глаза, он никак не ожидает увидеть на широком диване у окна так хорошо знакомого мальчишку. Совершенно прекрасного, дерзкого и невероятно драгоценного собственному сердцу. Он замирает на секунду, внимательно смотря на ночного гостя, прежде чем, легко усмехнувшись, спокойно продолжить идти. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает тихо, проходя мимо уже потянувшегося к нему парня. Замечает обиженный огонёк в блестящих глазах, но игнорирует, направляясь к кухонной стойке и опускаясь на высокой стул. Уже собирается долить в бокал остаток виски, бутылку которого он уже успел изрядно опустошить за этот вечер, но в последний момент останавливается, кинув короткий взгляд на мальчишку за своим плечом. Хмыкает себе под нос, разворачивается, глядя уже с очевидным вопросом, и тут же слышит: — Ты разве не скучал? — делая свой и так сладенький голосок ещё более заигрывающим, парень поднимается с мягкого дивана, без особых проблем скидывая прямо на пол кофту, блеск которой слегка переливался в ярком свете луны, оставаясь в светлой почти прозрачной футболке с невыносимо глубоким вырезом. — Твой отец убьёт меня, если узнает, что ты снова сбежал, — игнорируя вопрос, произносит Чон, не чувствуя однако себя в опасности, наоборот, загораясь пламенем вспыхнувшего желания, когда опускает свободную ладонь на тонкую талию своего мальчика, вставшего между его разведённых коленей. — Он не убьёт тебя. Знает ведь, что тогда потеряет и меня, — шепчет Чимин, опаляя горячим дыханием губы мужчины. — Пожалуйста, не говори так, детка, — отвечает, зарываясь длинными пальцами в мягкие слегка вьющиеся локоны. — Ты делаешь мне больно, говоря подобное. — Прости, — целует коротко, раззадоривая мужчину. — К тому же, мы оба знаем, что мой отец тебя побаивается и не станет вмешиваться, хоть и хочет безумно.

***

Они встретились совершенно случайно в одной из кофеин, куда так любили заходить оба. В один из своих обеденных перерывов Чонгук, только войдя в двери, в миг заприметил одиноко сидящего мальчишку за столиком у окна, пока как обычно оглядывал довольно безлюдное на тот момент заведение. Тогда он ему показался невероятно печальным, но поразило, однако, совсем не это. Его неземная красота так и манила, а образ невинного ангела, которого кто-то посмел обидеть, впечатался в память навсегда. Не долго думая он подошёл, спрашивая разрешения присесть рядом и предлагая свою руку для знакомства. Карие глаза смотрели с подозрением, но из-за уютной атмосферы, что всегда царила в этом небольшом кафе, и необычайно красивой улыбки, неожиданное доверие к незнакомцу отодвинуло всякие сомнения на задний план. Они быстро разговорились и Чимин без особых проблем рассказал о своих частых ссорах с отцом, под чьим контролем протекала чуть ли не вся его жизнь, и от чьей «заботы» буквально передёргивало, когда парня лишний раз даже из дома не выпускали, приставляя охрану, что непрестанно следила за каждым его шагом. Чонгук тогда удивился, не наблюдая и намёка на хоть каких-то телохранителей этого ангела вокруг, на что, хитро усмехнувшись, Чимин ответил, что просто сбежал, проводя время, что смог раздобыть для себя, здесь, предаваясь своей грусти и скрашивая одиночество сладкими кофейными напитками, наверное, попробовав уже половину из того, что было указано в здешнем меню. Проведя некоторые параллели и узнав фамилию парня, Чон без проблем определил, что за человек был его отцом. Усмехаясь про себя, он тогда лишь удивился восторженно, до этого момента и не подозревая даже, что Пак старший, владеющий почти половиной недвижимости этой страны, прячет ото всех такое сокровище. Его влечение было довольно очевидным, точно как и влечение мальчишки. Они продолжали встречаться в той кофейне время от времени, когда Чимину удавалось ускользнуть от своей охраны, вылезая из окна и перебираясь через высокий забор или же просто сбегая из школы через чёрные ходы, давно уже выучив все коды от замков. Когда Чонгук узнал, что парню не так давно исполнилось всего семнадцать, сомнения мучили его совсем недолго. Что ж, наверное, его стремление защитить мальчишку перекрыло доступ здравому смыслу. Ему хотелось оберегать Чимина, заставлять улыбаться и забывать о грусти хоть ненадолго, предоставляя себя, как надёжное плечо, на которое тот бы смог положиться в любой ситуации. Он был полностью и бесповоротно влюблён. Ну а Чимин, кажется, буквально растерял своё спокойствие, вынырнув наконец из бесконечно повторяющихся и до жути однообразных дней, в которых у него не было никого, о ком он мог бы подумать с такой теплотой. Он мечтал о Чоне не переставая с момента их первой встречи. Его тёмные глаза, смотрящие словно в самую душу, понимающие и читающие его как раскрытую книгу, преследовали даже во снах, оседая в мыслях и не давая думать ни о чём другом кроме их хозяина. Такого красивого и такого загадочного. В отличие от него самого, мужчина не особо любил говорить о себе, упомянув лишь, что у него есть небольшой бизнес, когда при очередной их встрече Чимин всё же обратил внимание, на каких же дорогих машинах тот обычно приезжал, не без интереса спрашивая позже, откуда они. И хоть парень и не особо понимал, что за бизнес такой, да ещё и небольшой, мог позволять такие излишества, начиная, наконец, подмечать на мужчине дорогие украшения и далеко не дешёвые костюмы, настаивать и расспрашивать дальше он не стал. Прекрасно осознавал ведь, что и сам всю жизнь жил в роскоши, заимев волею судьбы богатых родителей, от которых с превеликой радостью бы отказался, если бы предоставилась возможность. В Чонгуке парень увидел своего спасителя, некий глоток свежего воздуха, наполненного такой желанной свободой, становясь до безумия зависимым от их встреч, хоть и редких, но таких вдохновляющих. А узнав об их разнице в возрасте, в отличие от Чона, он не колебался ни секунды, ощутив лишь волнующий холодок, пробежавший вдоль спины. Они встречались так около трёх месяцев, пока однажды охрана не заметила вверенного им молодого парня, вылезающим из незнакомой дорогой машины в момент, когда Чонгук в очередной раз подвозил его до школы, из которой тот сбежал пару часов назад. Долго выяснять чья это машина не пришлось. Пак старший рвал и метал в тот день, узнав, с кем общается его сын. Заполняясь чистым гневом, тем же вечером он сменил и усилил охрану своего сына втрое, отобрав даже телефон, взяв под контроль, кажется, всё, что было вообще возможно. Разговаривая с Чимином, он пригрозил установить решётки на его окна и забрать из школы вовсе, заперев в четырёх стенах, не понимая, каким вообще образом его мальчик мог связаться с кем-то вроде Чона. Отец рассказал ему всё. Рассказал, кто же всё-таки такой этот Чон Чонгук, рассказал, чем он занимается и откуда он сам его знает, надеясь вразумить сына, чтобы тот прекратил сбегать из дома и взял ответственность за будущее их семьи. Но всё, что Чимин тогда чувствовал, — выедающее все внутренности отчаяние. Ему было плевать на то, кем оказался мужчина и откуда у него были деньги. Его лишь до дрожи пугала мысль, что он может больше ни разу его не увидеть. Чонгук же просто не знал, что происходит за его спиной. Не имея никакой связи с мальчишкой, он чувствовал только, как его сердце разбивается, когда в очередной раз, заходя в кофейню, находил столик у окна пустым. Но оставить это он просто не мог, продолжая из раза в раз приходить и терпеливо ждать. Ждать своего ангела, лишь надеясь, что не сделал чего-то непоправимого. В его голове проскальзывали все возможные варианты произошедшего, и каждая такая догадка была хуже предыдущей. А самая ужасная заключалась в том, что Чимин попросту отвернулся от него. В один из таких дней, уже выходя из заведения и подходя к машине, он увидел в стороне несущуюся к нему фигуру, такую знакомую и родную. Не веря своим глазам, он лишь слегка пошатнулся, когда Чимин с сумкой наперевес бросился на него, обнимая и утыкаясь своим очаровательным носиком в его грудь, тяжело дышащий и, кажется, готовый вот-вот расплакаться. — Увези меня отсюда!.. Пожалуйста, увези… Чонгук, чувствуя лишь, как неподъёмная ноша в один миг обрушилась с его плеч, без лишних слов усадил мальчишку в машину и закинул его сумку на заднее сидение. А захлопнув дверь уже за собой, позволил наконец тонированной чёрной машине сорваться с места, вжимая педаль газа в пол. Он привёз его в свой довольно просторный загородный дом у озера в лесу, о котором знало лишь несколько приближённых людей и его личная охрана, что всегда следовала по пятам. Они провели в том уютном местечке несколько недель, наслаждаясь друг другом и покоем, что воцарился в воздухе, пропитав каждый сантиметр пространства между ними, которого, к слову, становилось всё меньше и меньше с каждым днём, прежде чем Чонгук осознал, что вот так похищать ребёнка ему не следовало. Каждый чёртов день ему передавали послания от отца Чимина, а точнее, его откровенные угрозы и обещания, что, когда с ним, «мерзким педофилом», разберутся, от него и следа не останется. Чонгука же в такие моменты волновали далеко не пустые слова знакомого бизнесмена, а безопасность и счастье мальчишки, который стал ему так безмерно дорог. Он успел совсем позабыть о внешнем мире, будто находясь всё это время в настоящем раю, не обделённый и любовью сладкого ангелочка, того самого, что всё это время был откровенен до ужаса, соблазняя мужчину каждой клеточкой своего изумительного тела, делая лёгкое напряжение между ними всё тяжелее и тяжелее, доводя старшего до крайности, не давая его сознанию ни секунды передышки. Чимин же понимал, что на самом деле был счастлив в те дни как никогда в своей такой откровенно дерьмовой и неудачной жизни. Каждое мгновение, что он мог проводить рядом с Чоном, обливало его сердце жаром, тягучим и мягким, невероятно желанным. Он хотел касаться, вдыхать и просто растворяться. Их первый раз получился до безобразия диким, необузданным и неповторимым. За ним последовал и второй, и третий, и четвёртый… Они были поглощены друг другом, не представляя возможности насытиться хоть каплю. Но время шло, и Чонгук понимал, что эта идиллия не может продолжаться вечно, хоть и желал совершенно обратного. Он просто мечтал остаться в этой лачуге до конца своих дней, наслаждаясь пылким парнем, который с каждым разом входил во вкус только сильнее, отказываясь отходить от мужчины пусть даже на минуту, кажется, утонувший в своей любви с головой, преднамеренно совращая своего горячего похитителя, прогибаясь под ним и упиваясь ласками до искр перед глазами, что так волшебно мерцали каждый чёртов раз. — Я люблю тебя. — А я люблю тебя. Мир Чимина рухнул, когда мужчина в один из их идеальных вечеров вдруг стал объяснять ему, что они не смогут остаться здесь вот так навсегда. Что в конце концов им придётся вернуться в реальный мир, о котором так удачно смог забыть Пак. — Я не оставлю тебя, обещаю, — заправляя мягкие светлые пряди за ухо и смахивая набежавшие слёзы с чудесных глаз, шепчет Чон, чувствуя, однако, как внутри его собственного тела всё ломается, загнивает и сгорает моментально. — Неужели ты просто не можешь увезти меня подальше? Пожалуйста, Чонгук, — отвечает так же тихо, цепляясь за широкие плечи и прерываясь на всхлипы. — Пожалуйста, не заставляй меня возвращаться. — Ты ведь уже взрослый мальчик, Чимин, — звучит до боли нежно, но поцелуй последовавший за этим приносит лишь горечь. — Тебе нужно закончить школу, нужно наладить отношения с семьёй. — Я не хочу иметь с ними ничего общего. — Пожалуйста, не говори так. Просто твой отец слишком дорожит тобой, малыш. Он просто… пытается уберечь тебя. Спрятать от той жестокости, в которой пришлось выживать мне. Чимин лишь смотрит недоумённо. — Поверь, если бы у меня было такое же сокровище, я поступил бы точно так же. К тому же он прекрасно знает, что сейчас ты со мной, просто пока не в силах отыскать. — Что? Откуда ты знаешь? — Я получил от него парочку очень красочных сообщений, — усмехается слабо. — Он ведь… — запинается, а в глазах появляется страх, — он ведь не сможет, да? Он не сможет навредить тебе? — Нет, крошка. Поверь, я не оставлю тебя, и между нами не сможет встать ни твой отец, ни кто-либо ещё. Чимин видит этот адский огонь, что вспыхивает на самом дне чёрных глаз, таких глубоких и таких любимых. Ему хочется верить, хочется надеяться, что Чонгуку и впрямь всё это под силу. Он прижимается к нему сильнее, утыкаясь намокшей щекой в его грудь и слушая мерное сердцебиение.

***

Чимин соскучился. Безумно соскучился. Он чувствует, как внутри него всё пылает, а желание направленное на прекрасного мужчину прямо перед ним, кажется, заполняет собой каждую клеточку в тонком юном теле. А то, как он добирался сюда, греет сознание, лишь подстёгивая. Тайком убежал из дома, понимая прекрасно, что все без лишних слов сразу поймут, где именно его следует искать, когда всё же обнаружат пропажу. Отец снова будет недоволен, но в этот раз сделать уже ничего не сможет. Чимину до сих пор не верится, что всё это происходит с ним, что он и правда может вот так видеться с Чоном, хоть тот и говорил не раз, что не нужно убегать из дома, и придерживаться согласия, которое ему удалось навязать отцу Пака (пусть и силой). Но кто Чимин такой, чтобы спокойно сидеть в своей комнате в свободный от нудной учёбы вечер, зная, что мужчина его сердца находится сейчас в том самом доме, в котором год назад произошло так много. Недалеко от их семейного дома теперь всегда дежурила одна из машин Чона с парой телохранителей, которых тот прислал, наверняка зная, что его непоседливый мальчик снова сорвётся, и лучше уж пусть его встретят доверенные люди, нежели он попадёт в какие-нибудь неприятности. — Скажи мне, что тоже соскучился, — произносит парень с хитрой улыбкой, цепляясь пальцами за влажные волосы на чужом затылке и потираясь щекой о чужую ладонь. — Так и есть. Соскучился. Чонгук подтягивает мальчишку ближе, целуя оголённые ключицы и спускаясь на открытые участки груди. Как он мог не соскучиться? Да он истосковался как пёс, преданно ждущий на привязи хозяина, того, кто снова даст почувствовать себя живым, счастливым и наполненным смыслом. А милый Чимин был для него куда больше, чем какой-то смысл, — он был его жизнью. Но Чон знал, что нельзя. Он пообещал, что не будет мешать парню, пока тот не закончит школу и не поступит в университет, не будет отвлекать его, вернув сбежавшего сына в родной дом, прекрасно понимая, однако, что с его послушанием будут некоторые проблемы. Но Чон был верен своим словам, взамен выдвинув условие, что, как только Чимину исполнится девятнадцать, тот сам решит, где хочет быть и с кем. Его не интересовала явная враждебность со стороны старшего Пака, которому он в качестве залога предложил часть своих самых успешных акций. Ему было плевать. Его волновал лишь мальчишка, доверившийся ему и пообещавший, что ни за что на свете не простит, если вдруг мужчина решит оставить его, не дождавшись. Если бы только он знал, что заполняет собой все мысли Чона каждую свободную секунду, является во снах, пока глумливая память то и дело подкидывает такие нежные и одновременно горячие образы чудного мальчика, поселившегося в сердце, которое каждым биением напоминало лишь о нём. Он не просто дождётся, а будет ждать преданно и с нетерпением. Чонгук поднимается на ноги, подхватывая довольного парня под упругими бёдрами, тут же ощущая, как крепко в него вцепились миленькие пальчики, а мерное дыхание сбилось от восторга, наполнившего карие глаза. Целуются так напористо, так страстно. Они не виделись больше месяца, и, по правде сказать, Чонгук был немного удивлён и даже слегка разочарован, не увидев мальчишку на своём пороге раньше, поражаясь, что в этот раз тот продержался так долго. Хоть они и поддерживали связь через звонки и сообщения, каждый из них понимал, что этого недостаточно. Им нужно видеть друг друга, иметь возможность прикоснуться, поделиться теплом, что берегли внутри себя. Чон несёт свою нетерпеливую ношу в спальню, едва ли успевая хватать воздух в перерывах между жадными поцелуями накинувшегося на него парня. И он очень хорошо его понимает, так отчётливо чувствуя собственное возбуждение, копившееся в нём весь этот тоскливый месяц. Опустив Чимина на кровать, отстраняется, убирая настойчивые руки со своих плеч и слегка сжимая тонкие запястья, желая немного растянуть заветное удовольствие. — Не будь таким диким, солнышко. Раз уж ты здесь, у нас вся ночь впереди. — А тебе разве не нравится, когда я дикий, — выдыхает горячо, облизывая покрасневшие губы, — папочка? Чонгук невольно замирает на мгновение и не может сдержать усмешку, чувствуя, как отрезвляющий холодок прошёлся вдоль спины из-за этого обращения. Что за несностный ребёнок? — Не называй меня так, малыш. — Но я хочу, — жалобно тянет, сверкая своими затуманенными глазками и дёргая руками, которые всё ещё удерживая мужчина, возбуждая этим только сильнее. — Хочу называть так только тебя. Хочу, чтобы сегодня ты был моим папочкой, Чонгук. Боги, Чонгук позволит этому мальчишке всё. — Моя детка хочет обзавестись новым папочкой? — Хочу, чтобы ты был единственным, — шепчет, хищно улыбаясь. — Что ж, боюсь, в таком случае мне придётся наказать свою непослушную детку, ведь нарушать просьбы своего папочки явно дурной тон. Чимин только вздрагивает ощутимо, томно выдыхая. Его реакция говорит сама за себя. — Я готов принять любое наказание. Чонгук улыбается довольно, однако явная дрожь в коленях, вынуждает мысли проясниться. Но его возбуждение всё ещё остаётся слишком уж очевидным, и мальчишка, лишний раз не думая, продолжает провоцировать. Этот маленький проказник играется с ним, прекрасно зная, что любую его выходку простят, а каприз исполнят. Что уж говорить о постели. — Не двигайся, сладость, — легко целуя приоткрытый ротик, Чон отстраняется, отпуская чужие руки. Подтягивает парня к середине кровати, сжимая изящную талию, цепляет пальцами тонкую ткань, легко обнажая светлую кожу, такую чистую, совсем нетронутую… пока что. Слушает рваное дыхание и, улыбаясь, склоняется над напряжённым животом. Он мерно лижет самый низ, прикусывая чувствительные места, наслаждаясь млеющим под ним Чимином, сжимая пальцами его упругие бёдра, скрытые грубой тканью свободных джинсов. Замечает, как неподвижно лежащие на простынях руки то и дело вздрагивают, когда горячий рот поднимается по нежной коже. Чонгук видит это, видит каждое движение и чувствует, как волнение в нём самом буквально закипает. Отстраняясь, он не спеша расстёгивает тугие пуговицы на поясе, не в силах игнорировать чужое возбуждение под одеждой. Тяжело выдыхая, тянет за пустые шлёвки мешающую ткань, с каждой секундой открывая для себя всё больше вожделенной кожи, и сглатывает вязкую слюну, скопившуюся на языке. Чимин лишь нервно дёргается стараясь помочь и побыстрее избавиться от неприятной преграды, но вызывает лишь недовольное цоканье. — Пожалуйста, быстрее… — Не говори мне, что делать, милый, — угрожающе глянув на тут же замершего мальчишку, Чон откидывает джинсы в сторону, опуская обнажённые ноги на свои бёдра, раздвигая их как следует, тут же проскальзывая пальцами по внутренней стороне, такой чувствительной и мягкой. Он не хочет заставлять их обоих ждать, хоть прекрасно и понимает, что парень только этого и жаждет, обожая, когда Чон берёт контроль. Ведёт глазами по юному телу и понимает, что данная пикантная картинка запомнится ему надолго. Чимин не изменяет себе и своей озорной стороне, наверняка предусмотрительно проигнорировав бельё, когда планировал свой нарушающий все договорённости побег. Прекрасная нагота дразнит, задранная футболка соблазняет только сильнее, а томный взгляд и приоткрытые губы манят. Чимин вздрагивает невольно, чувствуя настойчивые прикосновения широких ладоней между своих ног, грудь мерно вздымается, а сердце, наоборот, колотится так громко, что, кажется, мужчина слышит его так же отчётливо как и он сам. Выдыхает приглушённо, когда чужие пальцы пробираются к открытой промежности, и ликует внутри, видя, как довольно тот усмехается, без проблем проникая внутрь влажной дырочки. — Тебе нравится, папочка? — тихо тянет, слегка выгибаясь навстречу, чувствуя, как тело непроизвольно содрогается от ненавязчивых движений, никаким образом несравнимых с теми забавами, которые он себе позволял, находясь в разлуке так долго. — Хороший мальчик, — одобрительно кивает, когда склоняется над парнем, заглядывая в сияющие глаза и легко целуя красивый рот. — Я… — запинается, когда внутрь проникает третий палец, растягивая нежные стеночки так хорошо и правильно, скользя внутри и поглаживая грубыми подушечками, раззадоривая. — Я так старался… чтобы порадовать тебя… — Мне кажется, что старался ты совсем не за этим, малыш, — проводя носом вдоль выгнутой шеи, отвечает Чон, жадно вдыхая родной запах, кусая кожу над острыми ключицами, пока добавляет четвёртый и едва хмурится, ощущая волну сокрушающего желания, когда слышит громкий стон. — Скажи мне, сколько раз ты кончил, пока игрался с собой? Чимин подрагивает от возбуждения, цепляясь пальцами за простыни возле своей головы, натягивая ткань так сильно, будто пытаясь удержаться в сознании. Внизу так горячо, и кажется, что всё тело вот-вот расплавится. Чонгук делает его таким слабым из раза в раз. — Один, — шепчет едва различимо, чувствуя, как собственный член пачкает напряжённый живот, истекая смазкой, пока в его дырочке так умело скользят длинные пальцы, вырывая из груди слабые хрипы. — Правда, милый? Всего один? — опирается о матрас рядом со светлой макушкой, заботливо убирая небрежно разметавшиеся пряди, лишь слегка сжимая их в ладони, пуская новую волну дрожи по красивому телу. — Так сильно хочешь быть наказанным? Чимин открывает глаза и кусает губы. Знал бы только Чон, как сильно был прав. — Д-два… — Уже лучше. Зная твою ненасытную попку так хорошо, вряд ли ты бы остановился сразу после первого раза. Верно, детка? — хмыкает, снова опускаясь на шею и скользя губами уже к груди. — Сколько пальцев ты использовал? — Че-четыре. Чонгук останавливается, выпрямляясь, улыбаясь с подозрением. Мальчишка под ним уже плывёт, и туман в прикрытых глазах не даёт разглядеть всех его чувств, но слабые движения внизу выдают всю взволнованность моментом. — Правда? Чимин лишь кивает, замечая, как Чон тянется к нему, точнее, к его сжатой на простыне ладони. Поднимает её и раскрывает, прикладывая свою, глядя многозначительно. Пальцы, замершие в растянутой дырочке, вновь возобновляют движение, толкаясь настойчивее. Чимину не сложно понять, он просто смотрит и губы облизывает. Ему нравится их разница буквально во всём. В возрасте, росте и их размерах. Пак всегда был на вид тонким и по-неземному изящным парнем, любящим время от времени посещать танцевальные студии, Чонгук же был достаточно широкоплечим и высоким, таким статным мужчиной, абсолютно уверенным во всём, что делает, регулярно бывая на своих тренировках в зале. Это волновало так же сильно, как когда они спорили, что бы им заказать на ужин или какой фильм посмотреть на ночь, в конце концов всегда уступая друг другу и сладко целуясь, пока не оказывались в горизонтальном положении. И глядя сейчас на длинные пальцы, накрывающие его собственные, Чимин выдыхает резко, без проблем чувствуя эту самую разницу своей растянутой задницей, понимая, что так хорошо ласкать сам себя он бы не смог никогда. Глаза закатываются и закрываются, до безумия хочется вцепиться в чужие плечи, такие мощные и надёжные, и в то же время, чтобы его самого схватили и сжали посильнее. Чонгук видит, как мальчишка выгибается, как ему хочется получить больше контакта, но знает, что единственным наказанием для него станут лишь ограничения. Ограничения в прикосновениях, желанных до боли. Каждый раз ведь, когда они были наедине, никто из них не сдерживался, позволяя себе делать друг с другом всё, что бы в голову не пришло, находясь так близко, ощущая жар чужой кожи собственной, трогая как можно чаще и больше и наслаждаясь. А сейчас Чимин лежит и не понимает, как реагировать, когда ладони уже горят от желания коснуться, а нежная кожа пылает в надежде на хоть какую-то ласку, но ничего не получает, точнее, не получает нужного её количества. — Чонгук… — Мне казалось, что сегодня я твой папочка, — улыбается, рассматривая прекрасное нахмуренное личико. Чимин только губы кусает, он так очевидно недоволен, всем своим видом показывая, как сильно хочет прикосновений, выгибаясь и глухо мыча из-за действий внизу. — Папочка, — снова голос подаёт, открывая глаза и смотря с такой мольбой, — пожалуйста… — Что такое, детка? — звучит наигранно нежно. — Я так истосковался по тебе, пожалуйста… позволь мне… Чонгук убирает ладонь, вытирая влажные пальцы о простынь, выпрямляется и маняще подзывает мальчишку к себе. — Хочешь мой член, прелесть? — выдыхает в покрасневшие пухлые губы, как только Пак спешно садится перед ним, в ожидании заглядывает в потемневшие глаза, такие любимые. — Хочу, — отвечает с придыханием, чувствуя, как в животе всё поджимается от хрипловатого голоса. — Тогда попроси ещё немного, милый. Папочка любит только вежливых мальчиков. Чимин сглатывает, чувствуя, как пальцы на ногах поджимаются от волнения, а из раскрытой попки медленно вытекает смазка, пачкая постельное бельё. — Пожалуйста, — он склоняет голову вбок, тянется, желая коснуться широкой груди, ощутить жар смуглой кожи, но резко замирает, останавливая ладони в паре сантиметров, видя, как осуждающе на него глянул Чон. — Папочка, пожалуйста, будь добр ко мне, я ведь… так истосковался по тебе, — руки безвольно падают вдоль тела, пока сам он бессовестно проезжается по простыням горящими ягодицами, стараясь унять жжение между ними, что никаким образом не может укрыться от чужого взгляда. — Я сделаю всё, что ты захочешь, я буду самым послушным для тебя, только пожалуйста… разреши мне коснуться… Чонгук смотрит пару секунд, впитывая всю прелесть сладкого голоса и умоляющего личика, а затем негромко произносит: — Убери руки за спину, крошка. Чимин вздрагивает, смотрит неожиданно потерянно. — Но… Тут же кусает себя за язык. Хорошие мальчики не должны перечить. Запястья соединяются за спиной, словно окутанные невидимой верёвкой. Он будет послушным. — Хороший, — выдыхает Чон прямо в губы и позволяет получить парню короткий поцелуй, быстро отстраняясь и прямо-таки чувствуя, как тот безрезультатно тянется за ним, буквально полыхая недовольством. Чонгук отклоняется назад, смотрит вниз и, не особо церемонясь, всё продолжая разглядывать великолепное тело перед собой, достаёт собственный член, едва приспустив штаны. Возбуждение сразу слегка успокаивается, вырвавшись из одежды, но колючее желание, наоборот, становится лишь ощутимее. Он ведёт ладонью по внушительной длине, собирая прозрачную смазку на самом кончике. Сдерживает улыбку, видя разрушающее пламя в глазах напротив, что смотрят так внимательно. — Опускайся, малыш. Чимин вздрагивает и смотрит неверяще, облизывая губы невольно. — Прямо вот так? — Не переживай, я придержу твою умненькую голову. Парень сглатывает и кивает, едва заметно распрямляя плечи. Как же сильно он возбуждён. Рот стремительно наполняется слюной, пока он отодвигается чуть назад, скользя поджатыми коленями по кровати. Он хочет сделать всё красиво. Он сам хочет быть красивым. Хочет, чтобы Чонгук в полной мере смог насладиться им. Всем им. Мужчина придерживает мальчишку за плечи, позволяя ему опуститься животом на едва влажное пятно натёкшей до этого смазки, зажимая при этом его нежную твёрдую плоть между простыней. Свои же бёдра раздвигает пошире, предоставляя тому нужный доступ. Как и обещал, удерживает светлую макушку за мягкие пряди на затылке одной рукой, пока другой перехватывает собственный член у основания. Смотрит вниз и пытается вспомнить, как дышать, понимая, что горячие чужие выдохи, ласкающее мокрую головку, совершенно не помогают. Красиво. Так сумасшедше прекрасно. Изгибы парня соблазняют, совращают и никак не дают возможности насладиться сполна. Никогда. До конца — никогда. Каждое движение, поворот и прогиб изменяют предстающий вид абсолютно, заставляя оценивать тонкую фигуру заново, никогда не давая изучить целиком, каждый раз показывая что-то новое. Новый угол, новую складку или линию, то и дело подпитывая неутихающее восхищение, не давая ему угаснуть. Белая ткань футболки задралась почти до лопаток, обнажая манящую талию, едва выпирающие нижние рёбра и сексуальные ямки над задницей, над которой также лежали и очаровательные, сжатые вместе запястья. Чонгук душит в себе желание устроиться аккурат между широко разведённых и согнутых в коленях ног, ведь то, где он устроился сейчас, ничуть не хуже. Совершенно не хуже, ни капельки. Он поимеет эту круглую попку чуть позже, а сейчас стоит сосредоточиться на кое-чём другом. Вновь скользит взглядом по фигуре и, наконец, останавливается на чудесном личике, замершем в каких-то жалких сантиметрах от чувствительной плоти. — Какой красивый… — шепчет почти. — Прикрой свои губки, малыш. Чимин спешно облизывает пересохшие губы и мягко смыкает их, начиная шумно дышать через нос. Смотрит, не отрываясь. Смотрит, как густые капли всё продолжают собираться и стекать по тёмной головке, что была прямо перед носом, такой крупной, такой тяжёлой. И это кажется сейчас ужасно возмутительным. Ведь каждый такой подтёк должен был оказаться на его языке быстрее, чем упасть на простынь. Несправедливо. Теперь он хочет собрать все их своим языком, губами, позволить им стекать по глотке вместе со слюной, а после вылизать мягкую испачканную ткань, забрать себе всё, что уже успело вытечь. Промежность внизу сжимается сама по себе, ощущая невыносимую пустоту, выталкивая наружу вновь собравшуюся у самого входа смазку, которой он не пожалел, вливая её в себя, пока чуть раньше лежал в своей комнате на холодной постели, зарывшись лицом в подушки, ощущая при этом невероятную тоску… Но сейчас он ждёт. Ждёт заветного разрешения. Ведь его папочка такой заботливый и внимательный, наверняка ведь разрешит. Чонгук как будто видит мальчишку насквозь, словно весь его развратный поток мыслей сочится прямо у мужчины под кожей. Каждое желание, каждая искра восхищения и сладкой покорности. Он ведёт по стволу ладонью, крепко сжимая пальцы и останавливаясь у самой головки. Подаётся немного вперёд, сокращая наконец то незначительное расстояние, что разделяло их, и, не смея даже моргнуть, ведёт по полным и таким мягким губам мальчишки, пачкая их, делая влажными. Проводит от края до края, обводит и слегка давит, немного лишь приоткрывая и задевая зубы. Шипит от удовольствия. Губы, что призваны сводить с ума. И он сходит. — Умница… Теперь покажи язычок, малыш. Чимин прикрывает глаза, скулит едва слышно и, перестав всё же ощущать это до безобразия ненастойчивое давление на губах, открывает рот и вынимает язык, сразу же невольно ощущая чужой вкус. Боже, боже, боже. Он сейчас весь как натянутая струна, что вот-вот лопнет. Он весь в предвкушении. Брови хмурятся, и на язык тут же опускается заветная мокрая тяжесть. Мужчина не спешит скользнуть дальше, лишь настойчиво поглаживает горячую и скользкую поверхность упругого языка, от чего у Чимина колени начинают подрагивать. Запах чужого возбуждения заполняет лёгкие, а вкус и впрямь скользит по пищеводу вниз, когда он невольно сглатывает, отчего рефлекторно проскальзывает языком вдоль узла под головкой. — Как ощущения, детка? Тебе нравится? Мальчишка только мычит коротко и тут же срывается на частое дыхание, стремясь сжать губы вокруг. Это вызывает довольную улыбку. Чонгук сразу подаётся назад, не позволяя, вновь выдавливает из себя несколько капель, размазывая их уже по языку, легко проводя и по верхним зубам. Новый стон. И уже непонятно, чей именно. Снова вперёд. В этот раз скользит за щёку, слегка оттягивая её и облизываясь от представшего вида и совершенно неземных ощущений. Он играется недолго. Дразнит милый ротик, прикасаясь то здесь, то там, зная, какой тот чувствительный и как много нежных точек находится в этом мокром местечке. Любовь мальчишки к поцелуям была несравнима ни с чем, кроме как активной стимуляции пальцами или крупным членом. Чон давно уже заметил эту странную фиксацию парня, приходя от неё, если честно, в восторг, доводя того до края лишь лаская славный ротик. — Ты готов, милый? Готов принять чуть больше? — звучит тихо с предвкушением, пока настойчивые пальцы тянут за волосы чуть грубее. — Да, да, пожалуйста… — произносит слабо, голос дрожит, и губы скользят по головке при каждом произнесённом слове. Чимин смотрит, и его глаза будто заволокло пеленой похоти. Он хочет, чтобы Чонгук поторопился, хочет, чтобы волнующая длина скользнула дальше, гораздо дальше, чем чуть. Он хочет задохнуться, пока тот будет проникать в него. Ведь он так хорошо умеет принимать и так хорошо умеет заботиться о своём невероятном мужчине. Лучшем и таком большом… Чонгук кивает и призывает вновь открыть ротик пошире. Опускает пульсирующую в нетерпении плоть и, ухватив освободившейся ладонью парня под подбородком, направляет член одними бёдрами, попадая точно внутрь, проскальзывая по всей длине языка, не останавливаясь, пока головка не упирается в поджавшуюся заднюю стенку глотки. Блестящие пухлые губы тут же сжимаются вокруг, и мальчишка крупно сглатывает, едва пропуская чужую плоть глубже. Но мужчина уже подаётся назад. — Не торопись, крошка, позволь мне для начала немного потрахать твой ловкий язычок, — усмехается и начинает медленные движения. Чимин мысленно протестует, но на деле лишь сжимает губы сильнее и с готовностью вбирает в себя то, что ему позволяют взять. Чон входит лишь наполовину, постепенно увеличивая темп, каждый раз лишь едва касаясь корня языка, что так активно работает, вылизывая скользящий туда-сюда член, надавливая, где нужно, и дразня уздечку. Парень старается, беспомощно сжимая ладони в кулаки и едва заметно покручивая задницей. Собственный член активно истекает прямо на простыни, с каждым новым толчком делая мокрое пятно под собой только больше. Ему нужно ещё, сильнее, быстрее. Ещё, ещё… Он поднимает блестящие глаза и ожидаемо встречается с чёрным, мутным взглядом. Брови сами ползут вверх, делая его лицо невероятно нуждающимся в этот момент. — Я знаю, детка. Тебе мало. Мало моего члена лишь в ротике. Хочешь глубже, верно? Ответа на самом деле не требуется. Чонгук входит и замирает, оставляя мальчишке возможность дышать. Пока что… Ведёт большим пальцем по нижней натянутой губе, размазывая вязкие подтёки слюны, ведёт и останавливается у самого уголка, ласкает и слегка оттянув в сторону проникает вглубь рядом с собственным членом. Как же внутри всё мокро и горячо. Давит чуть дальше и поглаживает мягкую щёку изнутри, наполняя милый ротик ещё больше. Сексуально. Ох, как же сексуально… Чон хмыкает довольно, подмечая, что чужая шея сейчас выгнута как нужно, просто идеально. Идеально для того, что они собираются сделать. Вынимает палец и опускает ладонь на эту самую шейку точно под торчащим кадыком, сжимает слегка. — Хорошо, малыш. Глотай. Чимин медленно выдыхает носом и тут же вдыхает поглубже. По спине бежит холодок, когда он покорно сглатывает, с лёгкостью пропуская настойчивую головку внутрь. В упругую глотку. Сверху слышится стон, а чужие пальцы сжимаются в волосах до боли, слёзы наполняют прикрытие глаза, а стоит крупной плоти скользнуть глубже, по телу проходит неожиданная дрожь и член внизу изливается в оргазме. Чонгук замечает, как сжимается тело под ним, как круглые ягодицы каменеют, а по всей его длине, что сейчас лежала внутри ротика, проходится чужая дрожь, сводя с ума этой дикой вибрацией. Сжимает зубы от восторга и изо всех сил пытается не закрыть глаза. Он хорошо знает, каково парню приходится, и не спешит отстраняться, понимая прекрасно, что если сейчас прекратит, то чужое удовольствие не достигнет нужного пика, а мальчишка позже начнёт жаловаться и показывать то самое недовольное личико. И хоть оно было очень миленьким, Чонгуку всё же больше нравится выражение смущённой благодарности. Так что кто он такой, чтобы отказывать и ему, и себе в подобной слабости. — Кончай сильнее, пока твой ротик так хорошо занят, прелесть моя. Я не остановлюсь. Мужчина сжимает пальцы на светлой коже сильнее и продолжает продвигаться всё дальше, пока не чувствует, как под ладонью чужую шею распирает собственный член. Больно кусает себя за язык и, влажно вжавшись в сочные губы, делает последнее усилие, толчок, будто может войти ещё глубже, тут же замирая на несколько секунд, пытаясь прогнать мельтешащие перед глазами звёзды, и громко выдыхает, спеша наружу, чувствуя, как стенки глотки обратно сжимаются вслед за ним. Вынимает целиком, тяжело выдыхая и сразу слыша чужие откашливающие хрипы, замечая, как следом на простыни стекает порция вязкой слюны. Брови заламываются, глаза блестят, а сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет. Боже, что же с ним делает этот мальчишка… С силой ухватив ствол, грубо бьёт головкой по высунутому языку, собирая и размазывая густые подтёки, и, не дожидаясь, пока парень отдышится, вновь толкается в глубину. В этот раз совсем не позволяет контролировать хоть что-то, самостоятельно вторгаясь в тугую глотку, замечая, как по натянутым щекам тут же катятся чужие слёзы, а чуть ниже красивые бёдра едва сотрясаются, то поджимаясь, то расслабляясь. Чонгук бы всё отдал за возможность иметь это тело и спереди и сзади одновременно, но сейчас ему нужно засунуть свои грязные фантазии куда-нибудь подальше и сосредоточиться. От него ведь многого ждут. Чимин невольно давится. Толчок вышел слишком грубым, но оттого не менее волнующим. Глаза под закрытыми веками закатываются, пока он добровольно задыхается, натянутый на чужой толстый член. Ногти уже царапают собственную кожу на запястье. Горло горит. Чонгук явно больше не собирается останавливаться, а эйфория от оргазма совсем не хочет покидать тело, распространяясь по каждой клеточке, заполняя собой плывущее сознание. Движения становятся более размеренными и глотку не покидают, а мужчина то и дело с силой врезается в его губы, проникая до самого основания, время от времени всё же позволяя сделать спасительный вздох. Во рту слюны становится слишком много, и теперь она то и дело выливается наружу, становясь такой густой и липкой, надуваясь в крупные пузыри. Комната заполняется безумно пошлыми и мокрыми звуками, сдавленными хрипами и сорванными стонами. — Ты слишком… хорош в этом, милый… — каждое слово произносит с трудом, не в силах сейчас говорить более отчётливо. — За что же твой ротик… так мучает меня?.. Чонгук сжимает ладонь вокруг вытянутого горла и буквально чувствует, как собственный член движется внутри. Крышу сносит слишком стремительно. Он морщится, ощущая подступающий оргазм, и сопротивляется, не позволяя себе закончить происходящее так скоро. Нет, сперва он должен кончить внутрь милой задницы. Это ведь именно то, чего так сильно и долго он ждал весь этот месяц. Да, именно туда. Чудесный ротик он сможет помучить более основательно чуть позже… И совсем не один раз. — Чёрт!.. — стискивает зубы, врываясь всей длиной и замирая. Жмурится до белых пятен под веками, сдерживая собственное тело, не позволяя себе сорваться. А в следующее мгновение уже отстраняет мальчишку от себя, оттягивая за волосы в сторону, снимая горячий рот со своего члена и опрокидывая закашлявшееся тело на простыни, вынудив перевернуться на спину. Сжимает пульсирующее возбуждение у основания и даёт себе пару секунд отдышаться. — Ты… доволен, папочка? — тихо хрипит такой же тяжело дышащий Чимин и смотрит совершенно довольный, явно не стремясь убирать густые мокрые следы с лица. Лежит такой расслабленный, совершенно безвольный. — Хорошая детка, — усмехается слабо и выпрямляется, всё же отпуская успокоившуюся плоть. Выдыхает громко, убирая уже подсохшие волосы со лба. Тянется и хватается за чужие сладкие бёдра, резко подтягивая их к себе, отчего мальчишка слабо вскрикивает, разворачиваясь на кровати. Следом Чон укладывает красивые ноги себе за спину, а сам нависает над слегка опешившим парнем, словно возвращая их в момент, с которого они начали. Смотрит вниз и не может налюбоваться. Аккуратно проводит ладонью по чужому лицу, стирая грязные вязкие подтёки и вытирая о простынь. Ведёт пальцами по распухшим губам, замечая, что мальчишка всё ещё держит руки чуть в стороне. — Я доволен, малыш. Можешь трогать меня сколько душе угодно. Карие глаза загораются тут же. Чимин тянется и сжимает крупные мышцы на чужих предплечьях, скользит выше, лаская смуглую кожу, тиская и не прерывая контакт. Стонет едва слышно, горло после такой усердной работы немного подводит, требуя чуть больше времени, чтобы голос мог набраться силы. Перехватывает мужчину ногами посильнее и выгибается, потираясь пока ещё мягким влажным членом о чужой стояк, такой внушительный, буквально зазывающий. — Папочка… — Что ты хочешь, детка? — Поцелуй. Чонгук улыбается и склоняется ещё ближе, позволяя парню буквально вжаться в себя, просовывает руку под его выгнутой поясницей и прижимает ещё сильнее. Целует. Позволяет дыханию сбиться вновь и трётся всем телом. — Я люблю тебя, малыш, — произносит сквозь поцелуй, настойчиво вылизывая соблазнительные губы и засасывая горячий язык в свой рот. Подобное распаляет. Чимин будто плавится под ним, склоняет голову в бок, отвечает на поцелуй так же жадно и яростно. Как же сильно ему не хватало всего этого! Цепляется за плечи, обнимает за шею, зарывается в чёрные волосы и стонет. — А я… люблю тебя!.. Вновь подкидывает бёдра, кажется, позаимствовав немного сил у мужчины, жаждая угнаться теперь за новой волной удовольствия и кинуться в её обжигающие объятия с головой. — Пожалуйста, пожалуйста!.. — шепчет и кусает чужие губы. — Я хочу, так хочу тебя!.. Чонгук почти рычит и больше не может заставлять ждать их обоих хоть секундой дольше. Он ведёт свободной рукой по хорошенькой ножке и тянет чуть вверх, отводит собственные бёдра назад, позволяя твёрдой плоти соскользнуть вниз, точно на круглые ягодицы. — Ты готов? Отчётливый кивок в ответ и обжигающий язык на подбородке. — Я вхожу. — Да, да!.. Чон не хочет торопиться, но всё его существо буквально настаивает и кипит от нетерпения. Густая слюна всё ещё покрывала крупную длину, а смазка, что была внутри милой попки, ещё не вышла наружу до конца, поэтому переживать за подготовленность мальчишки не приходилось. Головка скользит между упругих половинок, и стоит ей только ткнуться в растянутый вход, мужчина тут же подаётся вперёд. Толкается уверенно, но под грубым натиском дырочка сжимается невольно, и член лишь проезжается всей длиной вдоль промежности, вызывая совместный разочарованный стон. Чонгук ругается слабо и пробует заново. Чимин же хочет было помочь, отпуская тёмные пряди, но вторая попытка выходит куда более успешной. Член входит, и внутренние стенки расходятся слишком уж податливо, пропуская тяжёлую плоть без каких-либо проблем, принимая и обжигая своей теснотой. И как итог, громкий стон растворяется в новом поцелуе, а пальцы соскальзывают на широкую спину, оставляя за собой краснеющие полосы, но мужчина даже не морщится, полностью поглощённый волшебным телом под собой. Чон входит с одного толчка, полностью, с громким шлепком кожи о кожу, вжимаясь, подаваясь всё вперёд и вперёд, не в силах удовлетвориться, желая проникнуть ещё глубже. Чимин мычит глухо, сходя с ума от напора, чувствуя, как собственный член дёргается, вновь наливаясь возбуждением, пока внутри чужое тепло разрывало его на части, натирая каждым движением нежную простату. Он хватается за мужчину как за спасательный круг, выгибается и не может найти сил теперь, чтобы целовать в ответ, лишь безвольно открывая губы навстречу. Чонгук ловит чужое дыхание и задыхается сам. Скулы обжигает румянец возбуждения, пока он расставляет колени пошире, упираясь в кровать чуть надёжнее. Перехватывает двумя руками мальчишку под бёдрами, при этом наваливаясь на него грудью сверху и позволяя цепляться за себя. Наконец движется назад. Выходит едва ли на треть и тут же подаётся вперёд. Темп нарастает. Влажные шлепки оглушают. Чимин едва ли дышать вообще может теперь. Тяжело. Перед глазами темнота, а выбранный угол слишком уж хорош. Парень теряет всякое самообладание, растекаясь чёртовой лужей по простыням, пытаясь в ворохе сумасшедшего удовольствия найти момент для нового вздоха, лишь бы сознание не потерять. Стоны больше не слетают с губ, глаза высохли, а спина, наоборот, намокла, глупая футболка неприятно трётся о возбуждённые соски при каждом толчке, пока Чонгук с силой вжимает его в кровать. Это слишком. Слишком… Чувствуя, как парень медленно обмякает под ним, Чон в то же мгновение поднимается, давая тому вдохнуть полной грудью и впустить в себя спасительный, обжигающий лёгкие, воздух. Улыбается, подхватывая длинные безупречные ножки и закидывая их на свои плечи, сразу возвращая ладони под напряжённую задницу, начиная буквально натягивать парня на свой член, наблюдая, как медленно тот приходит в себя и вялыми руками подтягивает футболку выше, оголяя чудесную грудь и выдыхая облегчённо. Чонгук видит покрасневшие соски и невольно облизывается. — Поласкай свою грудь, детка… — Я не… могу… — выдыхает едва слышно, с сомнением. — Они… слишком чувствительны. — Именно поэтому я и говорю тебе… сделать это… Чимин смотрит секунду и обречённо закрывает глаза. Чужой член безумно глубоко, натирает стенки и делает его безвольной куклой этими грубыми толчками. Парень выдыхает слабо и послушно ведёт руки к груди. Трогает и сжимает мягкую упругую кожу, тянет к середине и на очередном резком движении внизу, неожиданно для себя стискивает пальцы слишком сильно. Ахает и отпускает сразу, чувствуя, как на животе растекаются новые капли свежего предсемени. — Ещё, милый… У Чимина губы сохнут от тяжёлого дыхания, и спина неприятно скользит по простыням, но пальцы уже принимаются вновь поглаживать нежную кожу, аккуратно касаясь в этот раз и тёмных горошин. Парень тут же кусает себя за язык, ведёт по кругу подушечками и лишний раз не нажимает. Он готов кончится прямо сейчас. Как же хорошо… Чонгук наблюдает, не прекращая толкаться внутрь, чувствуя, как мальчишка сжимается вокруг при каждом своём касании и ненавязчивой ласке. Спустя мгновение не выдерживает и сам подаётся чуть вперёд, опуская одну ладонь на чужой подрагивающий живот, удачно минует истекающий член и проскальзывает по едва виднеющимся рёбрам. Дотрагивается до небольшой ладони и, пробираясь между хорошенькими пальчиками, своими перехватывает нежную тёмную плоть, зажимая между костяшками указательного и среднего. Чимин корчится от удовольствия и с готовностью грудь выставляет. Мужчина тянет, дразнит и тискает, наслаждаясь стонами, ставшими в тот же миг на пару тонов громче. Сосок в пальцах твёрдый и весь покрасневший от трения, но Чон хочет ещё. Он толкается бёдрами особенно настойчиво и замирает. Склоняется немного, из-за чего чужие ноги съезжают на предплечья, и, собирая слюну на языке, позволяет ей скатиться и сорваться вниз, пачкая красивую грудь. Чимин, наблюдая за этим, крупно вздрагивает, когда горячие вязкие капли падают на чувствительную кожу, тут же остывая и стекая в сторону. Но длинные пальцы успевают подцепить густые подтёки и размазать их по тёмной горошине, втирая по кругу и вновь щипая костяшками. Парень уже натурально хнычет и не может понять, куда ему деться. Так странно и приятно, так горячо и возбуждающе. — Чонгук… Чонгук хитро улыбается, поднимая глаза. — Папочка… — Что, крошка? — Двигайся… Я хочу… хочу кончить… — Да, прелесть моя, сейчас. Чон тянется вниз и, горячо выдохнув в раскрытые губы, мягко лижет сперва, а сдавленный стон прерывает уже поцелуем. Оттягивает ладонью мягкую ягодицу внизу и снова начинает движения, не собираясь больше мучить мальчишку и себя заодно, по крайней мере в этот раз, желая отпустить, наконец, накопившиеся первое напряжение, а уж после он обязательно придумает, как извести непослушного беглеца. Чимин обнимает мужчину и с восторгом отвечает на поцелуй, льнёт и стонет, сминая любимые губы, позволяя заласкать собственные, пока подступающий новый оргазм совсем не отключил рассудок. — Хороший… Такой хорошенький малыш. Хочу, чтобы ты кончил… пока я буду ласкать тебя, — произносит прямо в поцелуй, прерываясь через каждое слово и усмехаясь довольно. — Будь умницей… Отпусти меня… Чимин хнычет, кусая слабо и нежа заветный рот, стискивая широкие плечи и стараясь при этом подаваться навстречу, уже буквально не находя себе места в этой постели, в этих объятиях. Подавляет желание накинуться самому и опуститься сверху, закончить на широкую красивую грудь Чона и довести мужчину, вобрать его в себя так глубоко, чтобы потом ещё очень долго вымывать чужие следы изнутри. Но новый толчок и поцелуй уже в шею растворяют все мысли. Он хочет, чтобы его пометили, так много и часто, что с готовностью запрокидывает голову, предоставляя больше места для поцелуев, мокрых и напористых, таких желанных. Ощущает укусы на ключицах и между ними и всё старается подмахнуть. Стоны всё не кончаются, и кричать хочется только громче, когда жадный рот грубовато втягивает светлую кожу на груди, оставляя красный яркий след. — Чонгук!.. Пожалуйста! Пожалуйста!.. Чонгук сжимает узкие бока, помогает двигаться навстречу, уже чувствуя, что скоро… Не может сдержаться и кусает парня то тут, то там, собирает языком собственную, ещё не подсохшую слюну вокруг соска и тянет маленькую твёрдость в рот. Сосёт и чувствует, как дёргаются чужие бёдра, а чудесный голосок срывается. Хорошо, как хорошо… Вокруг члена всё пульсирует и в одно мгновение сжимается так сильно, что он кончает. Уже не контролируя происходящее, просто толкается сквозь оргазм и заливает нежные внутренности белым, не ощутив даже, как в этот же момент живот обожгло тонкими подтёками чужого, такого же жгучего удовольствия. Не думает ни о чём, позволяя сознанию опустеть, пока не останавливаясь заталкивает собственную сперму всё глубже в мальчишку, сжимая зубы вокруг подрагивающей сладкой груди. Начинает замедляться, лишь когда небольшие ладони на плечах соскальзывают на простыни, оставаясь лежать неподвижно, пока чужое бешеное сердцебиение под губами окончательно возвращает в реальность, пусть и не сразу. Чон утыкается лбом в ходящую ходуном грудь и сам пытается отдышаться, всё ещё ощущая мягкую пульсацию внизу. Выходить не спешит. А спустя пару тихих минут уже вовсю целует светлую кожу, добавляя меток там, где ещё не успел, дышит всё ещё дико, с каждым касанием, ощущая, как опавший член реагирует, стремясь вновь налиться кровью. Чёрт возьми, что только этот мальчишка делает с ним… Его хочется иметь и любить, любить и иметь не переставая, только бы рядом был. Чимин дёргается слабо и начинает беспомощно поскуливать от вновь нарастающего напора. Он так слаб перед этим мужчиной. Он хочет отдать ему всё, что у него есть, даже если тому это и не нужно вовсе. Он хочет отдать всего себя, пусть делает, что захочет, самое главное, чтобы не уходил и одного не оставлял. И как бы не было всё происходящее волшебно и по-неземному волнующе, но он безумно хочет пить… — Хочу пить… — Что-то конкретное? — не отрываясь от ласк, спрашивает Чон, произнося слова куда-то в плечо. — Воды… — Мне принести её? — Ни за что… — Тогда… нам стоит сходить вместе? — Не хочу, чтобы ты прекращал… — Я прекращу только, когда ты забудешь собственное имя, — всё ещё целуя, тихо произносит мужчина. — Но я не хочу, чтобы ты прекращал даже тогда… Чонгук останавливается на остром подбородке, мягко проводит носом по раскрытым губам и отстраняется слегка. Смотрит так восхищённо и тепло, как будто это не его стояк слабо толкается в тугой заднице, которая в свою очередь совершенно не желает его выпускать. — Что ж, хорошо. Иди сюда, — тянет парня на себя и совсем без труда поднимает их с кровати, без лишних слов указывая, как именно тому следует держаться за него, чтобы не упасть, пока выходит из спальни, направляясь на кухню. — Трахну тебя на том барном стуле, где так хорошо умещается твоя милая попка, пока ты будешь утолять свою жажду. — Моя жажда сейчас не ограничивается лишь водой, папочка… — опуская голову мужчине на плечо и ведя языком по его мощной шее, шепчет Чимин. А Чон подмечает, что голос его звучит уже не так разбито, как несколько минут назад. Снова улыбается, сжимая любимое тело в руках, пока спускается по лестнице. — Я знаю, прелесть моя.