Согрей

Никита открыл глаза. На часах было около 10-ти утра. Из-за неудобной позы, в которой тот просидел всю ночь, болели мышцы и голова. Телевизор был выключен, тёмным экраном отражая комнату и сонного хозяина квартиры, вместо зеркала. Проснулся он один, несмотря на то, что уснул с другом. Парень потёр глаза и потянулся. Солнце из окна слепило, яркими лучами гладя по щекам и плечам. Сегодня на небе ни облачка, несмотря на середину декабря. Вспоминая вчерашнее ощущение внутренней неловкости и свои красные щёки, загоревшиеся сигналом светофора при виде друга, говорящие остановиться и не продолжать это чувство, Никита встал, но, краем глаза заметил то, что всё ещё выдавало его чувства и, на почве разыгравшейся фантазии, не дававшей покоя даже сейчас, возбуждение — приличного размера стояк, выпиравший из домашних свободных спортивок. Глядя на это, Никита уже почти не сомневался, что чувства есть, что это не временный сбой в системе под названием "мозг", в которую забрался вирус и был бы к этому утру уже ликвидирован. Прокручивая в голове нескольких бывших девушек, которые были у него в школьное время, первые влюблённости и неловкие поцелуи то в шуме школьного коридора, то под лестницей всё в той же гимназии, то в подъезде, на фоне старых почтовых ящиков с осыпающейся краской и написанными маркером номерами квартир, везде он чувствовал себя точно так же, как и вчера. Бабочки в животе до скованности дыхания, смущение, страх сделать что-то не так, неловкие шутки. Всё это повторяется с очередной раз, но теперь в этой истории присутствует правка — виной всему Юра. Его Юра. Человек, с которым он дружил уже почти десяток лет, на которого мог положиться в любой момент, от которого получал поддержку, с которым смеялся со всего подряд. Никита всегда любил и дорожил им, но что-то заставило дружескую любовь перерасти в нечто большее. Но, что? Никита сглотнул накопившуюся слюну и встретился снова с мыслями о Юре. Хотелось обнять, провести рукой по щекам и нежным губам, увидеть улыбку. Парень помотал головой, отгоняя этот прилив нежности. Он был не готов к этим чувствам, навалившимся из неоткуда. Начался новый жизненный этап, набирающий обороты настолько быстро, что никто не мог отследить, чего ожидать дальше. Девушки всю жизнь привлекали его, до парней ему дела не было. До этого дня. Мурашки бежали по спине. Никита не мог принять то, что чувствует он это именно к Юре. То, что он чувствовал, он не мог назвать "влюблённостью". Или не хотел? Сам он так этого и не понял. Скорее, это только зарождение каких-то глубоких чувств, стремительно подступавших к сердцу огромным цунами, которое, в скором времени, снесёт всё. И не факт, что это скажется положительно на самом же Никите, но это его мало волновало. Самым главным сейчас для Никиты было то, чтобы ничего не коснулось Юры. Было решено придумать название этому чувству — лимеренция. Ну, придумать — это громко сказано, слово взято из статьи, которую когда-то Никита читал. Лимеренция означает почти то же самое, что влюблённость, но Никита, всё же, совершенно не хотел признавать факт любви к своему другу. Пока темноволосый сидел на диване и размышлял, с кухни донёсся звон посуды. Одёрнув футболку, чтобы избежать стыдных взглядов и лишних вопросов, Никита тут же направился туда, но остановился в дверном проёме, наблюдая очаровательное зрелище: Юра мыл посуду, про которую вчера все совершенно забыли и, одновременно с этим жарил яичницу и кипятил чайник. В скором времени, заметив на себе чей-то взгляд, тот обернулся. В тот момент Никиту охватил новый приступ этого нового чувства. Взгляд упал на шею Юры, украшенную несколькими яркими засосами, которых точно не было вчера. Встретив ошарашенный взгляд друга, кудрявый лишь рассмеялся: — С добрым утром, соня. Я тебе тут завтрак готовлю, жалко было будить. Как давно ты во сне разговариваешь, кстати? Я столько нового узнал от тебя за ночь. Ответа не последовало. Взгляд впился в Юрину шею, разъедая алые пятна, будто пятновыводитель, спасающий перепачканную кровью скатерть. Никита не помнил ничего, страх усиливался, сдавливая грудь с каждым вздохом всё сильнее. В голове повис вопрос, ответ на который узнавать было ещё страшнее: — Что было ночью?