Bloody Bird.

      Прошло тридцать восемь дней. Ровно тридцать восемь с того дня, когда Дэвид последний раз видел Билли. Ровно месяц и неделю детектив не разговаривал с Билли, не мог посмотреть в его глаза, прикоснуться, выслушать и крепко обнять.       Прошла череда безмерного количества радикальных событий, сопровождающихся бессонными ночами и испарившимися в никуда нервными клетками. А главным приобретением молодого человека за это время стала безудержная головная боль. Она сопровождала его с самого момента пробуждения. Стоило проснуться, голова раскалывалась, словно вот-вот треснет на кусочки, как фарфоровая тарелка. А когда он засыпал, его настигала бессонница. Он мог заснуть, но всего на несколько часов — организм буквально отказывался спокойно отдыхать и набираться сил. Его нервная система, психика были насколько переполнены событиями, перевозбуждены чувствами, что больше часов пяти выспаться он не мог никак.       Спал он не самым лучшим образом и не столько, сколько рекомендуется обычному человеку для того, чтобы организм восстановился. Дэвид спал бессовестно мало, голова не болела только когда он был чем-то занят. Только с утра его разум был чист и невинен, а к вечеру он чудовищно переполнялся. Молодой человек ложился в постель, чтобы сбросить с себя всё накопившееся за день, словно змея старую кожу, чтобы успокоиться и уснуть — увы, ненадолго. Но даже так он не мог заснуть сразу, его часами терзали сомнения, в мыслях сражались противоречия. Он не мог прекратить думать, что всё зря, что его затея провальна, что бесполезно втираться к отцу в доверие, чтобы разобраться с делом, которое не смог довести до конца даже Шепли.       Несмотря на сомнения, волнение и явные проблемы с пониманием того, во что он вообще ввязался, Дэвид продолжал стараться, он продолжал выстраивать доверительные отношения с отцом, он налаживал настрой по отношению к себе, он старался изо всех сил. Но чем чаще он ошибался, тем больше ему казалось, что он совершенно один против всего мира. Он неожиданно для себя понял то, что чувствовал Билли всё то время, пока занимался этим расследованием. Он был единственным, кому нужна была любая правда, был единственным, кто хотел добиться справедливости любой ценой, он единственный, кто осознавал всю тяжесть нависающей над ним проблемы размером с отколовшийся ледник в Антарктиде.       Как его маленький, хрупкий дорогой сердцу друг мог справляться со всем этим, Дэвид не понимал. Он не понимал, как ему хватало сил и терпения, чтобы в какой-то момент не опустить руки и не отчаяться, ведь, невзирая на то, сколько сил он прикладывает к тому, чтобы всё получилось идеально, внешние факторы могут перевернуть всё с ног на голову. И выйдет совершенно иная картина…       Он стал осознавать, почему Билли был так занят. Всегда, вне зависимости от времени дня и ночи, он был занят собственными мыслями, которые всё норовили ускользнуть из сознания, словно кусок скользкого мыла из рук. У Билли была прекрасная зрительная память, но всё-таки он имел такие же проблемы, какие имеет каждый из нас, когда мы о чём-то думаем и вот-вот, кажется, придём к весомому заключению, логическому концу или важному осознанию, но наша память словно даёт сбой в этот момент, не позволяя завершить мысль. Юноша каждый раз был настолько сконцентрирован на своих размышлениях, что с ним невозможно было даже поговорить — он просто не слышал своего собеседника. И на то были причины, ибо такая маленькая и, казалось бы, невесомая ошибка вроде забывания собственных мыслей могла закончиться грандиозным провалом.       Каждая мысль, каждая идея имели вес.       Дэвид ежедневно рылся в тех документах, которые передал ему Билли до своего исчезновения. Там было огромное количество записей. Почерк у мальчика был не самым, скажем так, красивым… Хотя, кого я обманываю, он писал так, что это писанину мог разобрать только он, и то не с первого раза. Почерк пусть и был красивым, элегантным и утончённым, но понятнее от этого он совсем не становился.       И, несмотря на это, детектив продолжал пытаться прочесть эти записки сумасшедшего. Необходимо было подойти к этому делу серьёзно, поскольку каждое слово, написанное истеричным почерком на этой бумаге, могло быть очень важным ключевым аспектом в расследовании. Так что он расписал для себя буквы, которыми писал юноша, в алфавитном порядке и стал медленно, методично изучать природу его неукротимого почерка. Как оказалось, у Шепли был достаточно монотонный и одновременно безумный почерк.       Букву L он всегда писал, словно она изогнутая змея, чем-то эта буква в его исполнении походила на S, а S выглядела как перевернутая G. Буква A так вообще была похожа на букву H. Слово political было похоже на слово patience, слово morning было похоже на married. Он писал так, будто внутри него шла разъярённая борьба за то, как написать то или иное слово. У буквы i он ставил точку очень высоко, а букву К писал так размашисто, будто бы красил забор. Кстати, с буквами O, G и Q он в каждом слове придумывал что-то новое. Они никогда не были одинаковыми, он издевался над ними как только мог. В какой-то момент при чтении его писанины Блэк начал забывать, как выглядят эти буквы на самом деле.       Его почерк был насыщен резкими и обрывистыми линиями, сразу было видно, что каждое слово он писал в порыве яростных чувств, которые старался сдерживать. Одна буква могла растянуться на две строки обычной тетрадки в линеечку. Чем-то почерк был похож на кардиограмму, чем-то — на детскую мазню. Ранее Дэвид не видел почерка Билли, но после того, как стал изучать все бумаги, переданные ему, открыв папку и найдя первый лист, над его почерком он невольно рассмеялся. Поскольку вспомнил, как Шепли буквально забетонировал эту папку в полу его коридора, считая это лучшей защитой от своих недоброжелателей.       Но Блэк же посчитал, что лучшая защита — это его почерк. Он был настолько непонятным, что прочесть написанное было бы сложно даже с десятого раза. Могло показаться, что юноша писал всё это в каком-то припадке. Но на самом же деле, присмотревшись и изучив его почерк, Дэвид удивился тому, насколько он чёткий и ясный. Даже на листе без строчки или клеток он был идеально ровным, в его буквах была видна та педантичность, с которой Шепли следовал по всей своей жизни, каждая буковка была идеальной, но непонятной другим. В этом была его суть…       Детективу потребовалось стальное терпение и немало времени для того, чтобы разобрать больше пятидесяти страниц написанной вручную статьи. Там было огромное количество сносок, много зачёркиваний и переписываний, эта статья явно была ещё в стадии черновика. Однако в ней было всё то, что произошло с ними за последние несколько месяцев и даже больше, вплоть до смерти Оскара и подозрений Шепли в сторону Роберта.       Дэвид не знал и половины того, что там было написано. Шепли всё держал в своей голове, догадок у него было слишком много, подозрений ещё больше, а вот неопровержимых доказательств — меньше. Он не всё мог доказать наглядно, он не всё мог доказать даже на документах, но словами он показывал то, насколько сильно уверен в своей позиции. Самым лёгким для прочтения оказался материал, распечатанный на компьютере печатными буквами. Их читать было одно загляденье, несмотря на поганое содержание. Билли подбирал самые что ни на есть грубые слова, не скупился на подробности в описании зверств, преступлений и жестоких сцен, он чётко описывал всё, что видел собственными глазами или слышал. Он был честен.       Интереснее этой статьи оказался только его блокнот, в котором Билли исписывал, кажется, каждый день страницы по две, а то и десять. Это был тот самый блокнот с рисунками младшего, который детектив нашёл в его сумке, когда они были в Великобритании. Однако почему-то тогда Дэвид не заметил, что он разделен на две части. Первые тридцать страниц были заполнены рисунками юноши, а остальные, их он насчитал около сотни, были исписаны его изящным почерком. Как оказалось, у Шепли таких блокнотов было очень и очень много, их детектив нашёл благодаря Поулу, который был также заинтересован в спасении своего, так сказать, хорошего друга. На удивление Дэвида, этих блокнотов насчиталось ровно двадцать пять штук и все были исписаны от корки до корки, кроме последнего — там оставались свободными около двадцати страниц.       Когда настал момент разобраться в них, и Дэвид, и Поул ощутили невероятный скепсис касательно того почерка, каким писал юноша. Они всё не могли поверить, что он в самом деле так писал и, более того, понимал написанное. Почему он так писал, создавал ли он шифр? Да вроде нет. Старался ли запутать тех, кто увидит написанное им от руки? Возможно.       И вот суть была в том, что у него это получилось, ибо и детектив, и Поул потратили безмерное количество времени, чтобы научиться читать его почерк. Если уж честно, когда это происходило, казалось, что он учил новый язык, в котором они оба ничего не смыслили. Так Билли ещё усложнил им задачу тем, что ни на одном блокноте не было даты, когда Шепли начинал его исписывать, а когда заканчивал. Видимо, это помнил лишь сам юноша.       Блэк грешил на глаза Билли, он думал, что, скорее всего, юноша просто зрительно запоминал отличия блокнотов, которые не были очевидными для простого человеческого глаза. На каких-то, только пристально присмотревшись, можно было увидеть усиленные потёртости в районе корешка, на некоторых много царапин в левом нижнем углу, а у каких-то резинка была чуть подрезана не сверху, а снизу. Возможно, он различал их именно так, а возможно, по титульному рисунку, который, к слову, всегда являлся изображением какого-либо животного, изображённого в совершенно нереалистичном виде. То это была крыса, больше похожая на какой-то скелет, из тела которой прорастала трава; то лошадь, казалось бы, изображённая так, словно она состояла из одних железных частичек и шестерёнок, будто сложный механизм какой-то машины. Там можно было встретить изображение собаки, которая целиком и полностью была нарисована небольшими кляксами чернил, размазанных пальцами, а можно было найти рисунок орла, вместо головы у которого был человеческий череп со стекающей из глазниц кровью. На другом блокноте разворачивалось изображение кота, выглядящего в точности как Херувим из Библии. Одним словом, все рисунки кардинально отличались друг от друга, невозможно было запомнить, в каком блокноте и какой рисунок.       Он не замечал, как заканчивался один блокнот и начинался другой, потому что они все были одинаковыми, за исключением содержания. Синяя обложка, потрёпанный корешок и вот-вот отвалившаяся резинка, которая скрепляла две половины блокнота вместе. Они все были одинаковыми, Дэвид знал, что блокноты в таком состоянии не продают, а потому был уверен, что молодой человек специально надрезал резинку, портил состояние блокнота и измывался над корешком. А поэтому при изучении этих вещей Блэку пришлось их пронумеровать, иначе он просто путался, где какой блокнот и с каким содержимым лежит. Всех изображений он запомнить не мог, а вот цифры запоминались легче и быстрее.       Даже содержание у каждого блокнота было своё, и оно было наполнено событиями, фактами и его наблюдениями за определённый промежуток времени. Там он писал о своих подозрениях, догадках или о том, как заметил, как некий господин Н несколько дней подряд следил за ним, а после того, как Шепли обратил своё внимание на его перстень, то стало известно всё об этом человеке. В некоторых блокнотах были зарисовки того, что видел Шепли, а конкретно, в одном из них был нарисован перстень. Судя по написанному далее, принадлежал он человеку, который без устали следил за юношей и отправился за ним аж в Великобританию, где ещё до череды неприятнейших событий они и встретились. В этом случае определить временной промежуток, когда примерно начался и закончился этот блокнот, не составляло особого труда. Но вот с остальными так просто не было.       После одной удачной попытки детектив старался определить самостоятельно и время других записных книжек. Увы, получилось это лишь с несколькими из них. Дэвид полагал, что справиться с остальной писаниной он не смог, поскольку все эти блокноты были исписаны ещё до их знакомства.       Разбираться с этим было самым настоящим мучением и заняло целую неделю. К слову, буквально через несколько дней после той судьбоносной встречи с отцом Дэвид переехал в Итаку вместе с Поулом, а Джули отправил к матери в Италию, дабы она не присутствовала при тяжёлом моменте их жизни. Он не хотел бросать младшую сестру одну дома, а сваливать девочку-подростка на Камиллу, которая и без того крутилась как белка в колесе с двумя детьми и работой было бы верхом беспечности. Сестра очень настойчиво расспрашивала о причинах такого поведения Дэвида и упорно старалась найти ответы на свои вопросы, требуя рассказать всё как есть.       Но Блэк не мог этого сделать… Он был хорошим, ответственным и сильным старшим братом, который обязан был пообещать решить все проблемы и забрать сестру из Италии. Ничего больше он сделать не мог. Он слишком долго держал лицо безупречного старшего брата, который не был втянут ни в криминал, ни в межполитические войны, ни уж тем более в такие страшные организации, как та, с которой ему сейчас пришлось столкнуться. Джули не знала ни о семейном бизнесе, ни о том, чем занимается Дэвид на данный момент, ни как зарабатывал на жизнь Джаред. Она не знала ровным счетом ничего. Отправляя её в Италию, старший брат позаботился о том, чтобы и матушка не говорила об этом ни слова. Всё это чётко делалось из года в год, дабы уберечь Джули от того страшного мира криминала, в котором не было места для их маленькой сестрёнки…       Когда она уезжала, Дэвид провожал её в аэропорту и не смог сказать ни слова, кроме как «береги себя». Однако когда он чуть протянул руки для объятий, вместо того, чтобы обнять старшего, Джули укоризненным взором посмотрела на него и, разочарованно выдохнув, ушла на посадку. Она знала, что Дэвид что-то скрывает, что-то серьёзное и очень страшное, раз он так тщательно старался спрятать это. Ему было легче выставить сестру из страны, чтобы она не узнала ничего, чем просто сесть и поговорить с ней. Это было запретом, неким табу в их семье. Джули не должна была знать ничего — так решили Джаред и Дэвид, когда она ещё только родилась. Они были старшими братьями Джули, на которых Летиция оставила свою дочь. Много лет назад она уезжала от своих детей, потому что Роберт не мог позволить ей быть рядом с, как он выразился, его детьми. Он всяческими способами портил жизнь женщины в Нью-Йорке, не давал работать и свободно разгуливать по улицам, не позволял приближаться к детям, даже к самой младшей Джули. Он делал всё, дабы она никогда больше с ними не увиделась.       Что произошло между родителями, ни один из троих детей не знал точно, но вражда между ними приняла самые страшные обороты именно после рождения Джули. После того, как Летиция уехала, а сестрёнка с каждым годом становилась старше, Дэвид и Джаред без ведома отца приняли решение позволить сестре общаться с матерью. Всё-таки они не могли запретить это делать ни Летиции, ни Джули, поскольку считали подобную аферу самым настоящим скотством. Им не хотелось опускаться до уровня своего отца. Однако с матерью было заведомо обговорено то, о чём она может говорить, а о чём нет. После этого общение Джули и их матери наладилось.       Молодой человек почувствовал себя отвратительно, когда Джули улетела…       Сильные сердечные чувства распирали его грудную клетку, было тяжело принимать то, что он сейчас остался совсем один, у него не было рядом ни Джули, ни Джареда, ни даже Билли. Хуже становилось от осознания собственной вины. В каждом случае вина лежала на нём. Это он был закреплён за сестрой как старший, это он заботился о ней, воспитывал. Он не мог посвятить Джули в семейные дела, ведь сам же не мог гарантировать ни то, что она не станет в них лезть, ни стопроцентной защиты, если она всё же сунется туда. Это он был слишком занят собственной работой и сердечными чувствами к младшему, которые закрыли ему взор на расследование, это он забил на расследование, это он посчитал дело гиблым и занялся Билли, а не работой детектива. И это его вина в том, что он не смог предугадать случившееся с Джаредом, ибо положил на расследование здоровенный болт. Он отдал предпочтение только своим чувствам, только тому, что приносило ему любовь. Это у него было больше привилегий в расследовании, ибо он рос под пристальной опекой Роберта, это он мог помочь Билли больше, это он мог бы перевернуть эту чёртову игру, в которую влез из-за Шепли. И, наконец, это именно Дэвид сунулся туда, куда не следовало бы соваться, будучи настолько неподготовленным и неосведомлённым в деле о Bloody Bird.       Он в одночасье остался один. Молодой человек страдал, метался в противоречивых мыслях, терпел ярость, боль, грусть и при этом понимал, что заслужил это самостоятельно. Дэвид заслужил и бессонные ночи, заслужил и разбитое сердце, заслужил испортившиеся отношения с сестрой, заслужил кошмары, истязающие его по ночам, заслужил галлюцинации из-за недосыпа и проблемы с головной болью. Он заслужил всё это, ибо тогда, когда он мог изменить ход событий, он не был в этом заинтересован. Когда мог вмешаться и спасти Билли, Джареда, да даже Оскара, он бездействовал, а потом убивался собственным горем, произошедшем из-за глупости, из-за чувств, затмивших разум. Когда Дэвид мог исправить всё, он и пальца о палец не ударил. А когда всё дошло до крайней точки и затронуло его самого, он вдруг встрепенулся и решил начать что-то делать… Делать, когда уже было поздно. Помогать уже было некому, спасать было некого и расследовать было нечего. Он остался в горьком одиночестве, заслужив все проблемы, с которыми сейчас столкнулся, все страдания, насилующие его разум и тело.       Дэвид стал работать над расследованием, не жалея себя. Его одиночество скрашивал только Мистер Фуф и Поул, который оказался очень преданным должником Шепли. Когда мужчина стал помогать ему с расследованием, Дэвид осознал, почему Билли хотя и немного, но доверял этому человеку. Поул был человеком честным, совестным и справедливым, а сам Шепли в его глазах был точно таким же. Мужчина чувствовал схожесть между собой и юношей, поэтому между ними царило понимание вот уже много лет. Более того, он безмерно уважал молодого человека, который в столь юном возрасте добивался высоких свершений, смог пережить смерть родителей и продолжать карабкаться по этой жизни дальше. Несмотря на брюзгливый и местами тяжелейший характер Шепли, Поул прекрасно к нему относился. Конечно, не без нюансов, но всё-таки отношения у них пусть и были похожи на лёгкую версию а-ля крепостной-барин, но были неплохими.       Дэвид не знал других должников Билли, пока они не разбирались в документах, оставленных ему Шепли. На разных страницах, в разных папках и тетрадях детектив насчитал по меньшей мере около сорока имён неизвестных ему людей, которые входили в состав одной папки о задолженности перед Билли. Дэвид ожидал, что их будет больше, но он допускал вероятность того, что Билли не хотел бы, чтобы о его существовании знало больше определенного количества людей. С сорока людьми он мог совладать, они были его должниками, эдакими цепными псами. Он командует — они послушно исполняют, но если бы их количество увеличилось, уследить за каждым было бы в разы тяжелее.       Дэвид наконец-то стал понимать, почему Билли так пристально приглядывал за своими должниками и почему все они так страшились Шепли. В одном из блокнотов он нашёл запись, гласящую о том, что должник под номером девятнадцать дисквалифицирован. Всего в его блокнотах старший насчитал около пяти должников с такой же судьбой. Догадливый детектив вспомнил один звонок, который сделал Шепли после того, как узнал о предательстве со стороны Эшли. Она предала его и Оскара, который погиб по её же вине.       Разговор был крайне коротким и информативным, тогда юноша сказал всего лишь три слова: «Оливер. Девятнадцать. Можно.» Блэк понял, что номера девятнадцать, то бишь, Эшли, вероятнее всего, уже нет в живых, как и её матери, благополучием которой ранее апеллировал юноша.       Но чтобы проверить это, ему было необходимо удостовериться в том, что Эшли нет в живых. Для этого он отправился по адресу, где ранее проживала девушка, а также отправил запросы во все морги города, дабы найти её там. Он с лёгкостью смог попасть в подъезд и подняться на нужный этаж, но, позвонив в дверь уже более пяти раз, стал сомневаться, что ему вообще кто-то откроет. Однако, кажется, на десятую попытку дозвониться дверь открылась прямо перед его носом, чуть было не врезав детективу по лбу. Перед ним возник высокий темнокожий и очень крепкий парень, который на Эшли похож особо не был, вообще не был!       Дэвид не растерялся. Представившись детективом, он показал удостоверение личности и за несколько минут успел выяснить, что парень этот купил квартиру в прошлом месяце. А значит, Эшли там больше не проживала. Также квартира эта досталась темнокожему громиле сильно дешевле рынка, несмотря на то, что находилась в достаточно хорошем районе, по той причине, что в ней погибла девушка. А как и когда, парень сказать детективу не смог. Подозрения о том, что Эшли всё же была убита после своей выходки, росли, как население Индии. Он попрощался с молодым человеком и, когда он ещё даже не успел покинуть этот район, ему позвонил Поул с радостной, конечно, только для них, новостью. В данных одного из моргов Нью-Йорка числилась единственная Эшли Анчетта, подходящая под описание той Эшли, которую знал Дэвид, то есть невысокая худая девушка с карими глазами и сине-зелёными волосами. В заключении о смерти судмедэксперт подтвердил, что она совершила самоубийство методом повешения, воспользовавшись крепкой верёвкой, которую привязала к потолочной балке кухонного гарнитура. Обнаружили тело спустя сутки…       Каково было удивление Блэка, когда в графе о точном времени смерти он увидел то самое число, когда между Билли и девушкой произошла та самая потасовка, после которой юноша дал обещание избавиться от её матери.       Значит ли это, что Эшли самостоятельно покинула этот мир из-за утраты любимого и скорой неизбежной кончины матери?       К слову, и об этом Дэвид успел разузнать. Так вот то, что он узнал, удивило его ещё сильнее. Мама Эшли была жива и здорова… Дэвид готов был рухнуть на пол в тот момент от шока, благо он сидел на удобном, но замызганном и потрепанном диване в какой-то дешёвой забегаловке. Когда Поул заявил, что мать Эшли была жива и всё так же проходила лечение, которое ежемесячно оплачивалось из кармана Шепли, детектив потерял дар речи.       — Он убьёт Эшли?       — Я же сказал, пусть живёт, за кого ты меня принимаешь, я своё слово держу… Я не убью её, но речь не шла о её матери.       Дэвид сию же секунду вспомнил их ссору, в которой Билли ясно дал понять старшему всю суть своего решения. Он посвятил его в своё всегда непреклонное мнение, а Блэк только и смог, что безуспешно попытаться изменить его. Билли никогда не слушал… Точнее, не так. Он мог выслушать, поразмыслить, но никогда не слушался.       Билли не был смиренным. Никогда и ни при каких обстоятельствах не проявлял смирение. Он был борцом, он выпячивал своё Я на обозрение всем вокруг; он был ярким, уверенным, характерным, упёртым, сложным, злым, невыносимым, но… Но стоило лишь любви коснуться его сердца, стоило ему лишь услышать любимый и ласковый голос, увидеть нежный взгляд, как он вмиг становился таким, каким даже сам себя никогда не видел. Любовь могла усмирить его пыл, приручить дикую натуру…       Неужели он прислушался? Неужели тогда он послушал Дэвида?       Для детектива это было совершенно шокирующей новостью, поскольку Шепли не был тем человеком, который хотя бы изредка прислушивался к чужому мнению, а в этой ситуации он полностью перенял его на себя. Его решение было нонсенсом, поскольку человек, считающий своё мнение единственно верным, вот так просто взял и поменял его на чужое.       Дэвид узнал очень много нового о молодом человеке после того, как его не стало. Для него открылись и секреты, стоившие бы мальчику жизни, если бы они вскрылись; его маленькие и не очень аферы, шантаж, провокационные письма на электронной почте, записи с прослушки, записи телефонных разговоров, угрозы и тому подобное. Разгребая и пытаясь выстроить в адекватную ровную очередь все действия и доказательства, Блэк не прекращал поражаться тому, насколько же много делал Шепли для расследования.       Разобраться во всей той лавине информации, оставленной им, было той ещё задачкой. Детектив грешил на то, что именно из-за гигантского объёма работы у него участились головные боли. Они были настолько невыносимыми, что пришлось сходить в больницу, где ему прописали сильнодействующие обезболивающие. Однако принимал он его в крайне редких случаях, поскольку старался в основном отвлекаться от этой боли другими методами. Работой.       Порывшись в его вещах, он узнал много нового о Билли.       Узнал и какую юноша любит музыку, поскольку получил доступ к его вещам. Если раньше ему было совестно рыться в чужих вещах, особенно уж в вещах Билли, то сейчас это было необходимым действием для расследования. В его сумке он нашёл айпад в идеальном состоянии, без царапин, без потёртостей. Он выглядел так, словно им и не пользовались, но, вспоминая юношу, Дэвид часто подмечал, что его ушки постоянно были заняты наушниками.       Рядом с ним лежали такие же безупречные белые наушники. На айпаде были забиты все пять гигабайт памяти. Дэвид понимал, что для начала двухтысячных это достаточно большой объём памяти, и мальчик умудрился заполнить его целиком и полностью. Более того, таких Айпадов у юноши было аж пять штук и на каждом какая-то определённая музыка. На одном рок, на другом мягкий джаз, на третьем баллады, а четвёртый и пятый были завалены музыкой, исполненной на пианино. И вновь все они были одинаковыми для простого человеческого глаза. Как их различал юноша, было самой настоящей загадкой.       Дэвид успел узнать имена любимых художников молодого человека, смог найти обширные эссе про этих людей. Как понял детектив, юноша обожал изучать людей — от знаменитых и великих до неизвестных и жалких. В его комнате он нашёл эссе на человека, у которого Шепли четыре года назад покупал мороженое. Зачем ему нужен был этот человек, чем он так запомнился мальчику, как заинтересовал и по какой причине Шепли стал искать на него всё, что только мог, оставалось совсем непонятным. В одном из ящиков у него лежали эссе как на знаменитых личностей, деятелей искусства, науки, политиков, звёзд, так и на простых людей по типу мороженщика с соседнего улицы. У него были написаны обширные эссе о соседях, с которыми он раньше жил на одном этаже или улице, он писал про соседей сверху, снизу, сбоку. Казалось, что мальчик записывал всё, что только мог. Это не на шутку пугало, потому что ни один простой человек в полном здравии не стал бы искать подробную информацию про мужчину, который придержал для него дверь в круглосуточном магазине.       Шепли был поистине сумасшедшим…       Но… Что есть настоящее сумасшествие?       Дэвид стал осознавать это только после того, как принялся изучать его действия, события в его жизни, его логику и мышление, его слова, сигналы тела и поступки. Он лишь казался жестоким безумцем на первый взгляд. Если узнать его ближе, он становился самым настоящим испуганным и сломленным ребёнком, но… Но стоило только посмотреть на него со стороны исследователя, сразу становилось понятно, что этот человек — самый настоящий неогранëнный алмаз для любого психиатра, невролога и психотерапевта. Он буквально кладезь травм и диагнозов, которые при взгляде на него не были явными. Они видоизменялись от личности к личности, ведь он осознанно создавал для каждого нового человека в своей жизни новую личность, которая принесла бы ему выгоду, поддерживала его азарт и удовлетворяла его эго.       Явные проблемы с головой Дэвид замечал и ранее, но в силу своей любви к Билли не придавал им обширного значения, не обращал внимания и прямо-таки оправдывал любое действие и резкое слово младшего. Конечно, в отношении Блэка юноша более всего был похож на себя настоящего, он был и честным, и ранимым, и добрым, пусть доброту эту и скрывал. Он был, словно домашний кот, ласковым, податливым, иногда не в настроении кусался царапался, но был тем человеком, который хочет любить и позволяет любить. Детектив был уверен, что это единственный Билли, которого не видел никто и никогда.       Сейчас… Когда прошло столько времени, детектив не стал любить его меньше…       Он испытывал к мальчику всё ту же тёплую и трепетную любовь, какую чувствовал со дня их знакомства. Сейчас юноша вызывал уважение, сожаление, понимание. Ради него хотелось что-то делать, чем-то жертвовать. Хотелось сделать всё, лишь бы увидеть его улыбку, лишь бы облегчить его невыносимую ношу.       Дэвид бросил все дела, передвинул своё расписание, чтобы целиком и полностью уделить своё время Билли, когда тот был разбит во всех смыслах. Ему нужна была помощь, ему нужен был уход, внимание и забота. После смерти Оскара Билли практически не мог спать, ведь каждый раз, когда он пытался заснуть, его мучили кошмары настолько, что, проснувшись от ужаса, он пытался нанести себе увечья, дабы разбудить себя. Каждый раз старался убедиться, что проснулся до конца. Сны часто переплетались с вымыслом его сознания и реальными воспоминаниями, отчего становилось ещё более жутко. Каждый раз мальчику казалось, что он всё ещё спит, потому он старался отрезвить себя тумаками по голове. Выглядело это со стороны просто ужасно. Он бил с такой силой, будто старался выбить из собственной черепной коробки не только собственные мысли, но и мозг в целом. Молодой человек испытывал сожаление касательно того, что не может помочь юноше справиться с этим, чтобы ему не пришлось делать это самому. На тот момент Дэвид не осознавал того, насколько же сильно он, оказывается, помогает своему милому мальчику, просто находясь рядом с ним.       Дэвид задумался о том, почему он чувствовал всё это к Билли, почему он любил этого человека, который у доброй половины человечества вызвал бы только страх и ужас. Ответа он не мог найти. Он любил Билли просто за то, что он есть.       Дэвид любил его, когда он плакал, когда он злился, был в бешенстве, когда был строг, расстроен или весел. Он любил его любого. Просто потому что это он.       Любил за то, как он улыбается, как мило почёсывает нос и как невинно выискивает взглядом звезды на ночном небе. Он любил его за звонкий, словно колокольчик, смех, за ровные светлые чуть острые зубки, за мягкие розовые губы, за шелудивые ручки, которыми он залезал в любые щели их квартиры. Он любил его французскую речь, ему нравилось, когда Билли говорил на этом поистине романтичном языке. Ему нравился британский акцент юноши, нравился его местами чопорный и методичный характер. Нравились его безумные идеи, к которым он подходил с небывалым рвением.       Шепли был единственным человеком, который не вызывал у Дэвида ощущение, будто он раньше уже видел его. Он был совершенно не похожим ни на кого из тех, кого довелось знать детективу ранее. Этот мальчик был самобытным, странным, часто непонятным, но единственным в своём роде. Он вызвал в сердце Дэвида ту любовь, какой он не чувствовал никогда. Он заставил его сердце изобрести её заново… Эта любовь была не такой, какую Дэвид испытывал много лет назад к своей первой возлюбленной, она была не такой, какую он ощущал к самым близким людям. Любовь к Билли была абсолютно невообразимой, она была настоящей и единственной в своём роде, ни на что не похожей.       Всё в нём было новым. Его улыбка — так больше никто и никогда не улыбался; его горящие глаза — ни у кого они не горели так ярко, как у него; шелковистый голосок с еле уловимой хрипотцой от курения — ни у кого больше не было такого голоса. Его мягкие светлые волосы, аккуратные тонкие брови, бледная кожа, которая чуть что сразу же розовела от любого касания, его милые аккуратные ушки, которые взахлёб слушали Дэвида и которые так приятно краснели, стоило ему засмущаться. Ох, смутить его было тяжело. Смутить его до красных щёк страстными действиями, горячими и похабными словами было невозможно, он воспринимал это как данность. А вот милые прозвища, глупые, но забавные действия смущали: он застенчиво улыбался, отводя взгляд и прикрывая лицо рукой.       Когда Блэк видел улыбку других людей, она казалась всегда одинаковой; когда он видел эмоцию разочарования на лицах других людей, она всегда казалась знакомой. Но что бы ни делал юноша, всегда это было чем-то особенным и единственным, потому что это делал именно он. Он дарил свою любовь так, как не мог сделать этого никто, он любил так, как не мог любить никто другой. Билли никогда не мог говорить о любви открыто и явно, так, чтобы всем было понятно, о чём он говорит. Билли не был таким человеком, который бы кричал о своей любви. Он мог лишь завуалировать абсолютно каждое слово так, что о его чувствах узнал бы только один человек, для которого он говорил об этом. Это мог слышать только тот, кого он любил, и никто больше. И этим человеком был Дэвид. Только он слышал эти редкие слова любви.       Блэк понимал каждую его завуалированную фразу, каждый намёк. Он знал, что Билли никогда не скажет ему прямо «я люблю тебя», никогда не будет распинаться, говоря о своих чувствах. Детективу это и не нужно было. Ему было важно, что Билли проявлял свою любовь в редких и робких касаниях, в заботе, переживаниях о старшем, он проявлял любовь, когда шёл на компромисс, проявлял любовь, когда делал кофе для него по утрам или просил хорошо пообедать на работе.       Никогда в жизни Дэвид не видел кого-то хотя бы немного похожего на Билли. Никогда в жизни детектив не встречал странного и притягательного человека, который открывал в нём новые и неизведанные даже самим Дэвидом качества. Вспомнить хотя бы о том, как Блэк неожиданно для себя открыл собственную ревнивость. Никогда в жизни молодой человек не думал, что ревнив. Он никогда не испытывал чувство злости или ненависти к тем, кто с явным подтекстом смотрел на его бывших пассий. Да, он испытывал чувство собственничества, поскольку и был самым настоящим собственником. Ему нравилось, когда человек принадлежал только ему. Но вот ревности он не ощущал, даже когда кто-то положил глаз на его девушку или парня. Напротив, ему в прошлом нравилось распоряжаться своими партнёрами. Ему было по большей части всё равно, с кем этот человек будет спать и кого будет любить, ибо решение всегда было за ним. Дэвид легко расставался с людьми и легко отдавал их кому угодно.       Он мог спокойно сказать девушке, с которой у него вроде как завязались мимолётные отношения, что она может пойти переспать с любым другим парнем, он мог сказать парню, с которым у него из общего была лишь прошлая проведённая вместе ночь, что он может катиться куда подальше. Но суть заключалась в том, что это именно он распоряжался тем, что они будут делать. Они хотели быть верны или хотя бы изображать эту верность, а Дэвид спокойно заставлял играть по своим правилам. Он давал им понять, что именно он решает, как и во что они будут играть.       Но с Билли он так не мог…       Он не мог даже представить его с кем-то другим, не то что позволить кому-то хотя бы бросить в его сторону мало-мальски заинтересованный взгляд с явным намёком. От одной только мысли, что он может быть с кем-то другим, ладони непроизвольно крепко сжимались в кулаки. Тех одноразовых людей в своей жизни он не любил, его отношения с ними были рыночными, строились лишь на выгоде, а вот с Шепли всё было по-другому. Его Дэвид страшно любил, о нём он заботился, его оберегал, как родную кровиночку, его он безмерно хотел, ради него готов был переступить через свои принципы, свою гордость. Лишь бы Билли был счастлив с ним, лишь бы видеть его смущённую улыбку и чувствовать, как сердце мальчика ровно бьётся.       Этот человек был не тем, кому бы он смог беспристрастно сказать «Иди спи с кем хочешь, мне наплевать на тебя и твои проблемы». Нет. Этот человек стал для него тем, кого бы он ласково прижал к груди и сказал «Я понимаю, что тебе плохо, я просто хочу помочь. Давай мы поговорим, разберёмся с этим вместе, и тебе станет легче». Когда ему было тяжело, Дэвид чувствовать всю эту тяжесть на себе; когда ему было больно, Дэвид разделял с ним эту боль; когда ему было страшно, Дэвид готов был позволить ему спрятаться в своих объятиях, он готов был научится не бояться ничего ради него. Вот каким для него стал Билли.       Билли, который никогда ничего не требовал, который не искал выгоды в их отношениях, который учился у Дэвида любить, учился доверять. Билли, который был честным вне зависимости от ситуации, в меру наглым, чуть заботливым, уверенным в себе, умным и хитрым. Мальчик никогда не просил меняться ради себя и никогда не обещал сам измениться ради Дэвида. И Билли, и детектив медленно менялись сами, потому что они были готовы к этим изменениям. Они полюбили друг друга, и им приходилось медленно меняться, привыкая к этой любви. Они учились всему по новой, учились жить друг с другом, завтракать друг с другом, спать друг с другом. Они менялись, и эти изменения происходили сами по себе. Но какими бы они ни были и как бы сильно ни раскрыли сердце мальчика, он всё никак не мог сказать банальное «я люблю тебя».       Люблю…       Он, кажется, никогда не употребляя это слово в своей речи. Мог сказать «родной», «близкий», «дорогой сердцу», но он не мог сказать» любовь». Это было для него чем-то очень тяжелым. В самом начале даже казалось, что Билли не умел любить вовсе, но детектив знал, что это не так. Он умел, просто не так, как другие.       Парень видел, как рядом с ним он учится это делать, и только Дэвид понимал и только он любил то, как юноша умеет это делать. Скрытно, скромно, незаметно, невесомо, но так тепло и горячо, что эта любовь чувствовалась даже на кончиках пальцев, которые приятно покалывало от неё. Билли мог прийти в кабинет Дэвида и попросить обнять его, мог уснуть где угодно, но всегда возвращался в спальню к Блэку, ибо без него сон был не таким спокойным. Мог подолгу рассматривать занятого чём-то старшего, а мог и вовсе не обращать на него внимания, намекая на то, что хочет, чтобы тот проявил его к нему первым. Билли каждый раз поражался тому, насколько же большие у Блэка ладони по сравнению с его аккуратными ручками. Ему нравилось элементарно трепать его темные волосы, заваливаться на него всем телом, пока старший мирно спит. Блэк понял, что оказался влюблён по уши, только когда осознал, что больше ни на кого не хочет смотреть, так как смотрит на него; что ничей характер ему не будет мил так, как мил характер Шепли.       Он проявлял свою любовь простыми делами. Это были такие элементарные вещи, но… Но всё же он делал это так, как не делал никто другой. Дэвид просто любил Билли, любил за всё.       Как оказалось, и Шепли испытывал к нему ответные чувства. Разбираясь в его вещах, Дэвид нашёл эссе на… На самого себя. Сказать, что черноволосый потерял дар речи в этот момент — это не сказать ничего. Небольшое количество листов, скреплённых вместе скобами, были насыщены настолько неимоверными словами, что детектив посвятил этим бумагам трое суток и только потом смог прийти в себя.       Билли писал о нём что-то наподобие эссе, которое в определённый момент переросло в некий дневник наблюдения за старшим. Он писал о Блэке с того самого дня, как они встретились впервые. Возле каждой записи была дата, все они были уникальны, и по ним старший увидел, как медленно, но верно юноша полюбил его.       Сначала в этом эссе была выписана вся основная информация про Блэка, которую юноша, кажется, узнал в тот же вечер, когда они познакомились. После он делал частые записи, словно отслеживая поведение, характер и темперамент старшего. Но после того, как они вернулись из Великобритании, записи стали редкими, он писал что-то буквально пару раз в месяц. Если в самом начале эта писанина была похожа на описание детектива, то к концу она превратилась в личный дневник чувств Шепли.       Всё началось в середине дождливого и промозглого августа, который в том году действительно выдался холодным…       15 августа, 2002. 5:15 Am. Дэвид Артур Уэйн Блэк. Группа крови: третья положительная. Двадцать шесть лет. Знак зодиака: скорпион. Род деятельности: детектив.       Семья: Родился 19 ноября 1976 года в Штате Нью-Йорк. В семье бизнесмена Роберта Амато Франциско Блэка-младшего и искусствоведа Летиции Блэк. Есть старший брат Джаред Кристиан Блэк (занимается наркотрафиком США) и младшая сестра Джули Марселла Блэк (учится в школе).       С отцом имеет холодные и отстранённые отношения, общается исключительно по работе. С матерью практически не связывается, так как после развода она вернулась в Италию. Находится в крепких отношениях со старшим братом, воспринимает его как родителя. С сестрой имеет спокойные и близкие отношения, всецело её поддерживает и заботится о ней. Выступает для сестры в роли старшего брата и отца.       Внешность: Рост. примерно метр восемьдесят семь. Красит волосы в чёрный, видимо, считая, что так его внешность выглядит выигрышнее. Здоровой бледности кожа, тонкие губы, высокие скулы, острый чуть вздёрнутый нос, широкие брови и зелёные глаза. Стиль в одежде преимущественно классический.       Характер: молчаливый, самоуверенный, внимательный, терпеливый, озабоченный. Бесстрашный идиот.       20 августа, 2002. 4:44 Am.       Настойчивый, целеустремленный, трудолюбивый, лёгкий на низменные манипуляции. 100% гей. Распутный образ жизни, имеет личностную неопределённость в отношении продолжительных романтических взаимоотношений с людьми.       Как пешка сойдёт.       10 сентября, 2002. 02:12 Am.       У него дома живёт чёртов тарантул. Он слепой псих, раз любит такое чудовище. Явно не простой детектив, имеет слишком высокий уровень жизни для детектива, даже взяточника.       12 сентября, 2002. 6:40 Am.       Продолжает вести себя как шестнадцатилетний акселерат. Однако я не верю. Он не так прост, каким пытается показаться.       15 сентября, 2002. 1:01 Am.       Он заставляет меня смеяться. Даже когда я просто смотрю на него, мне смешно. Не знаю, почему. Возможно, у нас похожий юмор.       16 сентября, 2002. 4:04 Am.       Этот грёбаный извращенец решил выместить на мне свои больные фантазии… К сожалению, очень кстати — благодаря этому план сработал. Пахнет терпким чаем и чем-то сладким.       16 сентября, 2002. 6:02 Am.       Дэвид Áртур Блэк. Теперь я не хочу быть врагом такому человеку. Отныне он полезнее для меня, чем я думал ранее.       27 сентября, 2002. 7:15 Am.       Он всё ещё старается вести себя так, словно подкатывает ко мне. Это удивительно, учитывая то, что я раскрыл его личность. Неужели он впрямь думает, что я на это поведусь и он сможет отвлечь моё внимание от расследования?       1 ноября, 2002. 3:20 Am.       Кажется, он заигрался, пошёл на слишком большие жертвы, и ради чего? Хочет поддержать имидж идиота?       Я не стану помогать ему в этом, у него есть семья, старший брат и сестра, о которых он заботится. Я знаю, каково будет им, если они потеряют того, кого любят. Я буду чувствовать вину из-за этого. Он хороший человек. Мне не нужна пешка, которая заставляет меня испытывать эмоцию сожаления.       11 ноября, 2002. 2:22 Am.       Думаю, я узнал слишком много о нём. Это только играет мне на руку. Но странно, что он так оголяет передо мной свою душу, словно надеется на ответ. Наивный… Почему?       18 ноября, 2002. 00:20 Am.       У него появилось средство манипуляции надо мной… Боже, какую лазанью он приготовил!.. Думаю, он хорош в готовке.       20 ноября, 2002. 6:20 Am.       Думаю, он стал слишком заботлив ко мне. Мне это нравится Меня это бесит. Ах да, я испортил его день рождения. Но в качестве раскаяния пригласил на ужин в китайский ресторан. Его лицо сияло от улыбки, как новенькая кастрюля. Надеюсь, он не воспримет это как что-то большее, чем просто ужин. Хотя плевать мне на него.       21 ноября, 2002. 4:14 Am.       Не слишком ли я добр к нему? А он ко мне? Думаю, что он заслуживает этой доброты, ведь много делает для меня в ответ. Заодно и узнаю, будет ли он ею пользоваться.       22 ноября, 2002. 1:03 Am.       Сегодня он рассмешил меня настолько, что у меня даже заболел живот от смеха. Ему нравится шутить. Он очень харизматичный, когда что-то рассказывает.       25 ноября, 2002. 2:18 Am.       Он очень боится летать на самолётах.       Он не хочет, чтобы я пил холодный какао на морозе. Он перестал подтрунивать надо мной, когда мы прилетели в Великобританию. Разве он может чувствовать, что мне здесь тревожно из-за предстоящего события, но уютно из-за проведённого здесь детства?       26 ноября, 2002. 6:00 Am.       Он красивый, когда спит, похож на ленивца. Я впервые увидел, как он покраснел, когда пялился на мои ноги. Больной извращенец!       27 ноября, 2002. 15:40 Am.       Сказал, что будет рядом, что не причинит вреда. Я переживаю не из-за этого, а из-за того, что я причиню ему боль. Он не знает, на что я способен. Не хочу, чтобы он видел меня таким… Не хочу, чтобы он боялся меня, ведь он успел стать мне другом.       16 декабря, 2002. 9:45 Am.       Я сделал ему больно. Причинил ему вред, а он всё равно сдержал своё слово, он не тронул меня. Он правда… Он правда любит меня?       17 декабря, 2002. 1:50 Am.       Из-за него чувствую себя ужасно. Я больше не могу пользоваться им… Я больше ничего не могу написать…       18 декабря, 2002. 00:15 Am.       Он вечно крутится как белка в колесе.       Но когда берётся за готовку, сразу такой спокойный и сосредоточенный, могу наблюдать за ним часами.       20 декабря, 2002. 00:01 Am.       С ним очень спокойно спать. Сплю так, словно мой сон охраняют. Он любит обнимать меня. Мне непривычно и становится страшно, когда он обнимает слишком крепко, я боюсь, что не вырвусь. Думаю, он понимает, когда я вырываюсь из объятий. Он умеет понимать меня.       25 декабря, 2002. 5:00 Am.       Я чувствую страх, боюсь не оправдать его любовь ко мне, его любовь стала мне совсем родной. Он сказал, что любит меня. Что это значит? Что значит «я люблю тебя»? Что я должен делать, чтобы меня любили? Почему меня любят?       28 декабря, 2002. 18:05 Pm.       Он так сильно меняет меня. Он изменился и сам, чтобы научиться жить со мной. Он делает это потому что любит меня?       4 января, 2003. 2:36 Am.       Я потерял его… Его больше нет рядом со мной. Я остался один. Я всегда остаюсь один, когда мне больно. Никто не может разделить со мной боль, никто не может её вынести… И он не смог. Дэвид любит меня, но не может вынести мою боль. Я не могу осуждать его.       4 января, 2003. 22:13 Pm.       Мне нужна помощь. Эта боль не даёт мне покоя. Сердце… Сердце болит.       5 января, 2003. 00:22 Am.       Он мог предать меня.       21 января, 2003. 1:10 Am.       Я уехал, чтобы быть подальше от него. Я должен держаться подальше. Я вижу, как ему плохо из-за моего отношения к нему, но я должен продолжать. Я должен закончить всё это.      Так будет лучше…       25 января, 2003. 3:40 Am.       Почему я послушал его? Почему я боюсь… Боюсь потерять его?       28 января, 2003. 00:00 Am.       Мой страх потерять его стал сильнее страха перед людьми. Я не боюсь его, что бы он ни делал, но мне страшно от одной мысли, что его не станет.       29 января, 2003. 1:36.       Это не я.       28 февраля, 2003. 5:00 Am.       Я сделал ему больно. Но я чувствую, словно умираю… Я умираю, потому что ему больно из-за меня.       2 марта, 2003. 1:40 Am.       Ненавижу! ненавижу! ненавижу!!! Я не могу спать. Я не могу есть. Я не могу жить. Я не могу дышать. Мне больно.       Но почему?       10 апреля, 2003. 6:00 Am.       Люблю его.       29 апреля, 2003. 3:20 Am.       Я помню о нём всё.       Его любимый цвет чёрный и красный.       Любимые марки машин — Pontiac и Volvo.       Он не любил кислую еду и не любил блюда, где слишком много специй. Но любил острую еду — настолько острую, что слезы текут.       Он любил классический стиль в одежде, но считал его неудобным, а потому дома всегда носил какие-нибудь спортивные балахоны.       Любил боевики и комедии. Ещё часто смотрел ситкомы, чтобы расслабиться после работы.       Когда волновался, почёсывал ладонь.       Когда был рад, его глаза щурились, как у хитрой лисы.       Когда злился, молча уходил в спортзал. Когда он злой, то это становилось ясно всем вокруг, никто не подошёл бы к нему.       Он любил хладнокровных созданий.       Однажды он сказал, что именно поэтому полюбил меня.       Он часто готовил, даже когда сильно уставал на работе. Ему нравится готовить. Он говорил, что особенно ему нравится готовить для меня.       Любил, когда я укладывал ему на плечо свою голову.       Любил, когда я пристально смотрел ему в глаза.       Любил, когда я прижимался к нему ближе во сне.       Он всегда улыбался, когда краснели мои щеки и уши.       Он всегда смеялся, когда я злился на него из-за глупостей.       Его раздражало, когда я смотрел страшные фильмы на большом экране.       По знаку зодиака он Скорпион, а по китайскому календарю Дракон. Он не верил во всю эту чушь, как и я. Но я всё равно навсегда запомнил это.       Он переживал за меня, когда я не ночевал дома или уезжал куда-то. Постоянно писал мне и спрашивал, как я себя чувствую.       Он волновался, когда я подолгу мылся в ванной. Он не знал, что я борюсь с желанием утопиться в кипятке.       Он всегда восхищался тем, какая нежная и мягкая у меня кожа. Он целовал её, ласкал, любил. Он не знал, что я сдираю её с себя жёсткой щёткой.       Он любил мои глаза. Он не знал, что я ненавижу их.       Он любил мой причудливый характер.       Он не знал, что я хотел бы быть другим, лишь бы не собой.       Он заботился обо мне, в то время как я старался калечить себя своей же ненавистью.       Он восхищался мной. Но не знал, что я себя презираю.       Он любил меня. Но он не знал, что я ненавижу себя.        3 мая, 2003. 4:50 Am.       Я так испугался, что он исчезнет. Что сам к нему приполз…       Наверное… Нет. Сейчас я сдаюсь.       Но я хочу сдаться.       Я буду слабым, буду плакать, буду говорить глупости, буду чувствовать, буду смеяться, страдать, болеть, буду честным с ним, раз не могу быть честным с собой. Буду признаваться в страшном, буду глупым, буду умным, буду неуверенным, буду странным, буду доверчивым, буду наивным, потому что знаю, что он не предаст и не обидит. Я буду таким, потому что он хочет, чтобы я был с ним настоящим. Я хочу, чтобы он любил меня. Я буду любым, только бы он любил меня.       Но таким… Таким я буду только с ним.       На этом его записи в эссе заканчивались. Больше он ничего не писал, несмотря на то, что с момента их воссоединения, прежде чем его не стало, прошло больше месяца. Билли исчез навсегда в конце мая. Все предыдущие месяцы до того, как они вновь встретились, в эссе мелькали разные записи. Но в мае он написал лишь одну заметку, которая стала окончательной точкой в борьбе с самим собой, со своим страхом, страхом боли, страхом привязанности, страхом людей и страхом любви. Билли являлся очень сильным человеком, но одновременно сильно истерзанным своей судьбой. Он боялся всего и боялся до такой степени, что в грудной клетке всё тряслось так, будто вот-вот рухнет, как ветхий домик.       Дэвид понимал, почему больше ничего он написать не смог. Билли принял своё положение, свои чувства и стал учиться жить с этим. Ему понадобилось огромное количество времени, чтобы понять и принять то, что он умеет любить и хочет, чтобы его любили в ответ. Чтобы понять, что люди — это не всегда боль, мучения, страдания и страх, а иногда счастье, смех и радость.       При прочтении его записей, написанных уже привычным ему истеричным почерком, руки у детектива тряслись, глаза были на мокром месте, а слёзы в них тягостной горестной плёнкой накрывали глазное яблоко. Их было достаточно, чтобы они вот-вот потекли по его щекам, и одновременно совсем немного для того, чтобы они оставались в глазах до того момента, пока он не моргнул. Он заметил помятость и рваные повреждения на бумаге. Они стали появляться ещё в декабре, странички были небрежными, бумага на них повидала, кажется, разные настроения юноши. Эти листы были единственными свидетелями истинных чувств юноши, который был напуган и запутан собственным сердцем, которое становилось всё живее и живее из-за Дэвида.       Он правда полюбил его.       Уже тогда Билли переполняли чувства, уже тогда он не понимал того, что с ним случилось, что за проблема настигла его сердце, что за недуг мучит его душу. Это ужасало, старший ощутил неимоверную жалость к мальчику, ведь только сейчас стал целиком и полностью понимать, что Шепли совершенно наивно не осознавал, что с ним происходит, что он старался заткнуть свои чувства, окрашивал их в тёмные цвета из-за незнания их природы. Блэк вдруг подумал, что чувства, которые испытывал юноша, были похожи на ощущения неожиданно заболевшего страшной болезнью человека. Он словно подхватил какую-то болезнь, которая может быть смертельной, но он был не в силах ни исцелиться от неё, ни даже понять, в чём она состоит. Дэвида переполняло чувство несправедливости за человека, который не мог помочь себе никак, не мог даже попросить этой помощи у кого-то постороннего, ибо не понимал, с чем ему должны будут помочь. Он всё думал, что достаточно силён для того, чтобы не нуждаться в любви, чтобы справиться со всем в одиночку и брать силы из ненависти. Но он оказался слаб… Слаб, как и каждый из нас.       Блэк понимал, насколько уязвимым чувствует себя юноша рядом с ним из-за своих чувств, он видел его страх, неуверенность, недоверие и думал, что это побочные эффекты того, что происходило с ним ранее. И эти пятна, словно въевшуюся в стены здания плесень, невозможно было излечить. Избавиться от них не получилось бы при помощи химической чистки. Молодой человек изо всех сил старался делать всё, лишь бы Билли не чувствовал себя ненормальным, лишь бы ощущал лёгкость и спокойствие рядом с ним, но, увы, дело было исключительно в Шепли.       В основном юноша не мог понять, почему его любят, одновременно с этим он не мог понять, почему должен любить в ответ. Почему, как, зачем. Он пытался найти смысл, пытался понять, что такое любовь. Он старался относиться к ней как к какому-то предмету, который нужно изучить досконально. Однако в такой погоне за пониманием любви он потерял себя. Он забыл о себе, он всё реже и реже был эгоистичным, самовлюблённым, высокомерным. Билли непроизвольно менялся, но ему казалось, что происходит это насильственно. Он одновременно был очарован собственными изменениями и страшился их.       Детектив вспоминал те слова, которые говорил ему юноша со слезами на глазах и дрожащим от переизбытка чувств голосом. Тогда он объяснял, почему ушёл. Почему должен был пересилить себя, почему любовь Дэвида была для него недугом, болезнью. Потому что он хотел на неё отвечать. Проблема была в этом. Он хотел её получать, хотел позволять ей быть, однако что-то хорошее, появившееся в его сердце, убивало, сжигало напалмом что-то плохое в нём. Билли чувствовал себя уязвимым в чувствах к детективу и боялся, что когда-нибудь станет уязвимым и в других аспектах жизни. Он не доверял, он боялся. Боялся, что ему будет больно, уверял себя, что не заслуживает такого отношения старшего к себе.       Дэвид принимал его страх, делал всё, лишь бы мальчик не боялся. Он не представлял, что приходилось переживать Шепли много лет подряд, а потому не мог осуждать. Но Дэвид до самого конца не знал, что Билли считал себя недостойным его.       Он знал какие-то факты, знал примеры того, как над ним издевались, знал, какие кошмары ему снятся, знал, как его несколько лет после произошедшего мучили сонные параличи. Знал, как близок был юноша с родителями в детстве, знал, как он любил их, знал причины страха и недоверия Шепли к людям. Однако, невзирая на всё это, он видел, как юноша хочет стараться во благо людей, которых и ненавидел. Он ведь не просто так делал всё, что сейчас Дэвид активно доводил до конца.       Какой бы сволочью ни казался этот человек, убивавший без разбора всех, кто вставал на пути; мстительный, шантажировавший, угрожавший. Детектив понимал, что его сердце переполнялось болью и ужасом. Его сердце болело, и боль это принадлежала только ему. Он не был так близок ни с одним человеком, чтобы выплеснуть её, чтобы поделиться ею. Даже с Дэвидом он изо всех сил старался этого не делать. Его боль была невыносимой даже для него самого. Он не мог поверить в то, что другой человек сможет помочь ему вынести эту ношу.       Он боялся ранить его своей болью.       Его сердце щемило от того, что другие дети могут пострадать так же сильно, как и он когда-то, он понимал, что его побег был одиночным случаем в этой организации. Билли понимал, что больше никто не может оттуда выбраться, он понимал, что невинных, только начинающих свой жизненный путь, детей будут продолжать избивать, насиловать, отнимать у них детство, разум, душу. Он знал, что это продолжится, если хоть кто-то не остановит происходящее, он знал, что безнаказанность превратит этих людей в богов. Билли с ужасом понимал, что когда-нибудь настанет день, когда свои зверства они даже не станут так маниакально скрывать, вот настолько эти люди будут уверены в своей правоте, настолько безнаказанность раздавит всё человеческое в их душах.       У Билли отняли эту самую душу в том злополучном месте, где он мучился, но он обрёл её вновь во имя своей идеи. Его помыслы были чисты. Местами на них прорастали грязные пятна, словно капли крови на белоснежной рубашке. Ему было жаль, ему было больно, но он никогда не сравнивал свою боль с чужой, он знал, что боль останется с ним навсегда, как и у всех, кто пребывал в той больнице. Он хотел добиться справедливости, хотел спасти тех, кого мог, и понимал, что эта палка о двух концах. Убивая одних, он спасает других. Это был его выбор — убивать тех, кто мучает, и спасать тех, кого мучают.       Дэвид, не переживавший в своей жизни ни унизительного физического насилия, ни сексуального насилия, никогда не мог понять в полной мере, что происходит с человеком, который в детстве пережил подобное издевательство над собой. У Блэка было тяжёлое детство и жестокий отец, но за всё детство его никогда не наказывали чрезвычайно сильно. Каждое наказание, каждое применяемое к нему насилие держалось на грани дозволенного. Об этом особенно остро ему пришлось задуматься, когда он читал последнюю статью, написанную Шепли.       Это была не просто статья, это была целая цепочка расследований с доказательствами, документами, заключениями от судмедэкспертов, взаимосвязанными событиями, фактами и подробным разбором всего, что содержится в ней. В том числе, в ней содержалось подробное описание, каково жить человеку после полученных травм. В ней он описал какие физические, иногда поправимые, а иногда нет травмы может нанести взрослый человек ребёнку, и как тяжело восстанавливаться после них. Билли углубился в криминалистику, в изучение случаев, когда дети погибали от подобных манипуляций над собой. Эта статья повергла в шок, она изумляла жестокими подробностями, это была та самая статья, которую он должен был опубликовать, но до сих пор этого не сделал. У него был план, которому он чётко следовал, и публикация статьи стояла далеко не на первом месте.       Для того, чтобы в полной мере понять, как живут люди, пережившие серьёзное насилие в детстве, Дэвид пошёл в полицейский отдел, где работал, и нашёл дела и о насилии над несовершеннолетними, как сексуальном, так и физическом. А после постарался во что бы то ни стало встретиться с жертвами, которые были сейчас уже взрослыми людьми. У кого-то была большая семья, у кого-то грандиозная карьера, кто-то так и не вышел замуж, кто-то так и не смог построить карьеру, кто-то покончил жизнь самоубийством, — все были разными.              Но практически никто не ответил Дэвиду на его вопрос. Никто не хотел не то что говорить, но даже вспоминать об этом периоде своей жизни. Они ведь тогда были детьми, и Блэк глупо предположил, что случившееся уже, возможно, стало забытым прошлым. Однако, как оказалось, подобное не забывается. Оно остаётся в памяти, словно болезненный шрам, еле зажившая рана, которую любым лёгким движением можно сковырнуть, и воспоминания из неё выльются наружу будто кровь. Стоило только детективу завести тему об изнасиловании, которое они пережили, взрослые люди, которые приобрели с годами морщины, жизненный опыт и серьёзную уверенность, вдруг становились перед ним маленькими детьми. Они смотрели на него испуганными и чистыми, по детски невинными глазами, на их устах застывали так и не начавшиеся рассказы, а дыхание замирало.       Уже тогда он понял, что эта травма неизгладима, она неизлечима. Влияет на всю жизнь человека, с которым это произошло. Никто из пятнадцати взрослых людей так и не сказал ему ничего больше, чем «я не хочу об этом говорить». Никто не хотел вспоминать, никто не хотел окунаться с головой в пережитый когда-то ужас.       Никто!       Кроме шестидесятилетнего мужчины, который посчитал достаточно мудрым рассказать о случившемся с ним более пятидесяти лет назад. Им оказался пожилой человек по имени Нельсон– это был невысокий седовласый мужчина с круглыми блестящими очками. Одет он был в простой старенький пиджак, светлую рубашечку, а на ногах сияли вычищенные до блеска лакированные туфли. Нельсон сейчас был на пенсии и работал в библиотеке одного из вузов, где раньше был преподавателем. С годами учить других становилось всё тяжелее и тяжелее, а поэтому он решил перебраться в небольшую библиотеку при университете. Ранее в самые активные годы своей молодости он построил неплохую карьеру в университете, где преподавал философию. Возможно, именно по этой причине он мудро подходил к теме насилия — возможно, из-за своего возраста, возможно, из-за своей профессии.       Трудно сказать, почему он решил рассказать Дэвиду о случившемся, но детектив был уверен, что в этом заключалась совокупность многих факторов.       Конечно же, сам детектив объяснил ему причину своего вопроса: он сказал, что занимается ужесточением закона о насилии над детьми, что собирает подписи на петицию о повышении возраста согласия на брак с тринадцати лет до восемнадцати. Дэвид умел красиво говорить, умел преподнести себя и уверенно объясниться перед человеком напротив, дабы тот непременно его понял. Это была часть его работы, которую он оттачивал до совершенства годами. В индустрии, где он работал, покупали не только услугу. По большей части покупали человека, который продвигал эту услугу, свою идею. В работе детектива ситуация была аналогичной. Он должен был доказать, внушить Нельсону, что его рассказ, его история — это нечто важное в масштабах мира. Отчасти он не солгал, ведь ранее создал петицию чтобы помочь Билли.       Когда речь зашла об изнасиловании, Нельсон в один миг из солидного и серьёзного мужчины превратился в испуганного мальчика. Наблюдать за этим было неимоверно странно, в глазах его застыла боль, челюсти непроизвольно сжались, и он замолк на пару минут, после чего согласился рассказать. Он поведал Дэвиду, когда это произошло. Он помнил точную дату, время, даже то, во что был одет в тот день; он досконально помнил, что делал с утра, сколько времени показывали часы на стене, с кем разговаривал, чтоговорилл. Он помнил всё настолько чётко, словно это произошло вчера. Он помнил, какие чувства испытывал в этот день до нападения, помнил, что хотел сделать, как провести следующий день и какая была погода в тот день, когда на него напали.       В начале своего рассказа мужчина старался казаться бесстрастным, спокойным и уравновешенным, но с каждым словом он становился всё более напряжённым, напуганным и сломленным. Лицо его накрыла маска боли, он смотрел вдаль на улицу, располагающуюся за окном того кафе, в котором они встретились. Он смотрел на в спешке проходящих мимо людей, и на его глазах застывали слёзы.       Он рассказал, как это произошло с ним, рассказал, что он чувствовал, как он жил с этим. И догадки Дэвида оказались верны: человек, переживший сексуальное насилие, становится подобен инвалиду. Он никогда не забудет эту травму, она остаётся с ним на всю жизнь. У Нельсона, к слову, была жена и двое детей. Он не жаловался на свою жизнь, говорил, что она сложилась очень хорошо. Он любил жену, любил двух своих сыновей, которые сейчас уже были взрослыми. Но, как вы понимаете, его жизнь после произошедшего не могла пройти гладко и беспроблемно.       Он рассказал о пути принятия произошедшего, о пути исцеления, который до сих пор не был окончен. Он рассказал, как ему было плохо в первые дни, недели, месяцы, годы после случившегося с ним, рассказал, как это повлияло на его жизнь. Нельсон даже помнил свой первый половой акт с девушкой, он помнил, как это было трудно, как это было тяжело — не столько физически, сколько морально.       Он признался, что расплакался перед ней, признался, что у него были большие проблемы в общении с противоположным полом. Проблемы с доверием и всемирная злость так-же время от времени накрывали его с головой. Он говорил, что помнит о том, как сильно не хотел жить, он говорил, что чувствовал грязь на своём теле, что чувствовал боль, когда кто-то проявлял к нему романтический интерес, ему было страшно, когда кто-то хотел его физически. И справиться с подобными проблемами он смог лишь к тридцати двум годам, тогда же, к слову, он познакомился со своей женой.       Мальчику, изнасилованному в возрасте восьми лет, понадобилось двадцать четыре года для того, чтобы унять боль, справиться с ней и научиться жить снова. Двадцать четыре года своей жизни он потратил на то, чтобы хотя бы немного поставить себя на ноги. Двадцать четыре года своей жизни Нельсон отдал чтобы реабилитироваться, в то время, как насильнику был назначен срок лишь в семь лет тюремного заключения без права на УДО. Несколько десятков минут произошедших с ним в возрасте восьми лет отняли у него почти три десятилетия.       За эти годы он старался, он пробовал разные методы забыться, пытался вести себя так, словно ничего с ним не происходило, или происходило, но не с ним. Падал в зависимости, сомневался в собственной ориентации, сексуальности, даже в собственных чувствах. Лишь по истечению этого времени он стал понимать, что никогда не будет таким же, как люди, которые не переживали того, что пришлось испытать ему. В этом возрасте он стал жить, исходя из собственных предпочтений, умозаключений, принципов и интересов, и только тогда ему начало медленно, но верно становиться лучше.       Он помнил, что, когда родились его дети, он не мог обнять, не мог взять их на руки, не мог поцеловать, а после рождения детей не смог больше спать со своей женой. Проблемы, исток которых заключался в той трагедии, случившейся с ним в детстве, не исчезали, с каждым годом их не становилось меньше. Какие-то проблемы он решал, всплывали другие, решал другие, всплывали третьи, и он считал, что на реабилитацию после того ужаса, который он пережил, уходит вся жизнь.       «Не бывает такого, что в какой-то момент своей жизни ты забываешь про то, что с тобой случилось. Не бывает такого, что в один день ты перестаёшь думать об этом. Нет, это сопровождает тебя всю твою жизнь и влияет на каждый аспект твоего существования».       Он любил своих детей так, как не любил никого на свете, но он не мог сказать им «я люблю вас», не мог обнять их крепко-крепко, не мог поцеловать в щёку. Так было со всеми детьми.       Он начинал волноваться и думать, что дети могут воспринять любое его мало-мальски грубое действие как-то чересчур, боялся, что может ранить их. Когда дети обнимали его или целовали, он никогда не отвечал взаимностью, он не мог этого сделать.       Ему было страшно, ему было страшно задеть своей болью кого-то другого, кого-то любимого и невинного. Он патологически боялся взаимодействия себя как взрослого мужчины, с маленькими детьми.       В конце рассказа взрослый мужчина, сняв очки и протерев пальцами усталые глаза, нахмурился, и все его морщинки собрались в одну сплошную гармошку на лице. Он закурил. Нельсон выглядел солидно, даже брутально для своих лет, но при одном только взгляде в его глаза становилось понятно, как же больно этому человеку. Боль эта была вечной.       То, с каким ужасом в уже старом и хриплом голосе он рассказывал о случившемся, трогало за душу.       Дэвид старался сдержать слёзы. Он никогда не видел, чтобы взрослый человек в один миг ощущал себя как маленький ребёнок, который боится того, что сам пережил много лет назад. Слушать, как подобные истории из реальной жизни просто рассказывают тебе, было уже очень болезненным испытанием. Тягостно было даже воссоздавать кадры происходящего в своём сознании. Тогда он осознал, что никогда не сможет понять людей, переживших это, никогда не посмеет осудить или обвинить.       После этой встречи он стал лучше понимать, о чëм говорил Билли. Рассказывал он сам, честно и открыто. Моментами его потряхивало, в глазах стояли слёзы, он смотрел куда угодно, лишь бы не в глаза Дэвиду. Он говорил, что подобное его не коснулось, говорил, что никто не делал этого с ним и не мог. Но та атмосфера, в которой он прожил долгое время, атмосфера страха, унижения, беззащитности, отрешённости и боли, в которой пребывали все дети, находящиеся в той больнице, накладывала злой отпечаток на него.       Он никогда не был уверен в том, что его не тронут, он буквально каждый день жил в страхе, что кто-то может что-то с ним сделать. Ему было страшно ходить со взрослыми рядом, ему было страшно подходить к ним, говорить с ними, ему было страшно даже когда он просто думал о них. Когда наступала ночь, он слышал, как открывались соседние палаты, он чувствовал страх, его не покидал ужас, он боялся спать, он слышал крики, он чувствовал слёзы. Кто-то уже не кричал, кто-то уже не умолял, кто-то продолжал плакать, а у кого-то закончились слёзы.       Наутро детей забирали на опыты: над ними ставили эксперименты, их использовали как подопытных крыс, как каких-то больных уродов, которых нужно изучить во благо человечества. Эта больница была истинным адом, и заправлял этим адом Роберт.       После рассказа отца о том, где Bloody Bird взяла своё начало, какие цели преследовала, кто её поддерживал, а кто стоял у её истоков и так далее, Дэвид смог составить чёткий план действий. Безусловно, не сразу. Ему понадобилось время, чтобы осознать, принять, а главное — совладать со своими мыслями и чувствами, которые всё никак не хотели выпутываться из общего клубка в одноцветные прямые нити.       Медленно, но верно у него получалось распутывать этот клубок, но чем дольше он это делал, тем больше казалось, что он нескончаемый, нитей в нём слишком много.       В приоритете Дэвида было вызволить, возможно, ещё живого Билли из Bloody Bird, предать огласке ту статью, которую писал Шепли, однако не в её первоначальном виде — всё-таки она была незаконченной. И необходимо было добавить туда анонимное интервью с некоей девушкой-дистинктивом, которой удалось сбежать из этой организации много лет назад. Блэк помнил, как Билли говорил про неё, однако они так и не успели повстречаться с этой девушкой, а потому пришлось искать её самостоятельно. Если уж быть совсем честным, он не делал всё самостоятельно с нуля, а изучил записи в блокноте юноши, который записывал каждый этап поисков. Признаться, узнав, как он искал её, Дэвид был поражён упёртостью и проворностью Билли, который меньше, чем за неделю, нашёл её и договорился о встрече.       Менее чем за сутки он прописал план по её поискам, а всё остальное время приводил его в исполнение, часто полагаясь на слепую удачу. Дэвиду посчастливилось найти эти записи, ведь хотя бы в них он узнал настоящее имя, фамилию, возраст и адрес, по которому проживала эта девушка.       Выйти с ней на связь оказалось немного проблематично, ибо созванивался с ней Билли всего единожды и звонок этот был сделан из телефонной будки. Так говорил сам юноша. Было тяжело найти её номер, потому что, как оказалось, меняла она их очень часто. Но всё же, пусть и с десятой попытки, у него получилось это сделать. Дэвид договорился о встрече, представился он другом Шепли, с которым вместе ведёт расследование. Девушка, конечно, сомневалась и в первый раз не поверила ему. В первый раз она просто не пришла в назначенное место и время, во второй раз, договорившись с ней, Дэвид вновь прождал её где-то целый час, но она так и не объявилась. Позже она не брала трубку, не звонила, не отвечала на смс и вообще сменила номер телефона.       Тогда Блэк решил прекратить играть в эти бесполезные догонялки и просто пришёл к ней домой без её же ведома и ждал до того момента, пока она или её сын не вернутся. Первым пришёл её сын Энтони. Мальчишка совсем уж не ожидал увидеть дома какого-то грозного бледного мужика в остроносых ботинках и классическом костюме. Он был напуган достаточно для того, чтобы позволить Блэку усадить его рядом с собой и покорно заставить ждать маму. Конечно, всё это не без помощи оружия.       Дэвид бы не выстрелил в этого мальчика, уж тем более не начал бы с ним драку, просто усадить его за стол перед собой под дулом пистолета было проще, чем уговаривать его и доказывать свои чистые помыслы. Таково было амплуа обыкновенного подонка. Вряд ли, возвратившись домой и увидев мужчину, сидящего перед вами в кухне, вы бы подумали, что он безопасен для вас, и присели бы к нему рядышком попить чайку. А вот то, что такой человек будет угрожать вам пистолетом, являлось самым вероятным исходом в этом случае.       Дэвид, конечно, мельком пообещал, что ничего плохого он ей сделать не хочет, просто мама пообещала дать ему интервью, но вот уже несколько раз она нарушала свои обещания, поэтому он и пришёл, дабы поговорить с ней лично.       На удивление, Энтони не испытывал страха рядом с ним, он волновался, переживал, но не боялся, словно знал, что мужчина ему ничего не сделает. Тем более, долю страха перекрывал тот факт, что он показал своё удостоверение детектива. Не то чтобы жители бронкса всегда чувствовали себя спокойно при появлении легавых, уж тем более нельзя сказать, что здесь их почитали. Ладно, хотя бы слушались. Нет. Просто сам Энтони их не боялся, хотя бы потому что закон он практически никогда не нарушал, а если нарушал, то это были редкие и достаточно лёгкие эпизоды. Он больше волновался за маму, нежели за себя, но тот убедительный тон, в котором с ним разговаривал Блэк, снимал с него долю ужаса.       Спустя с десяток минут с одной из своих работ вернулась и Кортни.       Их первая встреча была неприятной, даже более чем неприятной. Она была не доверительной и злой. Дэвид мог понять столь строгое и агрессивное поведение девушки в свою сторону, всё-таки она была человеком, побывавшим там же, где и Шепли когда-то. Дэвид не мог осуждать их, не ему было судить о поведении людей, когда-то побывавших в аду на земле. Ни он не мог их понять, ни они его. Но детектив видел её страх, видел то, как она волнуется за своего сына, осознавал и понимал её последующие вероятные слова и действия. Конечно, понимал, что она будет в бешенстве, увидев то, как вероломно он вломился в её дом и сидел с её сыном за одним столом.       К сожалению, тогда Дэвиду правда пришлось сыграть роль некого подонка, иначе он бы никогда не смог договориться с этой девушкой. Полюбовного диалога у них не вышло до того момента, пока он не прибегнул к угрозам, ибо изначально девушка проигнорировала его лёгкие и вежливые предложения о сотрудничестве, а потому стоило прибегать к радикальным мерам.       Своей тревожностью, опаской и злостью она напоминала ему Шепли, он тоже человеком был очень злым и пережившим многое. Поэтому Дэвид мог только, изворачиваясь, под них подстраиваться, находить общий язык, стараться найти точку соприкосновения и наконец-таки поговорить.       Не обошлось и без использования его дара убеждения: где-то спустя десять минут его монотонного, но очень воодушевлённого и убедительного монолога, во время которого он объяснял, почему Билли не может быть сейчас с ними, Кортни дала согласие на интервью. Конечно же, просто взяться за интервью они не могли, поэтому для начала обговорили правила, а Блэк услышал требования девушки. Как оказалось, Билли обещал ей тотальную анонимность, о чём детектив уже успел позабыть.       Они обговорили все мелочи, начиная с того, как он будет её называть, до того, насколько сильно он изменит её голос на аудиозаписи. Интервью, на которое Дэвид выделил пару часов, продлилось аж пять часов. Свой рассказ Кортни начала с комом в горле. Блэк буквально чувствовал то, как страх мешал ей говорить.       Её взгляд замирал на одном предмете, точно так же, как внимание её сосредоточивалось лишь на болезненных воспоминаниях. В собственном сознании она возвращалась обратно в тот день, о котором рассказывала, вновь переживала все чувства, которые испытала, и терпела всю боль, что и тогда. Но так было лишь до определённого момента, пока она не увидела понимание в глазах детектива, пока не почувствовала его сожаление.       Тогда она стала говорить как есть, не подбирая слова, не скрывая эмоций, не стараясь смягчить или выбелить моменты из собственной жизни. Она без устали говорила, а Дэвид даже и забыл о том, что должен задавать ей вопросы. Она рассказала всё и без них. Кортни поведала ему о таких мелочах и деталях, которые могли запомниться лишь человеку, пережившему подобное, человеку, запомнившему этот ужас досконально, на всю оставшуюся жизнь.       Когда интервью было записано, он поблагодарил Кортни, заодно пообещав сделать всё ради её анонимности и безопасности, пожелал всего хорошего и ушёл. Безусловно, уйти просто так он не мог. Всё-таки женщине нужно было помочь с одной проблемой, с которой Блэк с лёгкостью разобрался. Конечно, не без применения насильственных методов. Он не хотел тратить своё драгоценное время на нравоучения или убеждения кучки безмозглых малолетних хулиганов. Самым простым, но эффективным методом было запугать их, что детектив и сделал. Да так качественно, что эта шушера побоится даже проходить вблизи дома Кортни. В этом Блэк был уверен.       В тот же день прямо перед интервью с Кортни Роберт пригласил Дэвида на встречу. Дорога предстояла недолгая: всё-таки женщина жила в Нью-Йорке, а Дэвиду было необходимо вернуться в Итаку. Он знал, что отец ни при каких условиях ждать его не будет и опоздания не допустит, а поэтому приходилось нарушать скоростные режимы и правила дорожного движения ради того, чтобы успеть ко времени.       А пока он был в дороге, его всё никак не отпускало неизгладимое впечатление от истории жизни Кортни, которая была не менее трагичной, чем история жизни Билли. Дэвид, конечно, понимал, что у любого ребёнка, попавшего в Bloody Bird, история жизни будет таковой, что подвластно её описать лишь синонимами к слову боль и страдание. В голове больше не шла борьба за то, каким человеком считать Роберта, он больше не сражался с мыслями о том, что мужчина был неплохим отцом. Это ошибочное мнение буквально было разрушено, разгромлено всем, что узнал о нём сын сейчас.       Когда Дэвид говорил о том, что его отец не был самым плохим человеком, он правда так считал, потому что он говорил про своего отца. Не про чужого человека, а про собственного родителя, у которого с ним были психологически тяжёлые отношения.       Чужие люди, как, например, Билли, не воспринимали бы Роберта так мягко, как это делал Дэвид, будучи его, пусть уже и взрослым, но всё ещё сыном. Взгляд Блэка-младшего касательно этого человека был самым что ни на есть настоящим, не замыленным годами знакомства и не имел потёртостей от моральных взаимоотношений с Робертом. Их мнение о, казалось бы, одном и том же человеке различалось кардинально по многим факторам. Во-первых, Роберт был для Дэвида отцом и маломальскую любовь сын всё-таки испытывал к нему. Также Блэк-младший знал своего отца уже долгие годы и общался с ним до безобразия редко до недавнего времени.       До определённого возраста отношения между ними выстраивались исключительно по модели отец-сын. После того как Дэвид стал взрослеть, он начал смотреть на своего отца как на отдельную личность и уже не мог закрыть глаза на то, что игнорировал, будучи ребёнком. Он уже поднимал более провокационные темы для разговоров. Дэвид взрослел, а Роберт старел. Они оба были подвержены изменениям и с годами всё больше и больше отдалялись друг от друга. В определённый момент Дэвид понял, что он ничегошеньки не знает о своём отце.       Он не торопился это исправлять. Его устраивали исключительно рабочие отношения с этим человеком, однако после той трагедии, произошедшей с Джаредом, отец самостоятельно пошел ему навстречу. И Дэвид вновь стал менять своё мнение о нём.       У Билли ситуация была в разы легче. Он этого человека в жизни знать не знал. Как оказалось, Роберт наоборот был осведомлён обо всём, что происходило и продолжало происходить с юношей. Билли не был с ним знаком лично, он мог лишь создавать в своей голове определённый портрет и складывать впечатление о нём как о личности, исходя из его деятельности, поступков, слов и отношения к близким.       Он узнавал о нём совершенно из разных источников, и каждый раз информации не хватало для того, чтобы составить однозначный портрет Роберта. Взгляд Билли на этого человека был абсолютно трезвым, поскольку диалог с ним он не вёл никогда и запутать себя не позволил. Шепли видел одну единственную, верную сторону Роберта, а Дэвид о ней даже и не знал.       Юноша строил подозрения, догадки, теории и во многих из них оказался прав. Правда, сейчас Билли об этом не знал.       Роберт был совершенно одержим своей идеей. Он был сумасшедшим человеком. Сумасшествие это проявлялось абсолютно не так, как у Шепли. Билли делал всё во благо себя или других людей. Чаще всего, себя. Делал он это во благо. Он хотел помочь, хотел спасти, хотел урегулировать, изменить. Конечно, поначалу делал всё это он неосознанно, им руководила лишь жажда мести. Однако со временем он стал видеть больше масштабных проблем, которые и привели к смерти его собственных родителей. И их необходимо было решить.       Грубо говоря, преследовал он, пусть и не всегда, но благие цели, ради которых было необходимо жертвовать чем-то. Какое же количество этих самых жертв будет — смысла не имело. Роберт был совершенно не тем человеком, который будет жертвовать чем-то ради тех, кого за людей вовсе не считает. Когда он сталкивался с какими-то серьёзными проблемами, он не хотел их решать. Он думал о том, как ими воспользоваться для своей выгоды, как вывернуть эти проблемы для своего блага.       Роберт был безумен в своём богатстве. Денег ему всегда было мало, власти всегда было недостаточно, влияния всегда хотелось больше. Он хотел большего, в этом был его грех. Он всегда хотел большего, чем то, что у него уже было.       Вспоминая то, каким отцом был Роберт, Дэвид не мог сказать, что он был невероятно ужасным родителем. Он был просто терпимо отвратительным отцом. В силу своего богатства и целеустремлённости в получении этого самого богатства он дожил до того уровня жизни, когда мог позволить себе выпустить родных детей во взрослую жизнь со стартовым капиталом, автомобилем и квартирой, зарегистрированной на их имя. Он работал не покладая рук ради высокого достатка, ради статуса и власти, которую хотел ощутить в полной её мере. Но после рождения первого сына фактором его стараний стали и наследники. Он стал делать всё ради высокого уровня жизни, чтобы его дети не знали бедности. Он хотел, чтобы они чётко знали, что их место на пьедестале. Он давал каждому сыну столько, чтобы они никогда не посмели приравнять себя к людям среднего или высокого достатка.       Сколько Дэвид себя помнит, их семья всегда была баснословно богата. Он никогда не ездил на метро до того, как ему исполнилось шестнадцать и он стал тесно общаться с простыми парнями из соседней по району школы. Он не ходил в магазин за продуктами, не знал, как заправлять машину, ибо это всегда делал личный водитель. Он не знал даже, каково это — ездить на такси или гулять по парку развлечений. Всё это ему удалось сделать, только когда он смог вырваться из-под строгой опеки отца.       Роберт был жестоким отцом, ужасно строгим социопатичным тираном. Да, он давал им всё, но взамен брал столько, что ничего из этого не стоило отобранного детства. Дэвид с самого детства много мечтал о том, какой бы была его жизнь, если бы он родился в обычной семье среднего класса. С обычным отцом, который иногда выпивает, иногда разводит политические разговоры за ужином и строит из себя великого политолога, при этом работая сварщиком. С отцом, который иногда шутит, ошибается, ругается, бывает строгим, весёлым, трезвым, пьяным. Его отец не был обычным человеком, он никогда не был настоящим отцом, он был авторитетом для него.       Если бы несколько месяцев назад Дэвида спросили об его отце, он бы рассказал о нём как о человеке, который его вырастил. Его взгляд был замылен их родственными отношениями, чувствами и эмоциями. Чужой бы сказал о Роберте совершенно другие вещи.       Априори человек, поддерживающий работорговлю, не мог быть хорошим, и Дэвид понимал это с того самого дня, как узнал правду об отце.       Он был исключительным для своих детей из-за чувств между ними. Для своих партнёров по бизнесу он был той ещё занозой в заднице. Для своих знакомых и друзей, с которыми его объединяла лишь жажда к безмерному богатству и роскоши, он был не более, чем другом. Сейчас Дэвид изо всех сил старался взглянуть на Роберта не как на своего отца, а как на отдельную личность. И, сделав это, молодой человек ужаснулся.       Он не мог понять… Не мог понять Роберта ни в чём из того, что мужчина делал годами. Его поступки нельзя называть ошибочными — он делал их намеренно, его сложившееся мнение нельзя назвать фальшивым или неправильным — оно было настоящим и единственно верным для него. Этот человек более чем осознанно отнимал чужие жизни ради собственного обогащения, у этого человека не было ни капли сочувствия. Он был поистине слеп к милосердию, он был слеп к чувствам, безразличен. А где безразличие, там и есть власть — самая что ни на есть настоящая, безграничная, беспощадная власть. Роберт убивал, предавал, обманывал, отнимал детей у их матерей, отнимал дочерей, сыновей у простых людей, которые старались дать им простую жизнь, наполненную любовью.       Для него отнять чужого ребёнка было проще простого. Для него это были деньги. Один стоит одну сумму, другой стоит другую. Он относился к людям, как к мясу, как к товару… Продавал людей, у которых были свои мечты, людей, у которых были свои чувства, которые умели плакать, страдать, любить. Он продавал живых людей. Дэвид всё думал, почему же его отец не испытывает ничего к своему товару, но после того, как прояснилась вся ситуация с Bloody Bird, Блэк-младший понял, что Роберт ставит собственную идеологию выше всего, что есть в этом мире. Выше норм морали, выше сердечных чувств, выше жизни.       Дэвид поражался, сколько же жестокости и высокомерия было в этом человеке, что он шагнул в столь грязный и поистине чудовищный бизнес. Роберт вызывал у Дэвида непонятные ему чувства, не имеющие ни цвета, ни формы. Это были не те чувства, какие сын испытывал, когда только-только узнал о том, как и чем зарабатывает Роберт свои миллионы долларов на счету. Он не испытывал всего того, что ощущал, когда впервые узнал об этом. Ему не было страшно, ему не было противно, ему не было больно. Он не чувствовал ничего к этому человеку, который вдруг стал ему не просто чужим. Он стал самым настоящим незнакомцем.       Он безразлично отвергал собственную дочь исключительно из-за её пола. Если бы не Дэвид и Джаред, неизвестно, что стало бы с их сестрой. Роберт не был заинтересован в ней абсолютно. По документам он даже не являлся её отцом — он не хотел быть отцом девочки. Более того, он даже никогда не аргументировал свой поступок. Дэвид помнил лишь один раз, когда они говорили об этом, и ответ мужчины врезался в его память навсегда. «Я не хочу тратить своё время впустую».       Дэвид лишь сейчас целиком и полностью понимал, насколько серьёзен в своём безумстве отец. Он стал осознавать это исключительно благодаря разговорам с Поулом. Расследование достаточно сблизило их в профессиональном ключе. Несмотря на совсем небольшую неприязнь друг к другу в прошлом, сейчас они стали, скажем так, напарниками. Обменивались мыслями, догадками, предположениями. Это было необходимо для того, чтобы дело двигалось с мёртвой точки. К слову, Блэк так и не научился правильно выговаривать имя Поула. Не то чтобы он реально не мог, просто в привычку вошло бесить мужчину и тешить своё самолюбие его раздражительной реакцией.       Они нередко обсуждали Роберта, но, когда до этого доходило, рыжеволосый буквально с открытым ртом слушал об этом человеке из первых уст. Он был взбешён той жестокостью, с которой Роберт маниакально завоевывал свою власть. Как выразился сам Поул, «это не сумасшествие, а одурелое чувство безнаказанности, которым не должен обладать ни один человек в мире!»       Такому, как Роберт, нельзя было становиться отцом, такой человек не мог быть любимым мужем, братом, другом. Он не разделял близких и чужих — все для него были одинаковыми, ко всем он относился равным образом безразлично, в то время как у простых людей все делились по категориям на родных, близких, друзей, близких знакомых, просто знакомых и чужих людей. Когда Дэвид вспоминал слова Шепли о том, что он ненавидит людей, на глаза наворачивались слёзы, потому что это было самой настоящей ложью. Уж кто поистине ненавидел людей, так это Роберт. То, с какой жестокостью он относился к своему живому товару, то, как бесчувственно он отбирал чужие жизни, то, как вероломно распоряжался чужими судьбами, было поразительно. Поразительно жестоко. Детектив даже задумался о том, что его папаша не отличается от среднестатистического политика, чиновника, министра или любого другого безнаказанного богатея.       Он не был хорошим, он не был добрым, он не был честным другом, не был преданным товарищем, не был истинным отцом. Такому человеку, как Роберт, не составило бы труда собственноручно свернуть ребёнку шею. Ему было всё равно на чужую жизнь.       Главным он считал цель, и заключалась она в его жажде господствовать над простым людом, ощущать безграничную власть и наслаждаться ею как чем-то божественным и необъятным. И это было важнее всего остального. Она была важнее чужих жизней, важнее чужой судьбы, любви, денег, бизнеса, пустых обещаний. Он придерживался собственной идеологии, невзирая ни на что.       Его не волновало, что от этого страдают дети, его не волновало то, как они страдают при прохождении определенного ряда медицинских процедур, обширный перечень которых был бы признан негуманным обычным человеком. Ему было всё равно на сломанную психику, на истерзанные тела, на погубленные жизни. Он считал эту жертву, как минимум, правильной.       Детектив чувствовал стыд за собственное существование, ему было ужасно совестно за то, что он считал такого человека, как Роберт, своим отцом. Только сейчас он понимал, что все те жертвы, которые приносил он во имя своей идеи, а после и ради семьи, были чрезмерно неоправданными.       Ни Дэвиду, ни Джареду не было нужды жить в громадной трехэтажной квартире в центре Нью-Йорка. Никому из них не было необходимо есть ужин, приготовленный шеф-поваром ресторана на Манхэттене. Дэвиду не нужны были ботинки для школы за несколько тысяч долларов, Джаред не нуждался в дорогостоящих часах. Вся эта роскошь и богатство, ради которых пахал Роберт, были излишними.       Дэвид ел еду, купленную за деньги от продажи чьей-то маленькой дочери какому-то извращенцу. Он ходил в одежде, купленной за деньги, которые какой-нибудь высокопоставленный урод заплатил его отцу за то, чтобы выкупить у него мальчика с голубыми глазами или смуглую девочку с чёрными волосами.       Если бы детектив знал это раньше, если бы он только мог подумать о том, каким способом на жизнь зарабатывает его папа… Он бы не ел, он бы отказался от одежды, он бы не жил в доме, построенном буквально на костях. Он бы лучше умер от голода, лишь бы не жрать то, что покупал отец, сдох от холода, ночуя на улице, лишь бы не спать в доме, каждая вещь в котором куплена была на деньги от работорговли. Он бы предпочёл жить в бедности, предпочёл бы сводить концы с концами, носить одно и то же годами, донашивать брюки за старшим братом, есть раз в неделю. Примерно так он и жил, когда сбежал из-под опеки отца. Ему было голодно, холодно, но сердцу было так тепло и свободно, что всё вышеперечисленное не замечалось.       Все те дети, которых Роберт подвергал опытам, продавал, у каждого из них когда-то была семья, иногда любящая, иногда нет. Кто-то ещё даже не научился читать, кто-то готовился к началу первого в своей жизни учебного года, а кто-то мечтал о том, что на день рождения ему подарят велосипед. Кто-то чистил башмаки на рынке ради копеек, которые он мог бы сберечь и хотя бы немного помочь семье жить лучше, у кого-то в детстве даже не было обуви, а кто-то мечтал вырасти и помогать своим родителям, чтобы они не жили так бедно. У всех были мечты, у каждого была своя, пускай и наивная и глупая, но самая настоящая и искренняя мечта, у всех было желание жить.       Но всё это перечёркивал один человек, желающий заработать. Для Роберта они были телом, мясом, товаром или, как он выразился ранее, оружием. Но не детьми…       — Зачем позвал раньше времени? — спрашивает Дэвид, второпях докуривая сигарету и выбрасывая бычок. Вместе с отцом заходит в уже ставшее ему вторым домом здание. В эту организацию он приходил чуть ли не каждый день. Здесь он встречался с отцом. Тот показывал, рассказывал ему всё больше и больше нового о своём проекте. Порой Дэвид заезжал сюда самостоятельно, его пропускали без проблем в большую часть блоков организации. Однако по сей день он не знал, в каком из них размещён Билли и уж тем более, где происходит создание того самого совершенного дистинктива, которым так грезил его отец.       — Мы справились быстрее, чем я ожидал, поэтому позвал, — ответил Роберт, пока они направлялись в левое крыло здания, на самый последний этаж, где никогда ранее Дэвид не был. Потому он молниеносно смекнул, о чём говорит отец. У них получилось…       — Хочешь сказать, что ваша идея выгорела?       — Да, как я и предполагал, ДНК Шепли прижилась в составе других скрещённых между собой нитей. Не с первого раза — нам пришлось изрядно помучиться. Структура ДНК простого человека состоит из двойной спирали, у дистинктивов в этой спирали не два, не три и даже не четыре звена, а все пять. У них две цепи внутренних ДНК и три цепочки внешних ДНК. Итого, цепочка ДНК дистинктива состоит из пяти цепей, однако при скрещивании ДНК дистинктивов спиралей не прибавляется. Как бы тебе объяснить…       При скрещивании они крепятся друг к другу, создавая симбиоз между собой. Так вот, у Шепли нить ДНК не хотела присоединяться к другим. Она отторгает какие-либо сращивания с другими ДНК. Копировать её невозможно, и среди чужих ДНК она гибнет.       — Что же вы сделали, чтобы его ДНК стала частью этой конструкции? — поинтересовался Дэвид, следуя за мужчиной по коридору, который становился всё шире и шире. Он плавно перетекал в просторное помещение с высокими потолками, напоминающее больше миниатюрный ангар, чем больничную лабораторию.       — Её пришлось подавить одним препаратом, который мы разработали специально для этого случая. У нас уже много лет назад закрадывались догадки о том, что его ДНК не будет сращиваться с другими. А это вещество, скажем так, на время замораживает ДНК, и после внедрения в чужую среду она имеет больше времени, чтобы привыкнуть к новой среде и, даже если не будет самостоятельно присоединяться к другим нитям, сделает это, ибо они успеют захватить её раньше, чем она оттолкнет их.       — Какие-то космические опыты. Вы случаем не дали ему название какой-нибудь чёрной дыры или созвездья? — скептично подмечает детектив, стараясь показать своё хорошее расположение духа, ведь, несмотря на всю серьёзность разговора, с отцом ему было необходимо вести себя более или менее непринуждённо, тем самым демонстрируя некое бесстрастие и равнодушие к тому, чем они здесь занимаются.       — Я назвал этот препарат Нару, — как всегда высокомерно, задрав нос повыше, произнёс Роберт.       — Ух ты. Креативно… Почти как уран, — стараясь сохранить задумчивый вид, усмехается Дэвид, пока старший понимает суть его интонации и выражения лица. А после сам решает признаться в нелепости этого названия.       — Отстань. Первое, что пришло в голову ляпнул просто, лаборанты и записали, — оправдывается мужчина, маша рукой в сторону сына, мол, отвянь, сам знаю, что глупо. Роберт чуть ускоряет шаг, и Дэвид вновь торопится за ним. А пространство вокруг становится всё более необъятным. Тогда отец достаёт из своего нагрудного кармана очки и протягивает их Дэвиду. Роберт сразу надевает их, и младший молча делает то же самое, не задавая лишних вопросов.       По правую руку от них Дэвид замечает полностью чёрный куб, который оказывается настолько тёмным, что напоминает детективу всем известный квадрат Малевича. Со стороны это строение выглядело как что-то нереалистичное, ибо помещение вокруг было белоснежного цвета, а лампы освещения с каждым шагом вглубь буквально стирали границы между потолком, полом и стенами — всё казалось единым ярким пространством.       И в эпицентре этого пространства располагалась как будто бы чёрная клякса, привлекающая к себе внимание любого, кто зайдёт. Дэвид тут же вспомнил слова отца о том, как дистинктивов дезориентируют светом при перемещении по больнице, дабы они не понимали, где находятся, сколько этажей прошли и в какую сторону их вели. Это пространство намеренно было оснащено подобным образом, чтобы тот, кто находятся в чёрном кубе, если и сбежал, то выбраться бы смог не сразу. Дэвид стал подозревать, что внутри находится тот самый совершенный дистинктив.       Сам чёрный куб был похож на двухэтажный дом без окон, дверей и привычной нам всем крыши. Обойти его вокруг можно было бы буквально за пару минут, поскольку это отдельно стоящее здание, построенное внутри больницы, только казалось небольшим.       Яркое освещение не только нарушало ориентиры, но и награждало глаза острой болью. По этой причине и Дэвид, и отец были в тёмных очках, которые хоть немного приглушали ту яркость света вокруг них. Они приблизились к чёрному кубу настолько близко, что Дэвид только сейчас смог заметить, что это строение не стояло на полу, а было закреплено такими же белыми, как и всё помещение, сваями, и потому создавалось ощущение, что оно свободно парит в воздухе. К нему вела короткая, но крепкая лестница, которая напрочь сливалась со всем вокруг и которую можно было рассмотреть только в солнцезащитных очках.       Детектив всё же рискнул поднять голову и взглянуть вверх, однако там он не увидел потолка. Помещение, в котором был размещён этот чёрный куб, имело округлую форму и буквально проходило стержнем от первого этажа здания к последнему. Это было поистине поразительное зрелище. Молодой человек готов был поклясться, что у него вспотели ладони от того, что он, пусть и плохо, но видел.       Роберт и Дэвид поднялись выше, и мужчина провёл по сканеру пропускной картой сотрудника, после чего на панели высветилось окошко, в которое он торопливо ввёл пароль для входа. Только после этого плотная железная дверь перед ними распахнулась. Правда, не так легко, как хотелось бы. Дэвид видел, как Роберт прикладывает большие усилия для того, чтобы открыть эту дверь, настолько она была тяжёлой. Взрослый и крепко сложенный человек с трудом мог открыть её.       Детектив прошёл внутрь, а за ним отец, который с громким глухим щелчком закрыл дверь изнутри. То, как выглядел этот куб изнутри, можно было сравнить с тем, как выглядела вся больница в целом. Всё так же было в светлых цветах, однако освещение здесь уже было более чем комфортно для глаз: лёгкий полумрак подчёркивался ярко сияющими неоновыми очертаниями дверей, окон, потолков и даже замочных скважин. Блэку-младшему в какой-то момент показалось, что когда-то в детстве он видел похожую картину в одном из комиксов о космосе. Стоило только Дэвиду сделать шаг внутрь чёрного и угрожающего куба, как он почувствовал неприятный холодок.       Сначала ему показалось, что это не более чем самовнушение и так он реагирует на собственную нервозность, однако спустя несколько секунд понял, что температура в этом помещении была значительно ниже, чем во всей остальной больнице. Настолько, что Дэвид был уверен: через десять минут пребывания здесь у него, как минимум, замёрзнут руки и нос. Холод этот был не неприятным и забористым, как тот, что зимой щипает нас за щёки и нос, пока мы пытаемся согреться тёплым шарфом. Этот холод был могильным.       Детектив и Роберт сняли защитные очки, и второй молча направился в левую сторону от входа, пока Дэвид медленно следовал за ним, не позволяя накаляющейся тревоге в груди разрастаться. Внутри это строение оказалось весьма просторным, но поражало Дэвида даже не это, а то, что через каждые пять или шесть метров путь им преграждала металлическая дверь, миновать которую можно было исключительно с помощью электронной карты сотрудника.       — Он находится в этом блоке в состоянии искусственного сна. Пока дезактивирован от греха подальше, смотреть на него сейчас смысла нет, — проходя мимо одного из блоков, рассказывает Роберт, даже не обращая внимания на замороченную дверь, оснащённую кучей замков, несколькими сенсорными панелями, в центре которой было небольшое окно, огороженное решёткой, за которой Дэвид смог увидеть лишь темноту.       Детектив безумно требовательно ждал встречи с этим самым совершенным дистинктивом. Он хотел знать, с чем ему предстоит столкнуться. А со слов отца понимал только, что встреча эта будет самой что ни на есть неприятной, ибо, по прогнозам Роберта и его огромной команды специалистов, где были одни высококлассные учёные, разработками которых пользовались власти. Так вот, по их прогнозам такой дистинктив управляться должен был при помощи регулировки активного препарата в их крови, коим являлся неизвестный до недавних пор Дэвиду наркотик.       Совершенный дистинктив был для молодого человека тяжёлой темой, поскольку вызывал у него противоречивые чувства. С одной стороны, он, собрав всю свою уверенность и волю в кулак, желал встречи с ним, а с другой стороны, до смерти боялся такой безграничной силы.       — Тогда зачем мы сюда пришли? — непонятливо нахмурившись, ответил детектив, пока отец открывал очередную дверь.        — Мы смогли сохранить жизнь Шепли… — сердце Дэвида ёкнуло от этого заявления, он вдруг скептично глянул на отца и, стараясь не подавать и виду, что сейчас готов был расплыться в улыбке от облегчения, холодно спросил:       — Зачем?       Но отец подозрительно долго молчит, игнорируя вопрос младшего, а пока они проходят в один из кабинетов, который был единственным в этом блоке. Темнота здесь была кромешная, Дэвид готов был поклясться, что чуть не навернулся, ибо при входе от порога была небольшая приступка, о которой знал, видимо, сам Роберт, но не его сын. В этой кромешной темноте он увидел один лишь скудный источник голубого света. Им была обширная сенсорная панель, подойдя к которой парень уже хотел было задать отцу очередной вопрос. Но, прежде чем он сделал это, Роберт нажал одну из кнопок, и помещение резко озарилось белым холодным светом. Перед глазами Дэвида по ту сторону защитного стекла лежал Билли. Он находился в неизвестном самому детективу аппарате, похожем на большую кровать в виде закрытой капсулы. К его рукам, ногам, голове были присоединены длинные и толстые белые провода, предназначения которых парень не знал. Лицо накрывала прозрачная кислородная маска, глаза мальчика были спокойно прикрыты. А монотонно и медленно вздымающаяся от дыхания грудная клетка заставляла думать, что он всего лишь спит. Он выглядел истощённым, по сравнению с тем, каким видел его Блэк в последний раз. Сейчас юноша был болезненно худощавым.       Дэвид правда испугался. Несмотря на то, что сейчас он должен был играть испуг перед своим отцом, его страх был самым что ни на есть настоящим, не пришлось даже притворяться. Этот страх был оттого, что детектив вмиг подумал, что потерял его навсегда… Билли мёртв, вот что шершавым шёпотом прошипел голос в его голове. Что он лежит там и, возможно, даже не дышит.       Он не верил в слова отца о том, что Шепли всё ещё жив, он не мог поверить в то, что его мальчик ещё дышит. Им овладел страх, что, возможно, Билли довели до того состояния, когда он был близок больше к безвольному последнему варианту, нежели к сильному дистинктиву. Он испугался, что из него выкачали все силы, ему было страшно, что его мальчик может потерять рассудок и никогда, никогда в жизни не реабилитироваться от полученных здесь увечий. Ещё сильнее ему было страшно, что даже если ему и удастся вызволить мальчика, то спасти его жизнь уже не получится никогда…       От горьких мыслей руки непроизвольно задрожали, и Дэвид молча скрыл их за спиной, дабы не подавать голоса, который, несомненно, дрожал бы. Сейчас жизнь самого дорогого человека в его жизни зависела от его отца, от того, что Дэвид скажет, как он скажет. Она держалась на волоске, на шёлковой нити, была вероломно заключена в руках всесильного выродка, которого Дэвид звал своим отцом.       Увидев на первый взгляд ненастоящего, прямо-таки искусственного мальчика, он испытывал такую боль и тяжесть на сердце, какую не мог передать словами. Он бы хотел упасть на колени, он бы хотел молить о прощении у дорогого ему человека, которого предал во имя благих идей, он бы хотел выть волком от горя. Но он мог только пристально смотреть на самого дорогого и любимого человека, который сейчас был так близок к смерти.       Сейчас он старался увести свой фокус в сторону от мыслей о его дорогом мальчике. Сейчас самое главное — не подать виду, что его чувства к Шепли бушуют в сердце, как страшный шторм.       — Не волнуйся, он находится в состоянии искусственного сна, — поначалу усмехнулся Роберт, не ожидая того, что сын так боялся этого мальчишку.       — Что это на глазах? — боязливо приближаясь к стеклу и внимательнее рассматривая мальчика, спрашивает Дэвид.       — Это материал, через который он не видит. Мы открыли его всего полгода назад. Даже если по ошибке компьютера, который контролирует его состояние, он выйдет из искусственного сна, то видеть не будет. С примесью этого же материала построено всё это здание, оно создаёт шум в его глазах, и дистинктиву становится тяжелее ориентироваться. Ему живым отсюда не выбраться, даже если очнётся.       — Правда спит? — скептически покосившись на старшего, уточняет Дэвид.       — И не проснётся.       — Убьёте? — бросает детектив.       — Нет смысла, — отрицательно кивнул головой старший. — Он ещё может быть полезен.       — Как это работает? — с удивлённым видом рассматривая будто ненастоящего мальчика и всё то оборудование, окружающее его, спросил Дэвид, но отец тут же перебил.       — Ты нашёл то, что я просил?       — Ах, да, — спустя пару секунду размышлений отвечает Дэвид, начиная рыться за пазухой, попутно вспоминая, куда же он положил флешку с электронной версией незаконченной и обрывистой чуть ли не на каждом абзаце статьи, — Я перебрал все его вещи, но готовой статьи там нет. Нашёл только её черновик, держи. Из них выйдет небольшая книга.       — Он не мог оставить статью недописанной, это не свойственно такому педанту, как он… — лицо отца мгновенно озаряет гримаса явного недовольства и удивления, он был совсем не готов к тому, что Дэвид найдёт так мало. — Уверен, что это всё?       — Касательно статьи, да. Но, помимо прочего, я нашёл сумасшедшее количество макулатуры. Однако внятно прочитать смог меньше половины. У него безбожно непонятный почерк, — тяжко вздыхает Дэвид.       — Можешь привезти все бумаги сюда. Мои люди разберутся с этим.       — Хорошо, тогда заеду в среду после обеда, — ответил Дэвид, и между ними повисло недолгое молчание. Молодой человек прямо-таки чувствовал, как отец явно что-то хочет ему сказать, но, кажется, сомневается, можно ли такое говорить сыну. Однако, многозначительно взглянув на его доверчивое лицо, понимает, что вполне себе можно.       — Мне нужно не допустить выхода этой статьи.       — Ещё бы. Я мельком прочёл черновик. Думаю, если окончательная её версия существует и всё же попадёт в руки общественности, то нынешнюю форму власти вместе с её привилегиями сравняют с землёй… — усмехнулся Дэвид, но, тут же взглянув на чересчур взволнованного этой статьёй отца, неожиданно для себя понял одну очень важную вещь. — Подожди, ты думаешь, что он мог передать законченную версию кому-то из приближённых к нему людей? — искренне удивляется догадавшийся детектив.       — Да. Хотя бы кому-то из своих должников. Он ведь целиком и полностью контролировал их жизни, а потому был бы уверен в том, что они чётко выполнят его указания.       — Считаешь, что он думал настолько вперёд? — недоверчиво нахмурившись, спрашивает сын, на что Роберт усмехается и, устало вздохнув, отвечает:       — Дэвид… Человек, который каждый день близок к смерти настолько, что может пожать ей руку, не мог бы пустить всё на самотёк после того, как она всё-таки заберёт его душу. Конечно, я думаю, что у него был какой-то план, это однозначно. Сейчас мы ищем всех его должников. Как оказалось, их довольно много. Мы будем выуживать из них информацию о планах Билли, любые подсказки сейчас важны. Никому другому о них он рассказать не мог, уж тем более — тебе. Он ведь знал о тебе всё. Не стал бы так рисковать, — будто говоря явную очевидность, объяснил старший, одной лишь кнопкой немедленно выключив свет и отобрав у Дэвида возможность любоваться забытым его сердцем юношей. Затем он направился к выходу.       — Он говорил со мной иногда, но только когда ему что-то было нужно от меня. В свои планы тоже никогда не посвящал, — перешагнув через уже знакомый высокий порог, ответил младший.       — Дэвид, он считал тебя другом, несмотря на то, что ты испытывал к нему явно не дружеские чувства. Он это понимал, пользовался, ближе, естественно, не подпускал. Но, несмотря на это, он бы не стал втягивать друга в такую историю. Билли когда-то уже втянул в это Оскара, и ты сам прекрасно знаешь, чем это закончилось. Он не тот человек, который повторяет собственные ошибки, — угрюмо констатирует мужчина всем известный факт, а Дэвид, следуя за ним по пятам, переводит внимание отца со статьи на себя, дабы мужчина в моменте не додумался проверить всё самостоятельно.       — Почему ты не сказал мне раньше, что он пользуется мной? Я ведь этого не понимал до поры до времени, — с еле скрываемой обидой задаёт парень вопрос сконцентрированному на собственных мыслях отцу.       — Я хотел, чтобы ты сам это понял, — отнекивается старший и, не услышав ответа, решает продолжить. — Я хотел, чтобы ты в полной мере ощутил ненависть. Чтобы осознал, что никто, кроме твоей семьи, просто так любить тебя не будет. Не бывает безусловной любви, мы все любим по разным причинам, но все они упираются в выгоду. Люди называют любовью чувство выгоды. А в семье такого нет… Вы мои сыновья, несмотря ни на что.       — А как же все те годы молчания? Годы холодной войны между нами, это тоже твоя любовь? — уже стоя у выхода из этого загадочного куба, спросил Дэвид, пока отец, повернувшись к нему лицом, рассматривал сына и обдумывал, как же ответить.       — Ссоры, дискуссии, несовпадение во мнениях — это нормально для людей, которые стремятся понять друг друга. Мы не могли понять друг друга, но пытались — это главное.       — Спустя столько лет… Ты меня понял? — немного оторопев, искренне вопрошает детектив, крепко зацепившись взглядом за глаза отца, стоящего напротив. Он ждал ответа. И Роберт знал, какого ответа он ждал.       — Да…       — Как жаль, что на это ушло так много времени… — грустно улыбнувшись, ответил Дэвид, знающий правду.       — Мне не жаль. Главное, что это произошло, — на миг детективу показалось, что он увидел в глазах отца какую-то совсем не притворную радость. Он подумал, что мужчина, кажется, был искренен. Роберт, всё же обернувшись, надевает тёмные очки обратно, ибо, открыв дверь, они вновь возвращаются туда, откуда начали. Молодой человек задумчиво бредёт за отцом, внимательно осматриваясь вокруг, и замечает на самом верху прямо в потолке масштабное витражное строение в виде круга. Из-за яркого света разглядеть его чётко и детально становится невозможно, но Дэвид видит явные очертания крыльев и мощного орлиного клюва. Вдруг перед глазами проскакивают воспоминания из прошлого. Он вспоминает кольца, которые видел на руках всех и каждого из гостей того вечера, когда они вместе с Билли проникли на закрытый от чужих глаз бал в поддержку Bloody Bird.       — Всё хотел спросить… — окликнул он отца, который сбавляет скорость шага и чуть слышно хмыкает, давая знак продолжать. — Почему Bloody Bird?       — Я уж думал, не спросишь… Это долгая история, — ухмыляется Роберт и, сменяя свою торопливую походку на прогулочный неофициальный шаг, он пристраивается рядом с сыном и в привычной ему манере, при помощи яркой жестикуляции и внимания к мелочам в рассказе решает поведать ему эту интересную историю.       — Изначально эта организация не носила никакого названия, при моём отце она только начинала своё существование. Но после я стал одним из её владельцев, а спустя много лет самой организацией стали интересоваться соответствующие органы, с которыми договориться было практически невозможно. Власти потребовали легального сокрытия данного проекта в скорейшие сроки, чему и поспособствовали. Мне же пришлось дать организации имя. Это произошло примерно в начале 1994 года. В этом же году я впервые увидел Билли.       Если ты не знаешь, скажу, семья Шепли — это британские аристократы. Некоторые предки Винсента даже имели королевские титулы за выслугу перед престолом. Шепли были одной из семей, которые в своё время первыми успешно наладили самые крупные поставки чая из тогда ещё колониальной Индии. Но, конечно, своё состояние они сколотили не только на чае, это ты понимаешь. Из Индии — и только чай возить. Глупость, — брезгливо фыркнул отец, снимая очки и отворяя дверь своего кабинета. Он жестом предложил сыну присесть напротив него, что Дэвид послушно и сделал. И пока отец внимательно искал на полках ту самую бутылочку коньяка, молодой человек задумался о семье юноши, но его мысли тут же были прерваны старшим.       — Однако последние три поколения Шепли вели исключительно законную деятельность. Этим бизнесом когда-то занимался и сам Винсент, пока проходил учёбу на факультете журналистики. Но суть не в этом.       На гербе семьи Шепли изображена такая маленькая птица из семейства сипуховых. Название ей Тито Элба. В простонародье — сипуха. Она обитает чаще всего на равнинных ландшафтах, это участки, где немного деревьев. Также она не переносит сильно холодный климат. Семья Шепли родом из Бирмингема, а точнее — из Мидлендса, территории, которая охватывает центральную часть вокруг города Бирмингем. Там в своё время и начала богатеть чета Шепли. Там же появилось их первое поместье и там же, в окрестностях этой равнины обитает эта сова. Она была частым гостем в столь удачно расположившемся имении Шепли, отчего глава тогдашнего семейства даже решил поместить её на герб своей семьи…       — Не вижу связи, — непонятливо кивнув, озвучивает свои мысли Дэвид.       — Беркуту всё равно, кем питаться. Когда я был в Бирмингеме, то воочию видел, как жертвой этой величественной птицы стала Тито Элба… — объясняет Роберт и, вальяжно облокотившись на спинку кресла, делает небольшой глоток из бокала. — В тот вечер, когда я увидел Билли, я уже знал, что пролью любую кровь, чья бы она ни была, ради того, чтобы заполучить этого единственного в своём роде дистинктива. Так и вышло, что я назвал эту компанию в честь, так скажем, жемчужины моей коллекции… — усмехнувшись, самодовольно говорит Роберт и, резко опомнившись, лезет в нижний ящик своего стола и, доставая из него толстую папку, на которой в крайнем верхнем углу красуется полное имя и фамилия Билли вместе в его фотографией, говорит:       — Тут, к слову, есть и фото герба их семьи. Посмотри, если интересно. Здесь всё об истории его семьи, даже снимки имеются, — подтолкнув папку к рукам сына, говорит Роберт, подначивая его на изучение жизни юноши. Словно желая увидеть заинтересованность Дэвида к этому парнишке. Но сам детектив даже не собирается открывать эту папку. Он, скрывая свою брезгливость в сторону отца, медленно отодвинул папку от себя.       — Так как это работает? — переводит Дэвид тему, дабы не показаться заинтересованным в Билли, а потому слушает многочасовую лекцию и разводит с отцом дискуссии о том, насколько оборудование и защищённость этого куба эффективны.       После разговора с отцом Дэвид был окончательно уверен в своих суждениях касательно него. Роберт относился к Билли, как охотник к очередному животному, из которого сделает чучело. Ему по-прежнему не было жаль никого.       А также теперь он понимал, что Поула ему необходимо беречь как зеницу ока и просто так давать разгуливать ему по окрестностям Итаки не стоит. После того, что он услышал от отца, Дэвид передал эту информацию Поулу, и того даже не пришлось уговаривать не выходить из дома. Он сам, как пришибленный, наотрез отказался высовываться. Как-то он побаивался за свою задницу. Если бы сейчас он был пойман, то, во-первых, у Блэка автоматически пропал бы напарник, который так или иначе, но помогал ему с расследованием и играл одну из ключевых ролей в создании плана по уничтожению Bloody Bird. А во-вторых, Поул знал в разы больше других. Не потому, что Билли позволял ему знать больше, нет. При Шепли мужчина знал не больше других должников. Его знания стали намного обширнее после того, как он стал работать с Дэвидом, сотрудничество с которым было выгодно, поскольку Билли поддерживал его бизнес в Британии.       И, пока он находился в заточении, весь поток финансовой поддержки от Шепли мог с лёгкостью прекратить Дэвид, которому он передал собственные банковские счета. Ох, а это занимательная и удивительная история, благодаря которой Дэвид был уверен на всю тысячу процентов, что Билли знал, что детектив будет на его стороне. И он не прогадал.       Роберт был прав: Билли не пошёл бы на верную гибель без чёткого плана того, что будет после того, как он попадёт в плен. Это Дэвид понял буквально спустя неделю после его заточения. Он прознал, что у юноши есть план после того, как уходил из своей квартиры в последний раз. Тогда он держал в руках переноску с мистером Фуфом, кота ему было необходимо отвезти на передержку к своему напарнику Джастину, который был ярым любителем животных и оказался только рад помочь другу с этим котиком. Жаль, но сплавить ему Гарри не получилось. Джастин боялся пауков, так что этого восьмилапого друга пришлось взять с собой. Когда Дэвид закрывал дверь, то заметил в почтовом ящике какие-то конверты. Поначалу детектив не придал этому большого значения, ведь никакие письма ему приходить не должны были, однако он всё же решил посмотреть, что там.       Как оказалось, ему на почту пришли необыкновенные бумаги. Раскрыв конверт, он понял, насколько серьёзно Шепли подозревал его отца, он понял, как уверенно юноша рассматривал вариант того, что из их поездки он уже не вернётся. Никак иначе объяснить заверенный нотариусом документ и банковскую выписку о заморозке счётов Шепли он не мог. Официальные документы содержали информацию, что после гибели Билли Эрнеста Шéпли он по собственному желанию передаёт свои банковские счета и накопления в руки Дэвида Áртура Блэка. Как понял сам Дэвид, счета будут заморожены до того момента, пока он не подпишет этот документ и не передаст его нотариусу, что автоматически откроет ему доступ к счетам Шепли. Дэвид не то чтобы не торопился этого делать, он решил перестраховаться и выждать, поскольку боялся, что за банковскими счетами юноши может следить Роберт. Конечно, несколько этих счетов были открыты в неофициальных банках, но перестраховаться стоило.       После ситуации, когда Роберт воспользовался закрытым счётом Джареда в собственных корыстных целях, Дэвид понял, что у его отца связей и влияния намного больше, чем у того же самого Джареда. А поэтому играться с ним не стоит, но вот аккуратничать не помешало бы.       Исходя из этих умозаключений, Дэвид пока ещё не открывал ячейки в банке, а подписанные бумаги не передал нотариусу для заверения. Блэк понимал, что сейчас ему нужно быть как никогда осторожным, поскольку на кону была жизнь — не только его, но и жизнь Шепли, и тех детей, которые за последующие много лет могут погибнуть от руки его отца в вечных научных экспериментах.       Также Дэвида не мог не поразить тот факт, что Роберт считал отношения между ним и Билли исключительно дружескими. Одновременно с этим Блэк-младший понимал такое суждение касательно Шепли, поскольку он был явно не тем человеком, на которого можно было бы подумать о подобном. Иными словами, Билли ненавидел людей и настолько рьяно это выказывал, что посметь задуматься над тем, что он может любить и спать с человеком, неважно, какого пола, было практически нереально. Настолько сильна была его ненависть. И Роберт ожидаемо знал о многих проблемах и диагнозах, которыми он собственноручно наградил когда-то мальчика.       То, каким Шепли стал человеком, было заслугой Роберта. Детектив в какой-то момент подумал, что Роберт от скуки создал себе врага в лице Билли, так сказать, на всю жизнь. Только скучно Роберту не было никогда, это значило, что побег Билли много лет назад действительно был неожиданной для мужчины случайностью. Для Шепли же это было длительно продумываемым планом по спасению.       Тогда он ещё не знал, что спасать его придётся снова…                               ***       — Думаешь, это прям хорошая идея? — сидя напротив собирающегося Дэвида, спрашивает Поул, которому тот таки не дал внести в план по спасению Шепли хоть какие-то минимальные изменения. Нет, конечно, свои идеи и догадки он рассказывал, но на этом всё. Дэвид не просил советов, а старший, напротив — щедро разбрасывался ими. По мнению Поула, Дэвид был чересчур самоуверенным. Мужчине это не нравилось от слова совсем, ибо он был любителем учить, подсказывать, советовать. То, что детективу не нужны были ни советы, ни подсказки, ни идеологические учения о жизни, раздражало Поула, однако работать вместе им всё же удавалось.       — Прям отличная, — раздражённо отвечает Дэвид, зло натягивая ботинки на ногу. В последние дни он был раздражён как никогда, поскольку Поул постоянно лез к нему с вопросами о недочётах его плана, что-то спрашивал, заставлял сомневаться. Не злиться было невозможно.       — А если я… Не знаю, здание перепутаю.       — Поул, там нечего путать, оно ж посреди леса стоит! Ничего сложного в твоей роли нет. Я ведь уже по третьему кругу объясняю, неужели нужно ещё! — вдруг детектив повышает голос на несносного мужчину, который то и дело говорит ему под руку, причём одно и то же.       — Ладно, ладно. Понял я, — выставив руки вперёд, защищается Поул от криков Блэка, который не на шутку разозлился. Он замолкает буквально на полминуты, всё ёрничает, не может усидеть на месте, и детектив знает, что сейчас он снова задаст какой-то вопрос.       — А если вы не успеете по времени? Если вы задержитесь, что мне делать, сбрасывать всё на пустую крышу?       — Да! Да, сбрасывать всё на пустую крышу, — утвердительно кивнув, наотрез заявляет Дэвид, уже не в состоянии выдержать столь назойливого мужчину. Поул молча кивает, пока детектив, задрав голову вверх и упершись руками в бока, тяжело вздыхает, бросив тихое, — Ровно час.       — Ровно час, — повторяет за ним Поул, утвердительно кивая, чтобы дать знак, что всё помнит.        — А дальше ты сам знаешь, что делать.       — Что, совсем нет шанса мне туда с тобой пройти?       — Мы не успеем и шага внутрь сделать, как тебя заметут вместе со мной. Даже уборщик в этой больнице проходит по своему пропускному удостоверению. Кого-то левого могут пропустить лишь владельцы организации, — отвечает Дэвид, набрасывая поверх рубашки чёрную куртку.       — Черт! — ударив ладонью по столу, зло восклицает рыжебородый мужчина. — Вот же сукины дети, насколько всё продумали.       — Как только я зайду внутрь, выжди три минуты сорок секунд и можешь запускать публикацию, — всё-таки не в силах остановиться от упоминаний того, что должен делать Поул, продолжает говорить Дэвид, но в ответ слышит лишь тяжёлое и подозрительное молчание.       «Неужели устал задавать тупые вопросы?» — как-то наивно подумал детектив и, услышав вздох за спиной, понял, что ошибся и сейчас будет продолжение.       — Он бы не сомневался, сколько бы я ни нагнетал, — неожиданно для детектива заявляет Поул, имея в виду Билли, который славился собственной непреклонностью в решениях.       — Он бы тебе ногу прострелил, если бы ты так нахально вёл себя с ним, — буркнул детектив, на что старший усмехнулся.       — И то верно… Я просто хочу сказать, что всё пройдёт как нужно. Не дрейфь.       — Ты прав… — стоя перед зеркалом в коридоре, говорит Дэвид, пристально смотря самому себе в глаза, словно пытаясь найти ту уверенность, которую он видел в очах Билли. — Он бы не сомневался в себе.       Спустя целый час тягостной дороги Дэвид наконец-то добрался до злосчастного змеиного логова, которое сам отец называл просто больницей. Он, не подавая вида, прошёл внутрь и направился в кабинет отца, которого, на удивление, он не застал на месте. Далее свой путь он держал в главную лабораторию, располагающуюся на последнем этаже.       Следуя словам отца, он должен был отнести все найденные в вещах Шепли бумаги для исследования в лабораторию. Последний этаж здания был таким же обширным, как и остальные, но делился чётко на три блока. В двух из них расположились палаты с пациентами, на дверях каждой он видел привычную ему маленькую скважину практически в самом верху двери. Она была создана точно не для маленьких подопечных этого места, поскольку они до неё вряд ли дотянулись бы. Эта пятисантиметровая щель закрывалась железным засовом снаружи, открыть и закрыть её можно было исключительно снаружи. Она создавалась исключительно для работников, чтобы санитары в любой момент могли заглянуть в палату пациента и узнать, что он делает, в каком он состоянии и так далее.       Сам Дэвид считал это приспособление достаточно глупым, поскольку по периметру всей больницы, как внутри, так и снаружи были расположены камеры, и в палатах в том числе. Здесь буквально не было слепой зоны, по крайней мере, Дэвид не смог найти ни одной. Ах нет, единственной слепой зоной в этом здании, о которой знал детектив, был тот чёрный куб. По словам отца, камеры там были не к месту. А уж почему, Дэвид мог только гадать.       Всё же найдя нужный ему кабинет, он проходит внутрь и, поздоровавшись с несколькими сотрудниками, чьи имена и лица он внимательно запоминал на всякий случай, передаёт одному из них по имени Алекс несколько толстых папок. Он запоминал их каждый раз, когда встречался здесь с кем-то кроме собственного отца, а поэтому завёл себе блокнот, куда выписывал всё о здешних работниках — от внешности до их даты рождения, если это вообще получалось узнать. Люди в этой организации работали крайне неразговорчивые, причём все — от уборщика до учёного. Говорить с ними на отвлечённые от их так называемой работы темы было невозможно, а с кем-то и о работе говорить было запрещено. Все думали об одном и том же, у каждого была своя функция и задача, и каждый чётко следил, чтобы она выполнялась на совесть. Однако даже на тему работы с ними поговорить можно было не обо всём.       У всех сотрудников было много запретов. Варьировались они от весомости должности, однако для всех запреты действовали не только в стенах этого здания, но и за ними. На высших должностях здесь работали отнюдь не простые люди, каждый имел какую-то учёную степень, высшее образование, и не одно, и обладал виртуозными навыками в своей специальности.             Каждый, как один, был очень образованным. Обмануть кого-то, манипулировать кем-то и заставить их сказать то, что хочет Дэвид, было практически нереально. Даже простые санитары или уборщицы, несмотря на то, что не были посвящены в реальные цели и род деятельности этой организации, были практически лишены права голоса. Не каждый сотрудник здесь знал, чем занимается эта организация. Охранники, уборщики понятия не имели, что это не детский психдиспансер для потенциально опасных пациентов, как было сказано им ранее. Даже они внимательно следили за собственным языком, так, словно за их устами скрываются ответы на волнующие людей тысячелетиями вопросы. Что уж говорить о специалистах, которым хватило ума создать нечто, что даже на человека похоже не было; нечто, которое превосходило обычного человека по силам и развитию в сотни раз.       Дэвид никогда не испытывал особой любви к учёным, поскольку эти самые люди могли как изобрести спасение для всего человечества, так и подарить ему гибель. Он банально испытывал страх перед людьми, в чьих руках было столько силы, в чьих головах было столько идей, каждая из которых обошлась бы в кругленькую сумму. И речь здесь не всегда шла о деньгах.       — Хочу показать вам свои наработки касаемо его почерка, — сказал Дэвид, ожидающий Алекса. Низкорослый светловолосый мужчина лет сорока торопливо убирал какие-то ровно сложенные стопкой бумаги на полку и поправлял очки на переносице.       — Конечно, одну секунду, мистер Блэк, — откликается он и, показав коллегам, что отлучится на минутку, торопится на выход к Дэвиду, который любезно придержал для него дверь. Старший учтиво кивнул и поблагодарил детектива, а после, чуть отойдя от кабинета, они разговорились. К слову, одним из правил для всех сотрудников был запрет на разговоры в кругу более чем трёх лиц, именно по этой причине им пришлось покинуть лабораторию. Там находилось более трёх человек. Конечно, они имели право обсуждать друг с другом многое касательно работы. Для того, чтобы поговорить со всеми и сразу, по мере надобности создавались собрания, на которых присутствовали все важные сотрудники. Эти собрания им назначал Роберт, а о надобности данных собраний он узнавал непосредственно от самих учёных, трудящихся над его детищем.       — Я слушаю, — заинтересованно и вежливо, уделяя всё внимание Дэвиду, сказал Алекс, которому в руки был протянут блокнот, содержащий в себе кривые закорючки, являющиеся почерком Билли.       — Прошу, посмотрите на его почерк… — попросил Дэвид, после чего, медленно прогуливаясь по коридору, принялся рассказывать о своих домыслах, которые сам Алекс слушал с превеликим интересом, время от времени подкидывая собственные идеи и догадки. Мужчиной он был правда заинтересованным, время шло, а Дэвид всё так же увлечённо и даже назойливо болтал. Блэк делал это не просто так, ему было необходимо заполучить удостоверение этого Алекса. Детектив мало-мальски предполагал, что для того, чтобы пройти в чёрный куб, необходимо быть человеком, чьё удостоверение занесено в базу данных и чье удостоверение система безопасности этого куба пропустит. Детектив очень сомневался, что он в числе этих людей. Более того, глупо было бы предполагать, что Роберт настолько ему доверяет. Всё-таки Блэк-младший чувствовал недоверие своего отца в некоторых аспектах. Полагаться на авось было затеей чересчур рискованной.       К великому сожалению детектива, по причине того, что всё здание было под присмотром камер, он понимал, что не может применить физическое воздействие на Алекса и банально отобрать это удостоверение, поэтому пришлось хитрить. А потому сегодня на нём была скрытая камера, которая запечатлела бы удостоверение Алекса. Сам снимок с этой камеры моментально был отправлен на компьютер Поулу, который должен был отредактировать качество этого снимка и переслать его детективу по почте. Сегодня ему удалось принести сюда телефон, тогда как в обычное время их сдавали ещё при входе. Однако Блэк всегда заходил с другой стороны здания, через гараж, куда на машине обычно приезжал либо один, либо с отцом.       Детектив почувствовал вибрацию в районе заднего кармана и тут же прокашлялся. Светловолосый мужчина при этом и ухом не повёл. Пришедшее уведомление означало только одно: Поул прислал ему готовую фотографию. На этом, в целом, можно было заканчивать, поэтому молодой человек ещё с пару минут поговорил с Алексом, на лице которого не отражалось даже тени подозрения в сторону Блэка. И, попрощавшись с ним и пожав ему руку, Дэвид отправился дальше, в то время как Алекс вернулся в лабораторию.       Сейчас отсчет шел на секунды. Ему нужно было как можно быстрее добраться до той части здания, где располагалось то самое огромное чёрное строение. При этом нельзя было бежать сломя голову, поскольку детектив заведомо знал, что каждая камера просматривается, и если в коридоре они увидят суетливо идущего куда-то Дэвида, то заподозрят неладное и тут же уведомят об этом Хозяина.       Исходя из таких, казалось бы, незначительных мелочей, Дэвид и продумывал весь план досконально. Ему пришлось самостоятельно воссоздать карту каждого этажа этой организации и вычислить самый быстрый вариант того, как можно было добраться к блоку, где находился Билли. Сейчас схему собственной карты детектив держал в своей голове и, медленно проходя до конечной точки своего маршрута, время от времени заходил в несколько других кабинетов, создавая впечатление, будто просто делает свои дела.       А дела у него в этой организации были ещё с того момента, когда отец только рассказал о ней в первый раз. И вот с тех пор на его плечах лежала определённая ответственность за те или иные аспекты организации. Большинство этих вещей были весьма банальными, и практически все они касались именно Билли, поскольку только у Дэвида был доступ к его личным вещам, запискам, статьям. Всё это играло важную роль в одной из самых главных целей Роберта: не допустить выхода статьи. Сам детектив делал вид, что именно этим он и занимается. Он очень натурально притворялся, что изо всех сил старается найти материал, хотя бы приблизительно похожий на готовую версию статьи Шепли. Он, можно сказать, занимался её воссозданием, по крупицам выстраивая то, что Билли заложил в её смысл изначально. Роберту было необходимо знать, что конкретно будет в этой статье, если она всё же выйдет. Восстановленный вид стати был важнейшим фактором, поскольку мужчина говорил об этом подобным образом: «только зная, с каким оружием на тебя будут нападать, ты верно подберёшь, каким оружием на него отвечать».       Роберт хотел заранее подготовить оправдательную речь, сфабриковать доказательства, найти наёмных очевидцев, подкупить, кого нужно, убрать тех, кто мешает, надавить на того, кого придётся. В общем молниеносно дать отпор на обвинения в сторону стоящих на высших постах личностей, которые так или иначе мелькают в статье. Немудрено, что Роберт был человеком, желающим контролировать всё и вся, так или иначе переплетающееся с ним, его организацией и людьми, приближёнными к этой организации. Контроль касался всего, прессы в том числе. Ему было важно сделать всё, чтобы никто не обращал своего внимания на статьи Билли. Однако каждый раз выходило так, что мальчишка был на шаг впереди него, за что мужчина его даже не сказать, что терпеть не мог. Он его буквально ненавидел. Так же, как ненавидел когда что-то выходило из-под его контроля.       А Шепли целиком и полностью не был подвластен его контролю. Он для Роберта был как назойливая муха, которую невозможно выгнать с собственной кухни и которая обязательно на глазах у всех сядет прямо на праздничный торт, чем огорчит дорогих гостей, желающих увидеть и отведать исключительно идеальное блюдо. Эдакое бельмо на глазу.       Сейчас цель была подгадать выход статьи и по возможности не допустить его вовсе, а если она всё же увидит свет, заставить общественность впасть в резонанс, создать массовую путаницу, дабы всё выглядело, как минимум, поддельным скандалом, в котором всё могло бы быть подвержено сомнениям.       Роберт как никогда полагался на сына, поскольку именно он был приближённым к Билли человеком, в то время как другие были лишь слепыми наблюдателям.       Сердце Дэвида сжималось от страха, что юноша не очнётся, что препараты, которые он взял с собой, не помогут ему прийти в себя, что понадобится помощь настоящего специалиста. Ноги его, торопились, но не могли прибавить темп, чтобы скорее прибыть к любимому человеку, за которого сердце кровью обливалось, стоило только подумать о том, сколько же он пережил за свою жизнь. Детектив знал, что отходить от плана более чем безрассудно, слишком рискованно, ибо на кону была жизнь Билли. Однако правки внести он решил, только когда уже подошёл к величественно стоящему в одиночестве кубу.       Достав телефон из кармана, молодой человек поднёс его экран с фотографией чужого удостоверения к сканеру. На несколько долгих и мучительных секунд сердце замерло, экран загорелся зелёным светом, после высветилось окно, в которое он должен был ввести пароль длиной в пятнадцать знаков. Повторение изо дня в день этих заветных пятнадцати цифр, лишь бы не забыть их в самый ответственный момент, дало свои плоды. Дверь отворилась.       Молодой человек, приложив немалые усилия, смог открыть её и плотно закрыть за собой, дождавшись, когда сработают загорающиеся датчики. Как только дверь оказалась закрыта, он продолжил свой путь. Каждую новую дверь, разделяющую блоки, он преодолевал всё по тому же пропускному Алекса и мысленно молился, чтобы никто не заметил, что сам Алекс находился в лаборатории, в то время как его пропускной мелькал совсем на другом этаже, в совершенно другом блоке. Дэвиду с трудом удалось запомнить, в каком по счёту блоке находится Шепли, поскольку на тот момент он был занят тем, чтобы не забыть пароль.       Однако, оказавшись в этом месте, он буквально помнил, через сколько дверей будет та самая. К слову, Дэвид знал, что внутри этого строения нет ни учёных, ни врачей, ни санитаров, ни даже охранников. Этот чёрный куб в какой-то мере был местом для хранения, и за теми, кто здесь хранился, наблюдали из другой части больницы. Сотрудники редко приходили сюда, а всё остальное время наблюдение велось из специально отведённого кабинета.       Дэвид приблизился к той самой двери, которая скрывала за собой дорогого его сердцу человека, который уснул, мужчина надеялся, не навсегда. Пройдя внутрь, Блэк закрыл за собой дверь и в кромешной темноте попытался вспомнить, какую кнопку нажимал отец, чтобы включить свет. Он задумчиво осматривал огромную, по меркам самого Дэвида, приборную панель с кучей кнопок.       Спустя пару минут он нашёл ту самую. Свет мгновенно загорается, а его очам открывается вид на мирно спящего мальчика, который всё так же, как в прошлый раз, спокойно и медленно дышит. В плане Дэвида ключевым моментом было отключить аппарат, который отвечает за введение юноши в искусственный сон. Из всех сведений, которые ему удалось собрать, он примерно понял, как это делать, а главное, в какой последовательности. Однако он знал, что, скорее всего, если аппарат отключится, то об этом моментально узнают те, кто мониторит состояние юноши. Но и это не волновало Дэвида, поскольку он прознал, что вся охранная система этого здания работает таким образом, что если произойдёт какая-то патовая ситуация, которая повлечёт за сбой электронный сбой, все двери, ведущие на улицу, автоматически блокируются. Более этого, по словам Роберта, чёрный куб точно так же автоматически заблокирует все входы и выходы. Никто на протяжении целого часа не сможет ни войти, ни выйти. У него будет время.       Он медленно и методично, в точном порядке нажимал на разные кнопки до того момента, пока не отворилась дверь, ведущая в небольшую палату, где располагался спящий юноша. Пройдя внутрь, рядом с койкой, больше похожей на огромную капсулу, которую разрезали пополам, детектив увидел пульт управления. И здесь ему пришлось задуматься. Он вновь взглянул на мирно спящего, ничего не подозревающего юношу, который даже не знал, что с ним происходит, для чего его используют и как на мелкие осколки разрушается его мечта и цель всей его жизни. Он смотрел на то, как медленно и спокойно вздымается грудь Билли, видел, как его лицо было истощено.       Он понимал, что Шепли не более чем материал для этой организации, как и любые другие люди со своими судьбами. Дэвид вот-вот хотел к нему прикоснуться, просто дотронуться хотя бы кончиками пальцев, провести по таким любимым шелковистым волосам, погладить ладонью мягкие щеки. Он готов был поклясться, что Билли ни капли не изменился, на его лице будто застыла гримаса вечной молодости, он был красив всегда, невзирая на своё состояние и обстоятельства. Дэвид понимал, что красота эта именно в его глазах. Любому другому человеку Шепли показался бы страшно болезненным. Парень знал, что так оно и есть, но, смотря на него, Дэвид всё ещё любил.       Юношу покрывало крепкое стекло, которое не давало детективу просто взять и коснуться любимого. Эта конструкция один в один была похожа на гроб, и Дэвид понимал, что если он сейчас не вытащит его отсюда, то она ему таковым и станет. Действовать было необходимо быстро, но детектив боялся ошибиться, просто нажать не на ту кнопку или не в той последовательности. Он хорошо помнил, что нужно делать, но боялся навредить и без того уязвимому сейчас юноше.       К слову, Дэвид ожидал, что отключение Билли от аппарата искусственного сна буквально будет являться красной тряпкой для охранной системы всего здания. Ибо специалистами, которые следили за его состоянием запланировано оно не было от слова совсем, а значит, произойдёт оно не из их программы, а с помощью внешних факторов. И поэтому детектив ожидал, что охрана всё-таки сработает и заблокирует все входы и выходы, чтобы у него было время привести Шепли в чувства. Если же это не произойдёт, он планировал намеренно нажать тревожную кнопку, которая располагалась именно на панели управления в том кабинете, откуда через стекло они могли наблюдать за Билли.       Единственное, в чём детектив не был уверен, так это то, что блокировку этого куба невозможно отменить, что сигнализация пусть и оповестит о нежелательном проникновении, заблокирует двери, а их можно будет легко открыть. Но Дэвид знал, что на всякий случай у него есть отвлекающий манёвр в лице Поула, который уже был на своей исходной позиции.       План Дэвида был прост и одновременно с этим сложен. Он состоял из нескольких частей, и первую его часть детектив благополучно прошёл, но завершить её было необходимо Поулу. Его задача была проконтролировать через сторонних должников Билли, что печать его статьи пошла в ход во всех газетах, в которых она должна фигурировать за немалые деньги. Блэк медленно начинал нервничать, ибо сейчас время близилось уже к ночи. И именно в это время, закончив свою работу и сдав окончательный вариант газеты в печать, своё рабочее место покидал главный редактор The New York Times. Человек, который стоял за редакцией газеты, её содержания и конечной её версии, которая будет ждать вас на прилавке любимой кофейни рано утром. Питт Салерно. Именно этот человек был первым, с кем о публикации статьи договорился Дэвид незадолго до того, как вернулся из Нью-Йорка в Итаку.       Данная газета расходилась ежедневным тиражом в более чем полмиллиона единиц, она была на столе практически каждого американца, проснувшегося с утра. Она ждала каждого недовольного ранним подъёмом гражданина, который в тапочках, держа в одной руке кружечку кофе, пошёл к входной двери своего дома, дабы забрать свеженький номер любимой газеты, который был брошен почтальоном на его ровно постриженный газон.       Если это газета всячески подчеркивала индивидуальность жителей города Нью-Йорк и одним названием подпитывала собственный региональный уклон, лидируя по тиражу именно в этом штате, и нацелена она была именно на него. То на страницах главной газеты страны под названием USA Today всячески подчёркивалось единство нации и избегался любой региональный уклон. И только эта газета была дома у каждого американца вне зависимости от штата, в котором он проживал. Это была первая и единственная общенациональная газета, объединяющая граждан со всех штатов. Именно она доносила до них самые свежие новости из мира политики, криминала и общественных событий. Газета часто поднимала и поддерживала разные остросоциальные темы, волнующие граждан всей страны. Заведовал этой газетой не кто иной как Марион Кэрролл, и главный офис газеты USA Today располагался в Вашингтоне.       Это и было одной из самых главных проблем. Дэвиду было необходимо, чтобы краткая версия статьи Билли, которую он создал для газетных изданий, была опубликована по всей стране, в каждой газете — от самых известных и крупных изданий до самых мелких и незначительных. Дэвид не мог быть одновременно повсюду, у него не было времени разъезжать по Америке и договариваться с самыми популярными региональными издательствами, а поэтому было необходимо заручиться поддержкой тех, кто мог стать для мужчины подмогой. Безусловно, и Блэк, и Поул полностью контролировали их действия, но от этого дел не убавлялось.       Если с главным редактором The New York Times Дэвид был знаком лично и именно ему он в прошлый раз приносил статью Шепли, которую тот, невзирая на серьёзные колебания, опубликовал. То вот главных редакторов других газет он знать не знал, а потому для того, чтобы статья прогремела, как самая настоящая сенсация, ему было необходимо серьёзно над этим поработать. К сожалению, справиться со всем в одиночку не представлялось возможным, объём работы, свалившейся на Блэка, был слишком велик, а потому часть ответственности за публикацию статьи во всех газетах и новостных сводках страны он переложил на Поула который, к удивлению детектива, отлично справлялся со своими обязанностями.       Он обладал сильным даром убеждения, легко мог поменять чужое мнение, доказать и договориться — иногда полюбовно, а иногда нет. Поул был человеком, имеющим с недавних пор доступ к должникам Билли, о наличии которых он узнал совсем недавно. Они, в свою очередь, не знали о том, что Шепли сейчас не контролирует их жизнь, однако Поул благородно взял на себя роль кого-то вроде правой руки юноши. Он встречался с его должниками, давал указания и обсуждал с ними исполнение приказов. Он знал, как они выглядят, знал, где живут, куда ходят, что едят, с кем дружат, где живёт их мать, отец.       Одним словом, пока их отлавливали не только по всему Нью-Йорку, но и по всей стране, Поул делал всё, чтобы те не попадались и исправно выполняли свои обязанности. Тем самым он снял с плеч детектива хотя бы грамм от той ноши, которую он тащил в одного. Это не означало, что больше Блэк не контролировал эту ситуацию с должниками и публикацией статьи. Напротив, контроля он стал тогда проявлять в разы больше, ибо некоторые решения принимал Поул, что не нравилось детективу. По всем факторам окончательные вердикты должен был выносить гиперконтролирующий и внимательный сейчас Дэвид, чем он, собственно, и занимался, дабы не допустить погрешностей в исполнении своего плана.       И даже сейчас, во время нескольких долгих секунд, пока он внимательно рассматривал мальчика, он понимал. Времени было в обрез, ибо до момента, когда Поул активирует запуск печати, оставалось меньше пяти минут. За это время ему нужно было забрать Билли в безопасное место, пусть и без сознания.       Главное — забрать.       Дэвид осторожно нажал на пульте кнопку, и кристально прозрачное стекло медленно опустилось. После он, пристально наблюдая за состоянием Шепли, потянулся, чтобы оторвать с его тела датчики. Он бережно освобождал поверхность тела мальчика от неизвестных ему проводов, трубок, повязок. В некоторых участках сделать это было тяжело, поскольку больничная рубаха и широкие шорты изрядно мешали эффективно устранить не нужные больше элементы. Когда с этим было покончено, оставалось самое сложное для самого детектива — без повреждений достать иглу из вены на руке юноши в районе локтевого сгиба и быстро остановить кровь.       Спустя несколько рваных и быстрых движений Дэвид и сам не осознал, как умело провернул эти манипуляции, которые от волнения казались даже лёгкими. После мужчина ловко принялся отключать Билли от аппарата искусственного сна. По правилам он для начала снял его с капельницы, а теперь освободил лицо юноши от дыхательной маски. И только когда его мальчик был свободен от всего ненужного, Дэвид поднял его на руки, поразившись тому, насколько же легок и невесом стал его когда-то сильный и крепкий мальчишка с дрянным нравом. Однако, стоило только оторвать тело Шепли от капсулы, как вмиг спокойный свет в помещении потух, на смену ему пришёл красный мигающий огонь, а уши одолела громкая тревога, такая, будто где-то в здании начался страшный пожар.       Эта сигнализация буквально на несколько секунд дезориентировала детектива, но, взяв себя в руки, он покрепче прижал к себе Билли и покинул эту злачную палату, возвращаясь в более просторное помещение с пультом управления. Только подойдя вплотную к двери, он приложил к сканеру пропуск и получил отворот поворот и, не сумев выбраться, понял, что дверь уже заблокирована. А значит, он оказался прав.       Дэвид немедленно, но осторожно опустил Билли на пол и принялся отключать сигнализацию хотя бы в том блоке, где они находились. Оказалось, что сделать это было настолько же легко, как и на всех других охранных системах. Достаточно было лишь уничтожить тревожную кнопку. При её ликвидации отключалась и визуальная, и слуховая сигнализации. После нескольких выстрелов по тревожной кнопке всё прекратилось, но, к сожалению детектива, пропал и свет, а потому освещался кабинет только со стороны стекла, за которым сигнализация стихла. И именно там вернулось привычное освещение. В таком полумраке детектив на несколько секунд остановился и, смотря словно в никуда, волнительно вздыхал. Отходя от первичного шокового состояния, он ждал, когда кортизол и адреналин хоть немного угомонят своё буйство в его крови. И вот, спустя небольшой промежуток времени, он пришёл в себя и обратил внимание на мирно спящего на полу Билли.       Дэвид склонился над ним и, усевшись на пол рядом, попытался механическим воздействием привести его в чувство, однако не получилось от слова совсем. Тогда детектив вспомнил о своей небольшой догадке о том, что, возможно, в состоянии искусственного сна Билли поддерживали не только благодаря необходимым для этого препаратом, но и викуруниумом, который, как было известно Блэку, влиял на упадок сил любого дистинктива. Для этого случая, который, к сожалению, самим Дэвидом подтверждён не был, но имел место быть, молодой человек запасся противоположным по действию от викуруниума препаратом, который оптимизировал способности дистинктивов. Им являлось то самое психоактивное вещество под кодовым названием Альфа пвп. Дэвид приобрёл его в совершенно разной дозировке со складов собственного брата. Пусть он не верил во всю эту сомнительную идею, но вот чистоте продукции Джареда доверял.       Блэк бережно потëр ладонью место для укола на руке мальчика и легонько погладил его по голове, несколько раз повторив, что всё будет хорошо. Казалось, что эти слова говорил он совсем не для Билли, а для самого себя, дабы прибавить себе уверенности. Он со всей осторожностью и нежностью, с какой только мог, проник иглой под кожу мальчика и ввёл минимальную дозировку препарата в кровь Шепли.       После этого Дэвид перестал обращать внимание на какие-либо внешние факторы, такие как еле слышимый шум сигнализации из других блоков, скудное освещение и собственное состояние. Упадок сил накрыл с головой, однако напряжение держалось в сердце и на натянутых, будто струнах, нервах, что не давало ему расслабиться. Сейчас он был сосредоточен лишь на Билли, который по-прежнему не подавал ни признаков жизни, ни признаков бодрствования. Дотронувшись до его запястья, Дэвид почувствовал спокойный пульс, что хоть немного его успокоило.       Он переместил свою вспотевшую ладонь на шею юноши, дабы отслеживать его пульс, чтобы понимать, стоит ли колоть ему дозу выше первичной. В первую минуту наблюдений пульс не менялся, по истечении двух минут изменений он всё так же не заметил, но через пять минут, когда Блэк уже хотел убрать руку с шеи Билли, его пульс неожиданно стал расти, а дыхание учащаться. Дэвид замер в ожидании и внимательно наблюдал за младшим, ожидая от него сейчас всего, что угодно.       Но благо единственное, чем сейчас он удивил детектива, было то, что глаза Шепли в неряшливом и спутанном порядке стали то загораться, то гаснуть. Юноша стал хмуриться и поворачивать голову то в одну сторону, то в другую, будто хотел отмахнуться от неприятного запаха или ощущений.       — Билли? — позвал его изумленный детектив, крепко взявший Шепли за ладонь, но тот попытался отстраниться и, чуть приоткрыв очи, стал смутно видеть что-то перед собой. — Ты слышишь меня? Билли? — вновь зовёт его детектив, принимаясь тормошить обессиленное тело младшего, который уже беспрепятственно может пошевелиться и даже открыть глаза. Однако, сделав это, Шепли, как перепуганный зверёк, резко и широко распахнул глаза от удивления, подался вперёд и вцепился в рубашку детектива, который мгновенно накрыл его крепко сжатые тощие кулаки своими горячими ладонями. И только взглянув в такие любимые ярко-зелёные и успокаивающие каждый раз его душу глаза, он стал сбавлять свой пыл и почувствовал болезненное головокружение и вялость.       — Тихо, тихо, — то и дело повторял Дэвид, глядя в такие родные для него светящиеся глаза юноши. Перед ним Блэк готов был рассыпаться на миллионы мелких осколков, руки так и тянулись к нему, чтобы крепко обнять, губы жаждали прикоснуться к его устам. Однако, только осмотрев, каким был Билли перед ним, он боялся даже дышать рядом с ним, лишь бы не навредить. Он сейчас уязвим как никогда, и Дэвид был готов позволить ему быть таким. Сейчас он мог его защитить.       Словами не передать то, сколько боли и переживания он испытал за то время, пока юноши не было рядом с ним. Сколько раз заставлял себя поверить в то, что Билли уже нет в живых и стараться ради него бессмысленно, сколько раз хотел опустить руки, бросить всё и больше не делать ничего. Просто сдаться. Его спасала только мысль о том, что Шепли ещё может быть жив, что есть шанс спасти его. Мысль о том, что Билли никогда бы не сдался, заставляла крепко стоять на своём.       Медленно детектив стал ослаблять свою хватку, наивно смотря на Шепли, злость и страх на лице которого сменялись эмоцией удивления. Он осторожно отпускал хрупкие руки юноши из своих ладоней и, взглянув на них, ужаснулся, какими тонкими они были. Это была не та физическая утончённость, которая была присуща телу мальчика в силу его телосложения, нет. Это была именно больная худоба, на которую смотреть было пусть и не страшно, но тревожно так точно. Он бережливо отстранился от юноши, дабы не причинить ему вреда. Он боялся, что вот-вот его ручки сломаются. Сейчас даже по его лицу можно было сказать, что этот человек не здоров, но Дэвиду это было неважно. Ему было неважно, в каком состоянии Билли, лишь бы он был жив. Детектив имел с собой всё необходимое для того, чтобы помочь ему, и вот наконец-то он мог оказать мальчику эту помощь. Правда, хотел ли Шепли этой помощи, об этом и не задумывался…       — Как ты? Билли? Ты слышишь меня? — мужчина взволнованно задаёт вопросы и немного неосторожно из-за волнения касается плечей Шепли, отчего тот тягостно шипит и отстраняется.       — Не… Не трогай, — болезненно нахмурившись, явно говоря о неприятных ощущениях во всём теле, вымученно сорвал со своих уст Шепли и, отползая в противоположную от детектива сторону, прислонился к холодной стене, дабы дать себе время отдышаться. Сил у него не было от слова совсем, он чувствовал, что вот-вот провалится в сон. Юноша выглядел как только что проснувшийся воробушек. Правда, этот сон был больше похож на предобморочное состояние. Перед глазами сверкали неизвестные ему яркие крупицы, все конечности казались приятно онемевшими, что пугало самого мальчика. И сил даже на то, чтобы открыть глаза, с каждой секундой словно становилось всё меньше и меньше.       Билли ещё с полминуты не понимал, что с ним происходит, смотрел то на себя, то на испуганного и застывшего в ожидании детектива, который взволнованно рассматривал его в ответ. Медленно его голову начали заполнять воспоминания, былые мысли и подозрения, дыхание приходило в норму, а сам Шепли чувствовал только ужасную слабость, до жути тянущую во всех мышцах боль. Казалось, что она добралась аж до самих костей.       Всё так же буквально вжимаясь в холодную стену позади себя. К своему сожалению, спустя несколько минут молчания Билли вспомнил досконально практически всё. Он помнил про подозрения в сторону отца Дэвида, он помнил, как был уверен, что мужчина состоит в организации Bloody Bird, как был уверен, что мужчина напрямую работает с ними, благодаря собственному бизнесу работорговли.       Он шёл к Роберту не просто так, боялся он не просто так и даже сейчас его трясло от страха не просто так.       Тогда он знал, куда идёт, примерно знал, что Роберт за человек, но не думал, что мужчина окажется настоящей элитой этого мира, где правят деньги и безнаказанность. Он не мог предположить, что мужчина окажется тем, на чьей ответственности будет лежать смерть его родителей, что именно он окажется человеком, забравшим у него детство, забравшем единственных родных, любимых. Он оказался тем, кто не имел сердца, и их разговор за ужином целиком и полностью дал Билли понять это. Билли знал, что его могут поймать, знал, что он вновь может попасть в это страшное место, он рассматривал данные варианты развития событий, однако действовать так же, как раньше, не мог.       Он не мог, проигнорировать это приглашение, побояться, принять решение не рисковать он не мог, ведь тогда упустил бы шанс довести дело всей жизни до конца. Это мог бы быть последний и единственный шанс в его жизни. Он боялся точно так же, как и в прошлые разы, когда эти шансы ему уже выпадали. Тогда ему каждый раз не хватало духу на то, чтобы решиться довести всё до конца. Каждый раз он не решался, каждый раз боялся. Но тогда, ночью, сидя в кабинете Дэвида за письменным столом, он смотрел через окно на ночной город и вдруг стал задаваться вопросом, почему он не хочет и почему так боится встречи с отцом Дэвида, с человеком, который бы мог вывести всё это расследование на чистую воду. Ответ оказался неожиданным для самого Билли.       Он каждый раз останавливал себя, останавливал в шаге от победы, лишь бы его мучения не заканчивались. Для Билли суть жизни была в его цели, в том, чего он желал всем сердцем и душой. И это была месть, это была дикая, буквально безумная жажда справедливости. Если бы он добился этого, то потерял бы любой смысл жизни. Ему позорно грустно было осознавать, что он растягивал все свои мучения и тянул процесс расследования до последнего, лишь бы дать себе время пожить. Лишь бы дать себе время посмотреть на этот мир, на людей вокруг, послушать их голоса, насладиться прохладным ветром, и ясным солнцем.       Шепли ненавидел и людей, и этот мир, его законы, мораль, но именно чувства, которые окружающий мир вызывал у юноши, заставляли его чувствовать себя живым. Он не хотел умирать, это ему пришлось принять. Последний год его жизни являлся для него столь же болезненным, сколь целительным. Он наивно полагал, что когда-нибудь сможет исцелиться, простить, забыть, принять, угомонить собственную ненависть и злобу, но мальчик намеренно не давал себе этого сделать.       Каждый раз Билли останавливал себя, потому что не хотел лишать себя не только собственного смысла жизни, но и самой жизни, которая иногда казалась ему счастливой… Жалость к себе с каждым днём становилась сильнее жажды вкусить победу.       Но в этот раз у него был Дэвид, которому Билли, возможно, по глупости, но доверял. Именно по этой причине за несколько дней до того, как наведаться в гости к главе четы Блэков, юноша принял сложное, но, как ему тогда казалось, единственно верное решение. Он решил, что если не умрёт и окажется заключённым в организации, где когда-то уже был одним известным пациентом, то ему сможет помочь Дэвид. Однако детектив, совершенно не заинтересованный ранее в этом расследовании, не смог бы сделать ничего, а поэтому оставлять его одного было бы глупо.       Билли подумал, что пережил за свою недолгую жизнь и так слишком много плохого. И если это повторится с ним, то вряд ли это сломает уже переломанного по частям юношу. Он вряд ли умрёт, а если умрёт, то и пусть. Единственным, что волновало Билли, была месть. Он переживал из-за правосудия, которого не сможет добиться ни для себя, ни для других людей, чьи судьбы так или иначе схожи с его, если его не станет. А потому всё, что у него было, он переписал на Дэвида, который даже ничего не подозревал. Он считал, что, раз уж его могут поймать, раз уж он настолько сильно рискует, то, как минимум, должен быть уверен в том, что после его смерти хоть кого-то будет волновать то, чем он занимался.       Полагаться лишь на одного Дэвида он не хотел, а поэтому из всех своих должников выбрал единственного и самого надёжного. Им оказался Поул, которому Билли наказал молчать в тряпочку, но при этом повсюду следовать за Блэком, помогать, советовать расспрашивать и защищать. Шепли перенёс свою роль в жизни Поула на Дэвида, дабы у детектива была правая рука, была помощь и поддержка, если он решится спасти его или же закончить дело за него.       Билли, как никто другой, знал, что единственной вещью, которая волновала Дэвида в мире, являлся Билли. А потому был буквально уверен в том, что детектив не будет продолжать сидеть сложа руки, поскольку дело, над которым работал Шепли, отберёт у Блэка самое важное, что у него осталось. По его же словам, этим важным был для него Билли, поэтому юноша рассчитывал, что он будет действовать. Юноша хорошо знал Блэка, его характер, темперамент и понимал, что тот ради него сделает всё что угодно.       Шепли, невзирая на вышеперечисленные причины, по которым перенёс собственную ношу на плечи Блэка, волновался за молодого человека. Он понимал, что Дэвид ничего не знает, что многое для него будет открытием, сюрпризом. Чтобы детектив хотя бы немного мог разобраться со всем, ему был необходим помощник. Одним словом, Билли подготовил всё на случай одного из самых ожидаемых и печальных исходов событий. С одной стороны, он понимал, что всё это может не пригодиться и его старания будут насмарку, с другой стороны, он буквально чувствовал, хотел верить в то, что окажется прав. Хотел довериться Дэвиду и оказаться правым в своём доверии…       Сейчас, глядя на детектива, он не верил собственным глазам, буквально не верил в реальность того, кто стоял перед ним и взволнованно смотрел на него в ответ. Билли не сразу понял, что перед ним именно Дэвид. Он не сразу увидел чёткое и понятное изображение перед собственными глазами, а точнее, сомневался, что это всё реально, что любовь Дэвида оказалась самой что ни на есть настоящей. От понимания, что именно настоящий и перепуганный не меньше младшего Дэвид сейчас перед ним, становилось смешно. Смешно до истерики, потому что всё это время Билли являлся не кем иным, как идиотом, который не верил человеку, готовому отдать за него жизнь, готовому пожертвовать для него всем.       Смехом его накрывает ещё и от понимания того, что риски его были оправданы полностью. Риски, в которых он не был уверен наперёд. Билли почти никогда не делал что-то, в чём не уверен. Но он смог положиться на другого человека, и это заставляет тело истерически трястись, а сам взбудораженный юноша расплывается в глупой, даже безумной улыбке. Он беспробудно заливается хохотом, да так, словно смеётся за все те годы мучений, которые он мужественно переживал и которые медленно убивали его.       Глаза Дэвида в один миг округлились от удивления, а сердце замерло, испугавшись состояния мальчика перед ним. Блэк ожидал многого, но не того, что в такой ситуации он услышит звонкий и пронзительный смех мальчика, который буквально долгое время балансировал на грани между жизнью и смертью. Его смех сейчас был похож на истерику вперемешку с какой-то безумной радостью, только вот Дэвид мог лишь молча наблюдать за тем, как, скорчившись от боли в теле, юноша не мог унять смех.       Непонятливо нахмурившись, детектив невзначай пристально посмотрел на Шепли, и тот, ощутив взгляд старшего на себе, посмотрел на него в ответ, отчего его смех сменился тихим хихиканьем. Он нежно смотрел на старшего, широко и искренне улыбаясь. Мальчик смотрел прямо в уже потухшие глаза, и в них Дэвид видел капли слёз… Он вдруг понял, что это были слёзы счастья.       — Что ты… — нахмурился Дэвид, пока логическая цепочка в его голове медленно собиралась по звеньям в понятную последовательность действий, слов, мыслей… — Ты знал? — тихим тоном, так, словно это был секрет, сказал Дэвид, удивлённо вскинув брови. Детектив наконец-то понял, что Билли плюс-минус контролировал сложившуюся ситуацию, при этом даже не участвуя в ней. Он ведь был в искусственном сне или, как сам Дэвид думал, в коме.       Шепли делал всё не просто так, он знал, что Блэк спасёт его, и мужчина не успел даже поразиться тому, насколько вперёд думал мальчишка, как неожиданно для самого себя разозлился из-за того, что Билли настолько сильно рисковал. Ради чего он так игрался?       — Нет. Я был уверен… — успокоившись, всё ещё улыбался Билли, осознав, что и Дэвид сам начал понимать причину смеха юноши. Только вот юноша в один миг почувствовал, насколько серьёзным был детектив. Кажется, даже злым, настолько, что улыбка исчезла с лица мальчика. Он пытался проанализировать то, о чём думал Дэвид, и тот, учитывая его выражение лица, кажется, зациклился не на том же, что и Билли, сконцентрировавший внимание на чувствах, доверии к нему и вере в его истинную любовь. Дэвид внимание заострил больше на том, как неоправданно мальчик рисковал своей жизнью, как самонадеянно скрыл от Дэвида свой план, как умолчал о своих мыслях…       То тихое состояние затаившегося хищника, которое сейчас демонстрировал Блэк, напомнило Шепли о том ужине, на котором он оказался жертвой. Воспоминания об этом ужине чуть запоздали, они стали приходить в голову Билли только сейчас, после того как он уже успел сорваться на истерику. Юноша стал вспоминать сказанные отцом Дэвида слова, вспоминал, как свысока мужчина смотрел на него и как был поражён наглостью и самоуверенностью парнишки.       Шепли помнил каждое слово, которое Роберт сказал ему тогда, но самое незаметное для него на тот момент стало явным лишь сейчас. Тогда, за столом он целиком и полностью был отдан дебатам с Робертом, он не смотрел на детектива, но буквально чувствовал, что тот витает в сомнениях. По Дэвиду буквально было видно, как он сомневался, но в чём… Юноша ещё пытается вырвать из памяти моменты, когда бы он смог хотя бы немного приблизиться к пониманию поведения Блэка на тот момент.       Почему он молчал? Почему не защищал? Почему не врывался в диалог? Почему бездействовал? Почему не увёл?       Такое поведение рядом с Шепли ему было несвойственно, ведь каждый раз, когда речь шла о младшем, Дэвид был, всегда настороже, всегда готов помочь, поддержать, решить. Но тогда он молчал как рыба. Версия того, что Роберт имел слишком большую власть над Дэвидом, была, как минимум, недостоверной, учитывая, что детектив никогда бы не позволил отцу иметь столько власти над собой. Он с определённого возраста стал всегда избегать стычек с ним, делал всё, чтобы Роберт имел совсем невесомый перечень вещей, которыми мог бы манипулировать или шантажировать. Человек, всю свою осознанную жизнь желающий вырваться из-под опеки и контроля властного отца, не мог уже в столь солидном возрасте допустить того, от чего бежал всю жизнь.       Юноша подумал, что в тот момент Дэвид сомневался в том, что нужно защитить Билли от собственного отца. Шепли не понимал, почему Блэк-младший тогда сидел за столом так тихо, будто наблюдая за дебатами двух заклятых врагов. Сдерживался?       А если сдерживался, то отчего молчал? Потому что что-то хотел сказать, что-то слишком важное и весомое? Думал, как поступить?       В один миг голову Шепли посетила ужасающая, но, как ему казалось, одна из немногих верных мыслей.       Дэвид мог знать, куда ведёт Билли, он мог знать о своём отце намного больше, чем говорил мальчишке. Он мог сомневаться, потому что не знал, всё ли делает правильно.       От этой мысли лицо Шепли нахмурилось, как грозовая туча, глаза его были наивно разочарованы, а уста приоткрыты в немом вопросе. Он смотрел сейчас точно в глаза Дэвида и не мог поверить в то, что тот так легко пошёл бы на поводу своего папаши. А с другой стороны, он понимал, как сильно детектив всю свою жизнь, ещё будучи маленьким ребёнком, хотел заслужить расположение своего отца.       Мог ли Роберт заставить сына ради этого расположения привести к нему Билли?       Мог.       Мог ли Дэвид повестись на это? И ответ- мог.       Билли верил в то, что Дэвид мог пойти у Роберта на поводу. Послушать человека, который лишил своих сыновей детства, послушать человека, возомнившего себя Богом и распоряжающегося чужими жизнями, как собственным товаром. Человека, который убил родителей Билли, который чужими руками прикончил его мать, у которой был любимый и дорогой сердцу ребёнок, в котором она видела целый смысл жизни. Он отдал приказ покончить с его отцом, с человеком, у которого была семья и который хотел заботиться о ней.       Создание, способное отдать подобные приказы, не могло иметь сердце, и Билли это понимал. Для Шепли мировоззрение и мнение такого человека никогда в жизни не было бы весомо, но, к своему ужасу, он понимал, что для Дэвида этот человек был ещё и отцом.       — Ты всё знал… — тоном, по которому невозможно было понять, что чувствует Билли, сказал он, а в ответ ему была тишина. Дэвид ответил, но не сразу. Он всё думал, как так подступиться к юноше, пока ещё не осознающему всю ситуацию, и при этом не стать сейчас врагом и предателем в его глазах.       — Прости... Прости, да я знал, но... Я хочу помочь… — насколько возможно убедительно и спокойно произнес детектив, и Шепли вот-вот хотел ответить, как заметил звук сигнализации. Благодаря плотным стенам он казался настолько тихим, что расслышать его можно было, лишь сконцентрировавшись на звуках. Мальчик удивился и чуть повернул голову в сторону двери, в недоумении смотря на неё. Дэвид слегка покосился в сторону выхода и продолжил.       — Я помогу тебе… Но нам нужно торопиться, это последний шанс избавиться от них… — убедительно сказал молодой человек, после чего глаза Шепли мгновенно вспыхнули огнём. Он с недоверием и некой злостью смотрел на детектива, пока тот так и не смел оторваться от его глаз. Спустя совсем небольшой промежуток времени Дэвид замечает, как его голова болезненно кружится, а перед глазами всё начинает плыть и растягиваться в неестественных формах.       Он неожиданно даже для самого себя вспоминает про то, как Роберт говорил о способности таких дистинктивов, как Билли, брать людей в зрительный плен, изменяя их сознание. Того времени, пока он держал зрительный контакт с юношей, видимо, хватило парнишке сполна. Это было слишком долго, чтобы начать испытывать головокружение и проблемы со зрением.       — Билли. Пожалуйста, не нужно. Я хочу помочь тебе, — прикладывая к голове ладонь, он потирает лоб, желая как-то избавиться от навязчивого и болезненного состояния.       — Ты сам знал, куда ведёшь меня… — сжимая от злости челюсти, говорит Шепли, сжимая руки в кулаки. Сердце его разрывалось от обиды, казалось, будто оно вот-вот разорвётся от боли, которую сейчас переживал Билли. Он не верил… Он никогда не мог поверить, что Дэвид способен на подобное, не верил и сейчас. — Ты предал меня!       Утвердительно заявляет Шепли, тяжело концентрируя свои глаза на детективе, который сейчас так бессовестно мучил его сердце. В голове юноши царил полный кавардак, он не мог вспомнить целостную картину мира, в котором существовал ранее, мысли были спутаны в один огромный клок, который распутать сейчас он не мог, поскольку всё еще был под действием медикаментов, которые так или иначе замедляли все процессы организма. Учитывая, что он находился в подобном состоянии продолжительное время, то, что он уже вспомнил всё происходящее с ним до этого, было неведомой удачей.       Какие-то вещи, слова, действия, информация испарялась из памяти, но спустя некоторое время возвращались, словно призрак прошлого. Какие-то вещи он забывал, не видел логических цепочек, но редко вспоминал, медленно и неуверенно. Однако он вспоминал все моменты того страшного вечера, вспоминал, что происходило до этого, где он был, с кем разговаривал, как вёл себя Дэвид и так далее.       — Тогда почему я здесь? — задаёт Дэвид вопрос, от которого Шепли мгновенно меняется в лице. Он моментально отводит свой взгляд в сторону, тем самым спасая старшего от собственной разрушительной сущности. Кулаки его разжимаются, а всё тело словно одолевает слабость. Сил не хватает даже на то, чтобы вжиматься в стену так же отчаянно, как он делал это поначалу. Он задумывается…       Детектив же, немного погодя, полностью приходит в себя. Тошнота сходит на нет, перед глазами всё перестаёт ходить ходуном, а того состояния опьянения и след простыл, как и головной боли. Он с сожалением смотрит на неуверенного и боящегося всего вокруг мальчика, который недоверчиво и даже жалостливо глазеет на него в ответ. Дэвид изо всех сил, как можно более спокойно и уверенно, потихоньку приближается к нему, но тот лишь сгибает свои ноги, подтягивая их к груди, только бы его сейчас никто не трогал. Он действительно уязвим. Он простой человек.       — Я хотел помочь. Я знал всё… — усаживаясь напротив Шепли, с сожалением признается детектив, не отводя от младшего глаз. — Знал, что так будет, поэтому я сделал всё для того, чтобы ты остался в живых… Да, я сдал, я сдал тебя, привёл прямо к нему. Но всё это ради тебя. Клянусь, Билли… Я помогу тебе. Без меня ты не справишься, ты не знаешь, что они сотворили за эти семь лет. Просто дай мне помочь тебе довести всё до конца, просто дай мне закончить твои мучения… А после. После можешь ненавидеть меня, можешь уйти, можешь убить меня, но… Дай мне помочь тебе, прошу... Я не предавал тебя. Я всегда любил тебя. Я всë делал ради тебя.       — Что ты сделал? — шокировано спрашивает Билли, а в глазах его скапливается будто бы жидкое стекло, настолько кристально чисты его слезы от ощущения предательства. Блэк не в силах ответить Билли на вопрос, пока он в таком состоянии. Ему не хватает сил и мужества, чтобы ответить что-то. — Дэвид, что ты сделал… — тише прежнего задаётся вопросом юноша, чьи руки предательски дрожали от распирающих грудную клетку эмоций, из-за которых сердце, как бешеное, билось, будто в предсмертной агонии. — Я верил тебе. Я доверился тебе.       — Я знаю, знаю, я знаю, — громко и стыдливо отвечает Блэк на еле слышное признание юноши, который сейчас целиком и полностью подвластен собственным чувствам. — Но, пожалуйста, верь мне, я не подведу тебя, обещаю, Билли. Я всё объясню тебе. Я знаю, что делать, я смогу помочь. К утру этого места не будет. Клянусь тебе. Обещаю… Стал бы я спасать тебя, если бы правда был на их стороне? Скажи мне, стал бы я это делать?       — Объясни мне, — немного погодя, утвердительно кивает Шепли, уже более серьёзно настроенный на диалог.       — Ты ведь заранее знал, что Роберт может оказаться одним из владельцев этой организации. Именно поэтому ты заранее, до того как мы поедем к нему, завещал мне свои банковские счета. Ты же тогда знал, что я не предам. Ты надеялся на меня.       — Но ты намеренно привёл меня к нему, — воспротивился младший и обвинительным тоном огрызнулся.       — Послушай. Я и сам не знал всего точно, я не был уверен, что он один из её владельцев, я не был уверен в том, что он стоит за всем этим. Я не знал этого так же, как и ты, я даже не подозревал… — тяжело вздохнув, детектив, угнетённый всей историей, которую он успел натворить, поправил волосы и продолжил. — После того как ты ушёл, бросил меня, Джаред попал в больницу, сплошь и рядом были одни проблемы и никакой помощи. Ты уже знаешь, что отец стал изо всех сил сближаться со мной, втираться в доверие, делать всё для того, чтобы я доверял ему… Билли, всё, что происходило, было не случайно. Он с самого начала знал о нас, он знал, что мы работаем вместе.       — С какого момента? — волнительно уточнил Билли, чем заставил старшего задуматься. После недолгих размышлений он выдвинул предположительное время.       — Полагаю, с самого начала. Он знал про нас с того дня, как мы объявились на свадьбе дочери Мистера Джонса. С этого момента он ждал, когда мы сблизимся, ждал, когда сможет подобраться к тебе через меня. Но этого не знал ни я, ни ты, — словно сбрасывая со своих плеч тяжёлый груз, рассказывал детектив, наблюдая за тем, как меняется лицо юноши, который терпеливо выслушивал истинную историю, в которую был погружен годами. Мучительными, страшными и нескончаемыми годами…       — Он подстроил всё. Подстроил смерть Оскара, чтобы он не дал тебе узнать о веществе, которое он нашёл на твоих вещах. Если бы ты узнал об этом, тогда смог бы добраться до него раньше, тогда он банально не был готов к вашей встрече. Он знал, что может проиграть.       Это он был тем неизвестным, который пообещал Эшли прикончить тебя, это он был тем человеком, который взял на работу Маршу, это он запудрил ей мозги, чтобы она запутала тебя своим рассказом про Беркута и Уизерворд. Это его дистинктив стрелял в Джареда, это Роберт оказался той крысой, которая использовала банковскую ячейку моего брата.       Это из-за него Джаред на грани смерти. Это он убил твоих родителей. Это он охотился за тобой с того дня, когда увидел тебя на благотворительном вечере вместе с родителями, — как можно осторожнее рассказывает Дэвид о родителях Билли, для которого они были самой большой болью в жизни. Он даже незаметно для самого себя опускает взгляд, не в силах смотреть на Блэка, который рубит правду матку.       — Я узнал об этом, только когда тебя не стало… Поэтому втёрся к нему в доверие, усыпил его бдительность, косил под дурачка, под сыночка, готового сделать всё ради одобрения отца. Я узнал всё об этой организации, чтобы дождаться момента, когда смогу спасти тебя. Чтобы ты очнулся и назвал меня предателем… — грустно, но при этом понимающе произнёс детектив, из-за чего Шепли медленно изменился в лице. Сейчас он всё так же робко и отстранённо сидел в метре от Блэка, но уже смотрел на него без капельки ненависти в глазах, смотрел взглядом, полным сожаления. Билли в какой-то момент стало стыдно от слов детектива, которого он по собственной глупости и недальновидности успел посчитать предателем, даже не удосужившись разобраться в истинной ситуации. Он вновь поверил, что Дэвид мог причинить ему вред.       И стыдно от этого было просто ужасно, юноше хотелось сквозь землю провалиться, так ещё и дать увесистым кулаком самому себе по морде.       — Мне показалось странным, что отец стал сближаться со мной. Тогда я решил рискнуть рассказать про тебя. Я сказал, что ты использовал меня, ненавидел, а по итогу жестоко обошёлся со мной. Я сделал вид, что ты разбил мне сердце, что я ненавижу тебя, что желаю тебе всего самого ужасного на свете. И тогда он спросил, хочу ли я отомстить тому, кто использовал меня, и я ответил да. А всё потому, что как только я заговорил о тебе, у него… У него буквально глаза засверкали, он и виду не подал, ни словом, ни телом, но глаза… Они всё мне показали. Я понял, что дело здесь нечисто. Понял, что он заинтересован в тебе, но не знал, почему, а я хотел знать.       Когда ты ушёл, я осознал, что недостаточно внимательно относился к расследованию. Что всё легло на твои плечи, в то время как я даже не обращал на это должного внимания. Ты был со мной, но ты был один. Ты всё тащил в одиночку, я не помогал. После ты вернулся. Я решил, что не стану говорить тебе о собственных подозрениях до того момента, пока ты не выдвинул свои. И теперь я знал, что ты подозреваешь отца, как и я, но продолжал молчать. Я знал, что даже если твой план не сработает, даже если ты допустишь где-то ошибку, я исправлю её, — уверенно продолжал свой рассказ мужчина, торопясь разложить для Шепли по полочкам всё, что было бы ему интересно, полезно или нет. Это было неважно. Юноша заслужил услышать правду, заслужил, чтобы ему не лгали и не приукрашивали действительность.       — Я шёл до конца. Ты вернулся, а я продолжал говорить отцу про то, что совсем скоро мы навестим его и свершится месть. Он думал, что я ненавижу тебя, что просто хочу отомстить. И он верил в мою ненависть. Говорил, что просто припугнёт тебя или что-то в этом роде. Но тогда за ужином я обомлел, когда ты стал говорить ему всё, что знал о нём и всей той паутине нелегального заработанных денег.       Тогда меня разрывало чувство сомнения, ведь ты, зная о нём больше меня, и то допустил ошибку. Мне было страшно, что и я ошибся, что зря привёл тебя, что ничем хорошим это не закончится… До сих пор не знаю, что с тобой произошло в тот вечер, — вспоминая ту силу, с которой юноша готов был сокрушить всех и каждого, детектив непроизвольно нервно сглотнул и замолк, собирая мысли в кучу, дабы подобрать слова для взволнованного и одновременно заинтересованного рассказом Дэвида юноши. — Это просто был огромный скачок света, ощущалась как сильный ожог, будто чем-то раскалённым. Ты будто воспламенился. Не понимаю, как отец не получил никаких травм, в то время как я был в них с ног до головы, — заканчивает свой рассказ Дэвид, серьёзно глядя на уже совсем успокоившегося юношу, которого и вовсе перестало трясти. Глаза его были чётко сконцентрированы на лице Блэка, а разум становился всё чётче и чище.       Как и картина всей сложившейся ситуации, которую подробно ему поведал старший. И Шепли, признаться, был более чем восхищён проделанной им работой, ибо не ожидал подобного успеха и размаха, пусть где-то в глубине душу и верил.       — Прости. Я рисковал тобой… Я не знаю, что с тобой здесь делали, я надеюсь, что и ты не знаешь… Ты находился здесь больше месяца. Всё это время был в искусственном сне. Я не мог помочь тебе до этого момента, ведь тогда у Роберта закрались бы сомнения о том, что я действительно ненавижу тебя. Я отключил аппарат, который поддерживал тебя в состоянии искусственного сна. Поэтому ты и очнулся, — с сожалением хмурится детектив и, мимолётно зажмурившись, словно отгоняя от себя страшные догадки, утирает лицо руками. — Я не предавал тебя, Билли. Я всё делал для тебя… Ради тебя… Потому что я люблю тебя… Я хочу помочь тебе, всегда хотел. Я хочу, чтобы больше ни один ребёнок не страдал так, как ты…       Детектив искренне объяснялся перед ним, хотя сам Шепли молча считал, что он и вовсе не обязан этого делать. По крайней мере, не так, чтобы младший становился сентиментальнее девочки подростка. Ему было бы достаточно знать и половину того, что сказал Блэк, поскольку Билли уже верил ему и поражался собственной глупости. Однако Дэвид считал, что ему будет спокойней, если он введёт Билли в курс дела.       Ему хотелось объяснить, хотелось рассказать, хотелось, чтобы юноша знал всё, ибо впереди им предстоял непростой путь. Юноша молча отводит взгляд и, просидев так несколько минут в спокойствии и безмятежном шторме собственных чувств, наконец-то подаёт уверенный, такой же, как когда-то любил слышать его Дэвид, голос.       — Что они сделали за эти 7 лет? — от этих слов и привычной ярости в глазах мальчика Блэк не в силах сдержать собственную улыбку от облегчения. Он немедленно лезет во внутренний карман своей куртки, чтобы достать всё необходимое.       — Готовь свои глазки, придётся много прочесть.       — Сколько у нас времени? — набравшись сил, спрашивает юноша и, отстранившись от стены, заинтересовано приближается к старшему.       — Думаю, есть минут двадцать восемь. У этого куба отменная охранная система.       Детектив протягивает юноше телефон, где заботливо открывает для него уйму файлов, которые будут идти друг за другом с периодичностью в пару секунд. Так Шепли более чем успеет прочесть и визуально запомнить прочитанное. Однако и на это им было необходимо время — информации там было пруд пруди, такой объём не каждый человек усвоит и за неделю, но Шепли подобное запоминал за минуты, и практика эта была давным-давно известной и простой для него. Сам детектив знал о подобной особенности и даже преимуществе юноши, а потому примерно рассчитал, сколько времени уйдёт у Билли на прочтение и изучение всего собранного материала. В среднем он рассчитывал на десять или пятнадцать минут.       Но стоило только глазам юноши загореться, как детектив не успел заметить, как уже спустя около девяти минут Шепли, разложивший в своей голове по полочкам абсолютно всё, что удалось Дэвиду собрать за столь короткий промежуток времени, переодевался в одежду, принесённую для него Блэком. К своему великому сожалению, ничего, кроме банальных чёрных джинсов и серой кофты с длинными рукавами, он принести не смог. Билли и этой мелочи был рад. Огорчило его лишь отсутствие обуви.       Естественно, одной одежды для того, чтобы привести Билли в здоровый вид, было мало. Детектив взял с собой несколько препаратов, которые бы помогли организму юноши чувствовать себя крепче. Некоторые из них пришлось вводить внутривенно, однако важен был лишь результат — чтобы юноша не чувствовал слабости.       — Значит, у них есть ещё один дистинктив группы зрения? — заинтересованно уточняет Билли, пока застёгивает джинсы, а Дэвид, облокотившись о стену, ждёт, когда он будет готов целиком и полностью.       — Да. Это та девушка, которая стреляла в Джареда, но она всё ближе и ближе к состоянию последнего варианта, её ДНК уже не настолько эффективное чтобы завершить создание совершенного дистинктива, поэтому им нужен был ты.       — Какой план? — спрашивает Билли, и Дэвид, отстранившись от стены и доставая из внутреннего кармана небольшой клочок бумаги, принимается его разворачивать. Уже после того как он разложил его в четыре раза, Билли понял, что он не так уж мал, как мог показаться. Дэвид положил лист на приборную панель, которая на данный момент уже не функционирует, и подозвал к себе удивлённого Билли.       — Смотри. Мы с тобой находимся здесь, — указывая пальцем на красную отметину на самодельной карте, — это самый охраняемый блок во всём здании. Здесь же, но в другом крыле, размещён совершенный дистинктив. Самостоятельно пробраться к нему мы не можем, а поэтому выход у нас только один. Вверх. Буквально на крышу. Мы находимся внутри блока стоящего в огромном помещении и из него нам необходимо пробраться в основную лабораторию. Именно там и хранится готовый код ДНК совершенного дистинктива.       Цель — уничтожить его и, по возможности, разрушить большую часть здания. Запоминай карту, потому что за эти семь лет, пока ты был на свободе, они разработали материал, сквозь который ты не видишь. И с примесью этого материала они делали облицовку здания, а также стен внутри, — рассказывает Дэвид и, увидев нахмуренное выражение лица Билли, который в недоумении поднимает на него взгляд, говорит. — Попробуй, взгляни.       Юноша недоверчиво покосился на старшего, но, ощутив то, с какой серьёзностью говорил Дэвид, решил всё-таки попробовать. Стоило только его зрению активироваться, как он тотчас обомлел, ибо сейчас, глядя на потолок и стены своими глазами, он видел простой потолок и стены, в которых рябью были разбросаны некие силуэты, понять форму которых было сложно. Никогда прежде такого не было. Рябь эта давила на глаза, и, как бы сильно ни напрягал Шепли зрение, лучше не становилось, а глаза всё сильнее саднило.       — Что за… — неожиданно для себя выдохнул он.       — Не видишь?       — Я вижу шум… Очень сильный шум… Мгх, глаза болят. Нет… Но есть очертания. Правда, я не вижу так чётко, как видел всегда, — ответил юноша на уточняющий вопрос детектива, тут же закрывая глаза. Неприятно зажмурившись и утирая их руками, он пытался избавиться от неприятных ощущений.       — Билли, запоминай карту визуально, потому что с крыши ты видеть вряд ли будешь лучше, — торопит его Дэвид, желающий уложиться по времени и не испортить план. Билли только послушно стал всматриваться в план здания.       — Я правильно понял из того, что я прочёл, что если эту ДНК вживить в организм обычного человека, то он станет совершенным дистинктивом?       — Да, оно действует как вирус. Оно то ли вытесняет родную ДНК человека, то ли становится её частью. Не сразу, конечно. Эта ДНК, которую они изобрели, несовершенна, и человек, не находящийся в инкубационной палате, не станет дистинктивом. В обыденной среде она погибнет вместе с человеком, который оказался заражён.       — Они что, хотят выращивать дистинктивов, как овощи в теплице? — с неприязнью глядя на Блэка, спрашивает юноша, уперевшись руками в карту.       — Наша цель — добраться до этой колбочки, — игнорируя риторический вопрос младшего, отвечает Блэк и, отодвигая его руку с нужного места на карте, показывает туда пальцем, обращая внимание на нарисованную склянку, располагающуюся на последнем этаже этой больницы.       — Хорошо рисуешь, — хмыкнул Билли в ответ.       — Спасибо. Если мы уничтожим эту ДНК… Наступит конец. Она и есть то, ради чего организация работала все эти годы, — загадочно, будто раскрывая юноше секрет вечной молодости, объясняет Дэвид и замечает, как Билли сразу же меняется в лице. Он с сожалением и грустью в глазах рассматривает нарисованную Блэком на листе склянку, больше похожую на больничную пробирку, и горько спрашивает:       — Видел его? — этот обрывистый вопрос детектив понимает не сразу, а, чуть подумав, осознаёт, о чём же конкретно спрашивает Билли.       — Совершенного варианта нет. Если честно, не хочу.       — А мне интересно какому уроду они внедрили моё ДНК, — говорит юноша, видя то, как детектив прямо-таки напрягся от одного только напоминания о совершённом дистинктиве.       — Мы уже примерно знаем, что он из себя представляет. Не стоит недооценивать себя, — желая успокоить Билли, подбадривает его темноволосый.       — Я никогда раньше не видел такого же дистинктива, как я. Не представляю себе, на что в реальности может быть способен совершенный… — цепляясь взглядом за невесомую пустоту помещения, тихо и как-то совсем неуверенно говорит Билли, которому волнительно даже представить, что всё-таки в мире есть такой же человек, как и он. И еще страшнее представить, что есть кто-то сильнее. Юноша не был глупцом, он всегда знал, что на одного сильного человека найдётся ещё сильнее, однако с такими людьми Шепли старался либо не иметь ничего общего, либо хотя бы не лезть на рожон. Он выбирал такую тактику, чтобы остаться живым и при своём.       Сейчас подобная стратегия не могла сработать так же, как всегда, ибо мальчик понимал, что ему буквально необходимо будет встретиться с этим человеком. Встретиться с тем, кто убил его родителей, с тем, кто истязал его душу и тело на протяжении многих лет, с тем, кто лишился человечности, лишился сердца и был несказанно счастлив этому, ибо отсутствие сердца давало ему безграничную власть и силу.       Билли даже не знал, что он может сказать, ему не хотелось говорить, хотелось лишь посмотреть в глаза, взглянуть в глаза этого человека, чтобы увидеть там хотя бы какое-то раскаяние и сожаление. Но он понимал, что не увидит. Не было в Роберте такой роскоши, как раскаяние, сожаление сердобольность. Он не тот человек, и Шепли это понимал. Он знал, что сегодня сделает всё, чтобы прикончить Роберта. Это была его основная цель, в отличие от Дэвида, который хотел целиком и полностью заняться уничтожением кода ДНК. Всё-таки в глазах детектива Шепли казался лучше, чем он был, а потому старший думал, что именно это основополагающая цель для Билли.       Однако юноше на этот код было в какой-то мере всё равно. Его целью была месть и уже только потом всё остальное. Дэвид заметил, как слегка напуган и даже взволнован его милый мальчик. Он невесомо коснулся ладони юноши, которой он опирался на стол, и тот словно вышел из транса собственных мыслей. Билли, повернувшись и взглянув в глаза, такие любимые и родные зелёные глаза, которые хотели спасти и помочь, замер на месте.       — Я уверен, что ты в разы сильнее. К тому же у тебя есть я, — стараясь держать позитивный настрой мыслей и собственного тона, заявил Дэвид, — Я помогу!       — А если не выйдет, — всё ещё являясь жертвой собственных волнительных и скептичных мыслей касательно плана Дэвида, неуверенно произнес Билли. И старший немедленно решил развеять его пессимистичный настрой. Он взял руку мальчика в свои ладони и, сделав один шаг к нему навстречу, приподнял её к собственному лицу и, как неисправимый романтик, взглянул в удивлённые очи младшего.       — Ну хоть умрём в один день, — сказал Дэвид, да таким искусным и романтичным тоном, словно делал юноше предложение руки и сердца.       — Боже… Дэвид, — напряжённо усмехаясь, вздохнул Шепли, которому всё же удалось чуть расслабиться от столь неофициального и уверенного настроя старшего. Он выдернул кисть из ладоней игриво улыбающегося Дэвида и сам не смог сдержать улыбки. Но всё же сразу вновь вернулся к карте. Это заметил и детектив, который немедленно понял, что ни на какие личные перипетии времени нет совсем, и принялся рассказывать про первый пункт плана.       — Сейчас нам необходимо пробраться на крышу здания. Туда через восемь минут подлетит Пол на вертолёте. Держи, — мужчина достал небольшой пистолет и бросил его в руки юноши, который ловко его поймал. Заметив, как старший направился к выходу, Билли решает окликнуть его.       — Дэвид… — зовёт его младший, пока тот оборачивается и видит, как неуверенно мнется Билли, который всё-таки решает сказать, — Я может не к месту но… Есть хочу страх как, ты еды никакой не взял?       Дэвид только тепло усмехается на такую стеснительную и глупую просьбу мальчика, который целиком и полностью сейчас зависел от Блэка.       Сейчас Билли не хотел знать, почему Дэвид умолчал о своём плане. Ему было всё равно, какие цели он преследовал тогда, ему было важно то, что сейчас он целиком и полностью должен был довериться этому человеку, довериться настолько, чтобы остаться живым. Не хотел знать ничего, ведь самое главное он уже знал, и это могло его спасти.       А знал он то, благодаря чему все остальные вопросы отпадали, как пожелтевшие осенние листья на деревьях, которые отлетали, стоило только мало-мальски легкому ветерку покачнуть ветви. Билли знал, что Дэвид его любит, знал, что он может на него положиться, что Блэк защитит, что он на его стороне.       Детектив, мягко улыбаясь, потянулся к карману и достал из него небольшой шоколадный батончик, купленный на заправке, и, развернув обёртку, передал его голодному Билли.       — Я скучал… — подойдя бесстыдно близко к светловолосому мальчишке, сказал он, но Шепли более чем резко отстранился и, забрав батончик из рук Блэка, произнёс:       — Давай вот с этим разберёмся позже. И не трогай меня. Я злюсь!       — Хорошо, кроха. Злись, я всё равно люблю тебя, — ответил Блэк и Билли еле скрыл от него усмешку.       Первое, что им было необходимо сделать, так это выбраться из чёрного куба, что уже само по себе заданием было тяжело выполнимым, поскольку ни Дэвид, ни уж тем более Билли не могли быть уверены хоть в одном из вариантов пути для освобождения. Дверь открыть не удалось, а потому Билли, словно маленький и юркий зверёк, прошерстил всё помещение в поисках хоть какого-то шанса на побег. И найти его всё же удалось, этой ниточкой надежды стала вентиляционная труба, в которую с лёгкостью мог забраться миниатюрный юноша и даже Дэвид. Правда, второму сделать это было сложнее, благо клаустрофобией никто из них не страдал.       — Руки, — скомандовал Шепли, и детектив хорошо понял его, тут же скрепляя руки в замок, дабы дать юноше опору, благодаря которой он мог пробраться в вентиляционную шахту. Решётку он открутил без явных проблем, да и забраться смог так же легко, а вот Дэвиду пришлось тяжелее. Мужчина был на порядок крупнее низкого и худющего, как птенчик, Билли, а поэтому помогать ему забраться пришлось именно юноше, который уже пожалел о своём решении выбираться отсюда именно таким способом.       — Тут направо, — в недоумении окликнул его Дэвид, заметивший, что юноша чуть отклонился от намеченного им маршрута и пошёл своевольничать.       — Ты лево и право путаешь, так что я лучше знаю, куда нам, — бурчит в ответ Шепли, прекрасно знающий, что делает, ибо перед его глазами буквально стояла карта, которая крепко-накрепко запомнилась глазами. Он знал, как выбраться, однако Дэвид всё же не мог просто промолчать на такое уверенное заявление юноши.       — А я говорю, направо, — фыркнул он в ответ самоуверенному юноше, спорить с которым было дохлым номером, поскольку, пусть он и не видел через стены этого помещения, но вот схему вентиляционных шахт мог лицезреть отменно. А поэтому, спустя всего лишь пару минут их зигзагообразного пути, на котором юноша сворачивал то влево, то вправо, то направлялся прямо, Билли удалось вывести их к небольшому вентиляционному помещению, которое вело вверх — прямо на крышу куба.       — Я могу прокомментировать то, какой прекрасный вид открывается мне отсюда? — неожиданно для Билли говорит детектив смотрящий на него сзади.       — Раз ты не боишься получить ногой по лицу, то, конечно, можешь, — недовольно ворчит юноша, считающий это ребячеством в той ситуации, в которой они оказались. Однако он понимал, что Дэвид просто хочет его немного отвлечь. У него, конечно, получилось — Билли бесшумно усмехается, но не больше.       — Тогда я воздержусь, — вальяжно и понимающе бросает детектив, пока Шепли ловко пробирается в небольшое и узкое помещение и самодовольно произносит:       — Я же говорил, — довольный собственной правотой, заключает молодой человек, подавая старшему руку, дабы ему было легче пролезть к нему. Получается, конечно, неплохо, только вот пространство это настолько узкое, что между Дэвидом и Шепли есть маленькое пространство, где-то в полтора метра, что значительно затрудняло дальнейшие их действия.       — А наверх как? — подняв голову вверх, озвучивает юноша свои мысли.              — Заберешься с плеч, — присаживаясь на одно колено, подсказывает Блэк, но юноша всё так же не двигается с места.       — А дальше как, по-твоему?       — Господи. Ну упрись в одну стену ногами, в другую руками и наверх потихоньку, — закатывая глаза, вздыхает молодой человек, поражённый упёртостью обычно догадливого Билли. Однако его невнимательность и медлительность он принимает за некий побочный эффект от искусственного сна.       — Давай, — кивает юноша и, оттолкнувшись от плеч детектива, крепко и уверенно цепляется ногами и руками за стены вентиляции. — Как быть, если нас поджидают?       — Ты ещё сомневаешься, — нервно усмехнулся старший, забираясь вслед за Билли, который медленно но верно продвигается наверх. — Я знаю короткий путь на нужный нам этаж. Сейчас самое главное — выбраться отсюда, а там посмотрим по ситуации.       Старший, руки и ноги которого уже стали уставать держать собственный вес, уже было мечтал о том, чтобы выбраться и блаженно распрямить позвоночник и все свои конечности. Но буквально спустя пару секунд после этих слов Билли останавливается на месте как вкопанный, и Дэвид слышит испуганный вдох.       — Что?       — Там не люди… — удивлённым тоном тихо произносит затаившийся, словно спрятавшийся от охотника кролик, Билли, который не в силах оторвать взгляда от увиденных ярко-кислотных объектов, мелькающих перед его глазами. Он буквально видел тепловое излучение, исходящее от тел людей, которых по сути он видеть не должен. Простых людей в подобном виде своими глазами он не видел никогда, а это значило только одно.        — Это дистинктивы. Я всегда хорошо видел их… Даже сейчас, — горько произносит молодой человек, понимая, как сложно будет с ними справиться. Ранее он уже вступал во взаимодействие с другими дистинктивами, однако это было в обыденной жизни. До сопротивления не доходило. По мнению самого Шепли, опасными они для него были не больше, чем простые люди, но это только для него, с учётом того, что он сам был дистинктив группы Y. Он вдруг стал переживать, сможет ли Дэвид перенести встречу с ними, сможет ли он справиться. Поэтому, прежде чем продолжать свой путь, юноша решил дать небольшую подсказку ему и взять большую часть дистинктивов на себя.       — Дэвид. У каждого из них свои особенности, а потому вступая с ними в взаимодействие необходимо учитывать этот факт. У кого-то особенность обоняния, у кого-то особенность слуха, ты сразу это поймёшь по их повадкам и реакции. Я думаю, что по большей части там слуховые дистинктивы, они более сильные, — серьёзно объяснил юноша, и старший напрягся.       — Сколько их там?       — Тридцать плюс-минус. Но в здании есть еще, — ответил младший, не заметив, как расслабил мышцы в ногах, отчего одна из них соскользнула. Но её тут же поймал детектив, крепкой хваткой сжав его лодыжку и останавливая скатывание Шепли обратно вниз. Он взглянул на замершего Билли, метавшегося в собственных неуверенных решениях, и спросил:       — И как быть?       — Увидим, — только и смог ответить Шепли, прежде чем вернуть ногу в обратное положение и продолжить карабкаться вверх.       — Что-то у нас всё с тобой держится на «увидим», — саркастично вздохнул Блэк, на что юноша только недовольно фыркнул.       — Не ворчи, — только и буркнул он в ответ, осторожно и тихо снимая решётку. После этого он беспрепятственно выбрался на крышу и смог лицезреть всю целостность картины в каких-то сумасшедших масштабах. К слову, стоило только ему выбраться на поверхность, как глаза неприятно закололо от ужасно яркого света. Однако стоило всего пару раз моргнуть, как они тут же привыкли. Это было ещё одним из преимуществ Шепли над простыми людьми: он чётко видел всё вокруг как в кромешной темноте, так и на невероятно ярком солнце. А вот Дэвиду пришлось вновь надеть тёмные очки с плотными стёклами, благодаря которым он мог видеть всё вокруг.       У Билли не было возможности встать на ноги, он, как и Дэвид, находился в полулежачем положении, ибо именно так ни его, ни детектива не могли увидеть те, кто был внизу.       И, невзирая на это, юноша непроизвольно приоткрыл рот от удивления: пространство вокруг было похоже больше на ангар для огромной рабочей техники. В голове никак не укладывалось, что столько места бессовестно пустовало, ведь белоснежное помещение, посередине которого стояло подозрительное чёрное здание, выделявшееся на фоне всего, вряд ли было создано таким просто потому что захотелось. Шепли видел в этом решении смысл. Юноша стал задумывались о том, что выбраться отсюда будет сложнее, чем он ожидал. Бежать к выходу, вероятнее всего, придётся долго, особенно если учитывать те препятствия, через которые необходимо было преодолеть.       Он принялся методично рассматривать всех затаившихся дистинктивов, которые находились в помещении. Осматривал их тела, подгадывал удачные места для нанесения ударов, видел слабые стороны. Анализировать долго не пришлось. Лишь у единиц из них было оружие. Это, конечно, заставляло задуматься, но не пугало, поскольку Шепли имел стальную уверенность в собственной меткости, в то время как их меткость хромала на все конечности. Более того, на стороне Билли был Дэвид, который, пусть и не ровно по центру, но всё же легко с дальнего расстояния попадал в восемь из десяти мишеней.       Любоваться дистинктивами и продумывать разные варианты развития событий пришлось недолго, поскольку, как только к нему присоединился Дэвид, было необходимо слезать вниз. Однако сделать это оказалось тяжело, поскольку ни лестницы, ни чего-то хоть отдалённо её напоминающего у них под рукой не было. Шепли бы мог спрыгнуть, поскольку высота этого куба была не больше трёхэтажного дома. Молодой человек, невзирая на своё хилое физическое состояние, был крепче обычных людей, а потому лёгкий ушиб был бы единственным, чем он отделался бы при приземлении с такой высоты.       Загвоздка заключалась в том, что Дэвид бы так не смог, поскольку его тело не могло похвастаться скорейшей регенерацией, в отличие от организма Шепли. Потому было необходимо придумать что-то более безопасное. Правда, с безопасными методами решения проблемы у юноши были большие проблемы, но выбирать было не из чего.       — У меня есть идея, — сверкнув озорным взглядом, сказал Шепли и, чуть приподнявшись на локтях и коленях, повернулся к старшему, сказав, — Прыгай, как крикну! — только и успел услышать Дэвид, желающий задать младшему вопрос, перед тем, как тот молниеносно сиганул вниз, отчего сердце в груди детектива замерло.       Молодой человек в недоумении приподнялся и волнительно взглянул вниз, даже не ожидая увидеть полного сил Шепли, которому, видимо, данное расстояние оказалось нипочём. Более того, он крепко стоял на ногах, внимательно всматриваясь в белоснежное пространство вокруг себя, подгадывая, кто и как нападёт первым. Однако после недолгих раздумий он решает, что первым будет именно он.       План Билли по спуску Блэка с крыши куба заключался в том, чтобы приманить к себе поближе несколько дистинктивов, расправиться с ними и впопыхах сложить их тела друг на друга. После же заставить Дэвида прыгнуть на эту воображаемую мягкую, насколько это вообще возможно, 'подушку'. Всё же человеческое тело было мягче бетонного пола, а поэтому прыгнув на кого-то сверху детектив с вероятностью в 90% не получил бы таких травм, какие заработал бы при прямом падении с такой высоты.              По сути, увидев в руках юноши пистолет, дистинктивы должны были держаться на расстоянии. Но, невзирая на логичное рассуждение молодого человека, он видел, как они один за другим нахально шли прямо на него. Юноша с интересом заглядывает в их лица и с ужасом для себя осознает, что, кажется, дистинктивы эти находятся под действием того препарата, от которого и сам он мог обезуметь. Дыхание мгновенно спёрло.       Он понял, что нужно действовать немедленно.       Первый выстрел не заставляет себя долго ждать, и он точно пронзает голову одного из наступающих на юношу силуэтов. Следующий гремит точно так же громко, как и первый, однако с ним приходят и сомнения в том, сможет ли он справиться в одиночку.       Ровно в ту же секунду, пристально наблюдая за приближающимися к нему людьми, он просчитывает, через какой промежуток времени они могут настигнуть его, прежде чем он уберёт со своего пути других дистинктивов. Высчитав примерное время в десять секунд, которых бы не хватило ему, чтобы успеть избавиться от всех, кто был с оружием, и ретироваться, он делает ещё несколько выстрелов и, попав точно в цель, слышит несколько косых выстрелов в свою сторону, но, увернувшись, взвешивает все за и против и громко кричит Блэку.       — Стреляй, — немедленно скомандовал Билли, отчего Блэк быстро схватился за пистолет, целясь в приближающихся к юноше дистинктивов. Сердце его учащённо билось, он не мог допустить, чтобы Билли пострадал. Даже если бы он не скомандовал, Дэвид всё равно принялся бы стрелять, ибо уже был начеку.       Выстрелив в них, Блэк выиграл для юноши время для того, чтобы он расправился с последними опасными для него дистинктивами. Зная то, какими несовершенными навыками ближнего боя обладал Шепли, Дэвид понимал, что должен сделать всё, чтобы не подпустить к нему других. Неожиданно для Дэвида юноша стал делать короткие шаги назад, отходя всё ближе и ближе к чёрному кубу. Он сгребал тела в вымышленную пирамиду чтобы Блэк прыгал на неë. Детектив ошарашенно поглядывал на него и продолжал стрелять, пока в какой-то момент тот не крикнул «прыгай!»       Дэвиду не стоило повторять дважды, особенно когда юноша так повышал голос. В обыденное время он был тихим и монотонным. Редко когда можно было услышать от него повышенный тон. Детектив прыгнул, и через мгновение он приземлился на подозрительно мягкие тела.       — Ты всегда был приверженцем креативных решений, — ошарашено осматриваясь, утвердительно кивнул Дэвид, будто бы избавляясь от собственной, хоть минимальной, веры в то, что Шепли нормальный. Однако этот импровизированный матрас из тел убедил его в обратном.       — Твои слева, мои справа. Там на подходе ещë несколько десятков, — указал отстреливавшийся юноша, готовый к столкновению. И стоило только Дэвиду встать на ноги, как он что есть силы рефлекторно нанёс удар уже подбежавшему к нему дистинктиву, зрачки которого были столь же огромны, как и у Билли в ту ночь в Лондоне.       В голове сложился пазл — эти дистинктивы накачаны препаратом, который превращает их в убийц, как и говорил когда-то Роберт. От данного факта становилось страшно, потому что они станут убивать любым методом, не жалея себя. По этой же причине детектив предполагал, что не всем из них было выдано оружие, поскольку в порыве ярости, из-за выброшенного в кровь адреналина и изменённого сознания они бы просто палили в разные стороны.       От удара тело неизвестного, но явно безумного мужчины валится на пол. Но он тут же поднимается, чем провоцирует удар ногой прямо в грудную клетку. Времени на то, чтобы с каждым основательно разбираться, нет, потому что вокруг них таких дистинктивов с десяток. Поэтому и Дэвид, и Билли, переглянувшись кивают, выбирая тактику медленно, но верно разбираться со всеми разом.             Ударив одного и тут же развернувшись назад, он бьет еще одного, и удар приходится ему прямо в лицо. Тактика Билли же была намного более грязной: он просто стрелял в жизненно важные органы, дабы с каждым выстрелом ослаблять противников. Поэтому он старался держать худо-бедно большую дистанцию. Однако получалось не всегда, из-за чего приходилось уворачиваться, а иногда и получать по лицу. Дистинктивов с каждой секундой становилось всё больше и больше поэтому юноша в большинстве стрелял по ногам дабы они не могли так резво перемещаться.       Билли никак не мог ожидать, что у дистинктивов под воздействием данного препарата будет столько сил. Они не только держались на ногах до последнего, но и положить их было трудно. Дэвид подкрадывался близко к дистинктивам в ближнем бою, а после выстреливал точно в голову.       Детектив считал, что, даже если взять и намеренно жестоко бить одного из них на протяжении получаса, он и то не сразу перестанет сопротивляться, отключится и умрёт. Эффект был сногсшибательный.              Он поражался, насколько же легко всего лишь одним препаратом превратить человека в рационального монстра, который будет убивать всё и вся на своём пути. Билли понимал, что именно это и нужно, таких дистинктивов можно было наклепать много, безумно много, и жалеть их не было смысла, они были замечательным военным орудием, как и писал Дэвид в одном из файлов, которые уже были прочитаны юношей.       Сил на драку в данный момент не то чтобы было много, но уж защищаться он мог прекрасно. До того самого момента, пока под рукой постоянно не стал маячить Блэк, который по стилю драки мог сравняться максимум с шимпанзе.       Очень уж его движения были размашистыми и сильными. У юноши они были осторожными, аккуратными и крайне точными, в то время как никто не знал, чего ожидать от Блэка. Потому в какой-то момент, когда детектив швырнул одного из дистинктивов и чудом не задел им Билли, тот недовольно проворчал:       — Не гадь на моей половине поля!       — Ты в курсе, что они кусаются… — возмущался Дэвид отряхивая плечо как вдруг их накрыла чёрная шарообразная тень. Они несколько раз переглянулись и стали отдаляться от своих противников, ведь им нужно было время на то, чтобы понять, что же происходит. Молодые люди отдалились достаточно, но даже не думали останавливаться и мельком подняли свои головы вверх, увидев, как через огромное шарообразное окно к ним словно старается пробиться что-то тёмное и неуклюжее такого же гигантского размера. Будто надоедливый голубь рвётся в окно кухни, чтобы его покормили пшеном.       — Давай-ка. Бегом сюда, — говорит понявший, что происходит, Дэвид и, дернув юношу за руку, заставляет следовать за собой. Они бегут всё ближе и ближе к другому краю огромной тени без шанса отдышаться. Шепли понимает мысль детектива и, мысленно поддержав её, следует его плану.       Сердце бешено колотится, температура тела поднялась, дыхание захватывало от длительного и интенсивного бега, а в мыслях юноша лишь думал: «только бы успеть». Время от времени оборачиваясь назад, он видел, как за ним и Дэвидом следуют дистинктивы. Ноги словно знали об этом раньше самого Шепли, ибо сами изо всех сил несли его вперёд. Он рассчитывал примерное расстояние от себя до них, чтобы в последний момент дистинктивы попали под этот огромный груз, а он сам и Дэвид успели отбежать достаточно далеко, чтобы не пострадать.       Когда силы с каждым шагом покидали тело, когда до конца этой чёрной тени оставалась буквально несколько секунд бега, раздался оглушающе громкий треск стекла, после которого юноша вновь обернулся, чтобы убедиться, что всё идёт как надо. Их преследователи в какой-то момент отстали от них. Молодой человек не мог допустить провала и остановился на месте как вкопанный, дабы дать им несколько секунд на сближение, чтобы тень накрыла их полностью.       Когда Дэвид уже было со спокойной душой собрался остановиться, как, обернувшись, увидел, как Шепли абсолютно бесстрашным образом приманивал дистинктивов. В мыслях был один только мат. Хотелось, что есть мочи крикнуть ему, чтоб он убирался прочь оттуда, только вот времени на это не было, а потому, не удосужившись хорошенько обдумать свои действия, детектив рванул за ним обратно.       Мучительно длинная секунда в восприятии Блэка продлилась до ужаса долго. Скорость её стала привычной и реальной только когда он коснулся плеча Шепли и, буквально волоча его за руку, потащил за собой. Какие-то несколько секунд… Если бы он опомнился на несколько секунд позже, то Шепли вряд ли бы успел вернуться невредимым.       Сам юноша понимал, что рискует, но риски эти он считал абсолютно оправданными. Более того, он думал, что успел бы увернуться, однако времени на то, чтобы объяснить это Дэвиду, у него не было.       Детектив почувствовал, что огромная конструкция вот-вот соприкоснётся с полом. Правда, стоило ему только об этом подумать, как она накрыла собой дистинктивов позади и разлетелась щепками в разные стороны. Времени хватило только на то, чтобы плашмя упасть на пол и прикрывать руками голову от деревянных осколков.       Стоило только грохоту утихнуть, щепкам перестать сыпаться и разлетаться в разные стороны, как юноша приподнялся на руках и, обернувшись, увидел что-то похожее на уже разрушенный деревянный короб. Он не только накрыл собой преследующих их врагов, но ещё и снабдил их оружием.       Присмотревшись получше, молодой человек увидел содержание этого огромного, если так можно было сказать, ящика. Прямо внутри него располагалось, как показалось Билли, совсем немного оружия. Он увидел много пистолетов, принадлежащих ему самому, достаточно ножей и небольшую коробку с взрывчаткой на таймере.       — Что за маниакальная жажда умереть, Шепли! – возмутился Дэвид на что Билли не обратил внимания.       Он приподнялся, ошарашено рассматривая содержимое этого ящика и внимательно поглядывая на дистинктивов, которые, увы, не все были мертвы.       — Зато и на крышу нам уже не надо, — послышался голос детектива, который оптимистично вскинул брови. Билли в ответ лишь нахмурился, но совсем не из-за слов Блэка, а потому что услышал подозрительный визг, словно от быстрого трения веревки о железо. Он поднял взгляд на баснословных размеров дыру, на месте которой минутой ранее сияло и переливалось солнечными лучами стекло.       — Мистер Шепли! — зовёт его некто, спускающийся вниз на статическом приспособлении с верёвкой, прямо как альпинист в горах. Кричащий спускался с крыши не один, но привлёк внимание именно он. Присмотревшись, Билли увидел рыжую бороду, преданные круглые глаза и морщинистую физиономию. Уже оказавшись на твёрдой поверхности, мужчина быстрым шагом торопится к юноше, который в жесте совершенного недоумения раскрыл рот.       — Поул? — удивленно смотря в даль вопрошает юноша и, поднявшись на ноги, тут же жалеет об этом, ибо тотчас с ног его сбивает до смеха радостный Поул, который, заключает его в крепкие объятия, оторвав от земли так, что и носочки Шепли еле-еле касались пола.       — Господи. Черт бы вас побрал, сколько нервов вы нам вымотали! — восклицает мужчина, и Билли, недовольно скорчившись, несколько раз бьёт его руками по спине, недовольно причитая. И всë же он на секунду улыбнулся.       — Соберись! Соберись, идиот! — вырвавшись из крепких объятий, ругался юноша и, отстранившись, взглянул на стоящие за спиной мужчины тени. Посмотрев на них, юноша словно проснулся. За спиной Поула стояло с десяток должников Шепли, которые, по его личному мнению, были одними из самых влиятельных и сильных людей, которыми он мог управлять.       В глазах застыли воспоминания их первых встреч, в ушах звенел протяжный визг болезненных воспоминаний, связывающих их судьбы. Он смотрел на них с недоумением и удивлением в глазах. Как давно он не видел этих людей, как давно не говорил с ними, не давал указаний. И именно эти люди знали, через что прошёл Билли в своей жизни.       Они долгое время рисковали своими жизнями ради него, они ненавидели себя за собственную беспомощность и когда-то покорившую их слабость. Для них сотрудничество с Шепли было спасением, а впоследствии и адом, поскольку платить было необходимо баснословно много. В душах людей перед ним бушевала ненависть и благодарность к этому человеку.       Однако добровольно жизнь они за него не отдали бы ни-ког-да. Они были обязаны в связи с личной договорённостью между ними и Шепли, но только когда Поул и Дэвид методом убеждения доказали им, за какое благое дело борется их личный дьявол, то он мгновенно перестал им казаться таким.       Теперь они были не только обязаны отдать должок, но и сами желали помочь юноше, в котором видели не только лидера, не только загадочного психа, жестокого ублюдка. Они увидели в нём такого же человека, какими были и сами…       Билли не ожидал помощи от них, ибо приказа не отдавал. Это значило лишь то, что они благородно и добровольно нашли в себе силы и смелость прийти сюда.       — Только у вас хватило духу платить по счетам, — стараясь добавить в свой благодарный тон чуть саркастичной едкости, произнёс Билли.       — Уговор дороже жизни, — сказал Оливер, тот самый молодой мужчина, долгие годы любезно избавляющий Билли от не нужных ему балластов. И юноша, сжав губы, усмехнулся, но тут же его улыбка погасла. Он услышал громкие шаги огромного количества людей, надвигающихся в их сторону, и молниеносно сиганул в сторону оружия, лежащего на полу. За ним же ринулись и все остальные, в спешке хватая разнообразные средства защиты. Юноша немедленно прихватил с собой ножи и несколько пистолетов, Дэвид же взял взрывчатые жучки для поджога и разрушения здание.       Никто не знал, хватит ли оружия, никто не знал, какой ценой они заплатят за собственную правду, за освобождение чужих и чистых детских душ будущего. У каждого было одно истинное желание — положить конец бесчинствам власти, беззаконию и тому мракобесию, творящемуся в мире высшего общества. Каждый хотел изменений, каждый хотел перемен, и каждый желал, чтобы все были на своих истинных местах…       — Нужно торопиться, — вдруг сказал Дэвид и, уже направившись к выходу, рукой махнул Билли, подгоняя его.       — Закончите тут, — скомандовал юноша. — Вы двое пойдете с нами. Если кто встретится на пути, они на вас, — указал Шепли двоим должникам и кивнул в сторону выхода. Они бегом направились следом за Блэком, который знал короткую дорогу до последнего этажа. Именно там, где и располагалась та самая страшная и желанная вещица организации Bloody Bird — совершенная ДНК.       Они миновали длинный коридор, ведущий на выход из того огромного помещения, где находился куб и, бегом поднимаясь по лестнице, уверенно шли вверх. Вплоть до того момента, пока Дэвид не встал на месте как вкопанный и вспомнил о своей идее подорвать здание. Он развернулся к Билли и должникам, следующим за ним, и, копаясь в коробке, из которой достал небольшую сумку с зарядами, протянул каждому по горстке этих взрывчатых прилипал. А прилипалой они были в силу того, что с лёгкостью крепились на любую твёрдую поверхность. Они выглядели как небольшого размера кнопки, на которых можно было установить таймер, а через указанное время в действие запускалась взрывчатка. Детектив раздал их каждому из должников и указал выставлять таймер на час и двадцать минут. Этого времени с головой хватило бы на то, чтобы добраться до последнего этажа, какие бы преграды ни встретились на их пути.       Установка взрывчатки уже отняла бы у них немного времени. Более того, торопиться с её установкой и напутать со временем на таймере было непозволительно рисковым делом. А потому, стоило только их шагу замедлиться, как они осторожно через каждые двадцать, а иногда и тридцать метров крепили жучки на стены.       — Думаешь, этого времени хватит? — уточняет торопящийся за Блэком юноша.       — С головой, — отвечает старший и, завернув за угол, немедленно возвращается обратно, утаскивая за собой Шепли, который уже успел увидеть причину резкого изменения маршрута. Это были те же дистинктивы, с которыми они уже успели повстречаться ранее. Их было достаточно много, и тратить время на бесполезную борьбу не имело смысла.       — Они ваши. Мы идём другой дорогой, — скомандовал детектив, не желающий тратить что свои силы, что силы Билли.       — Как закончите, поднимайтесь выше, — добавил юноша и бегом направился за Дэвидом, который в спешке прокладывал скорейшую дорогу до последнего этажа. Они миновали длинные коридоры, добрались до следующего этажа, изредка встречая на своём пути санитаров или врачей, благо справиться с ними не составляло труда.       Ступив на новый этаж и попав в переплетённые меж собой бесконечные, широкие коридоры, они ощутили гробовую тишину — такую спокойную и умиротворяющую, что казалось, будто она и есть затишье перед бурей.       Недоверчиво переглянувшись, они разбрелись по разным углам коридора, чтобы расставить взрывчатку. И, внезапно для самих себя они замедлились. Даже не пройдя и половины пути, они услышали громкий хлопок доносящийся с первого этажа. Оба застыли на месте, понятия не имея, что там может происходить, но оба догадывались.       Юноша заволновался, ибо после этого хлопка следовала пронзающая слух тишина. Она была не свойственна происходящему в здании. На протяжении всего времени и Дэвид, и Билли исправно слышали что-то: то шаги, то бег, то выстрелы, то другие посторонние звуки.       Билли стал осторожно делать шаги назад, приближаясь к Блэку и отдаляясь от входа. Он достал пистолет, прицеливаясь прямо в дверь, через которую они зашли. Дэвид сделал то же самое. Юноша с подозрением во взгляде покосился в сторону двери, ведущей вверх, и, активировав собственное зрение, стал пытаться увидеть хоть что-то перед собой. Но видел он лишь неприятный шум и расплывчатые силуэты.       К своему разочарованию, ничего больше он различить не мог. Однако основным был фактор того, что он в принципе мог видеть. Раньше силуэты были чёткими, был понятен рост, вес, строение человека, его скелет, внутренние органы. Сейчас они были не более чем расплывчатой тенью, покрытой пеленой шума. Когда люди стояли прямо напротив него, он видел замечательно, однако когда преградой становились эти стены, чёткость пропадала.       Неожиданно для самого себя Шепли уцепился взглядом за быстро приближающийся к ним с Дэвидом силуэт, который резво преодолевал расстояние до них. Однако целиком и полностью рассмотреть этого человека не представлялось возможным — юноша не видел ни его костей, ни мышц, ни даже внутренних органов. Сложно было понять даже то, какого пола человека перед ним.       И только подбежав к двери, которая разделяла их, неизвестный остановился, уставившись в дверь так, словно он ясно и понятно видел перед собой Билли.       Мальчик готов был поклясться, что он буквально чувствовал взгляд этого неизвестного на себе, он ощущал то, как незнакомец внимательно рассматривал его, даже не обращая внимания на детектива рядом. В одночасье широко распахнув глаза и задержав дыхание, с ужасом в сердце он осознал, что это и есть тот самый совершённый дистинктив.       Юноша примерно понимал, что из себя представляет совершенный дистинктив, он прочёл ту информацию, которую успел собрать Блэк. Он знал, на что примерно способно это создание. Однако, зная его возможности, Шепли начинал сомневаться в собственных. Он знал, на что способен сам, но использовал свои способности лишь до того момента, пока не начинали болеть глаза. Эту грань он не переходил почти никогда, поскольку боль была невыносимой. Но теперь боль не имела никакого смысла...       Билли не помнил, на что точно он был способен до того как попал в больницу, до того как у него начали болеть глаза из-за бесконечных опытов, уколов и странного устройства, которое крепилось всем дистинктивам на затылок. Он не помнил очень много моментов, связанных с этим местом, где был заключён. Но иногда в памяти проскальзывали размытые и сомнительные воспоминания. Он не был готов позволить себе запомнить их и принять как данность, а потому просто выгонял из головы.       Билли знал, что совершенно точно может быть способен на что-то большее, что-то сверх своих привычных способностей, однако понимал, что ради этого нужно перетерпеть боль. Сейчас ему не было страшно, не было страшно от боли, которую он может получить, не было страшно от увечий, которые получит, и от чувства приближающейся смерти. Нет, он не боялся, он чувствовал, что вот-вот всё закончится, что скоро он успокоится, всё прекратится. Он словно был на пороге победы над собственной страшной болезнью. И болезнью этой была месть.       Последние несколько лет своей жизни он жил будто в состоянии вечной агонии. Тело и разум боролись за жизнь, но не ради него самого, а ради той цели, которую он преследовал. Эта борьба доставляла безумную боль. Такую, от которой зубы сжимались до трещин в эмали, от невыносимости которой ноги тряслись, а дыхание замирало. Ничего больнее того, как негодяйка судьба потрепала его, уже не будет, и он это знал.       Он не чувствовал страх даже когда этот дистинктив посмотрел ему прямо в глаза. Пусть он не был уверен в собственных силах, но был уверен в собственном упорстве. Знал, что сделает всё, дабы выйти победителем из сегодняшней схватки. Пусть он и понимал, как справиться с дистинктивом, он не знал самого главного: как и где найти Роберта. Под завалами разрушенного здания, являющегося некой тюрьмой для особенных детей, Билли не будет погребённым, пока не найдёт этого человека. И если бы не эта уверенность в собственном упорстве и силе духа, то юноша давным-давно бросил бы всё, чем занимался. Билли не умел прощать, никогда. Даже в самом детстве не понимал, как можно простить чужого человека, намеренно причинившего ему боль.       Он был злопамятным, всегда помнил, кто и что ему сделал, и всегда выжидал момента, чтобы сделать ему в сто раз хуже. Для Шепли простить было синонимом к слову «понять», а понять в свою очередь означало лишь одно: принять то, что он бы смог поступить точно так же, как сделал тот человек. Он мог понять близких и родных людей, мог простить, он умел прощать людей, которых любит. Но чужих — никогда.       — Стреляй по ногам, — тихонечко сказал Билли Дэвиду, не отводящему глаз от двери, и увидел, как создание за дверью насторожилось. — И ни за что, не смотри этой твари в глаза…       Он увидел, как дистинктив злобно оскалился и сглотнул. В ту же секунду тяжёлая железная дверь, служащая неким заслоном для детектива и Билли, оказалась выбита, казалось, одним лёгким движением ноги. Такой силы не ожидал никто, и дверь как пташка буквально пролетела между Дэвидом и Шепли. Если первый пошатнулся в сторону от такой неожиданности, то Билли, уже заведомо увидевший, по какой траектории она пролетит, не сдвинулся с места ни на миллиметр, уверенно стреляя прямо в голову дистинктива, который молниеносно уловил звук выстрела и увернулся.       Вот Шепли, наконец, и увидел маленькую долю его способностей. Это была реакция дистинктива слуха и зрения одновременно. Только они могли, за долю секунды услышав и увидев выстрел, ретироваться и избежать пули.       Юноша резко отбежал назад. Дэвид, выстреливший за ним, сделал то же самое. Вся пыль от стен и бетона, от вырванной с корнем двери только стала рассеиваться и предоставила их взору самого настоящего и единственного в своём роде совершенного дистинктива.       Им оказалась весьма крупных размеров женщина атлетического телосложения. Руки её были истерзаны серьёзными шрамами, на них юноша разглядел вырезанные куски плоти, заменённые чужой кожей. А поверх них были закреплены неизвестные юноше большие металлические браслеты с крупными капсулами посередине. В капсулах этих виднелась чуть желтоватая жидкость, а сами браслеты были настолько большими, что с лёгкостью закрывали внешнюю сторону предплечья.       Похожа женщина была на спортсменку. Кисти рук были перемотаны чёрными бинтами, а вся она с головы до ног была облачена в чёрный с рукавами до предплечья костюм, который плотно прилегал к телу, дабы не сковывать движения. Даже шея и лицо её были плотно закрыты чёрной тканью.       Взглянув в её глаза, Билли увидел до ужаса знакомые зрачки, которые видел ранее. В памяти мгновенно всплыл момент той ночи, когда он, стоя на крыше, застыл в изумлении, увидев точно такого же дистинктива прямо напротив себе. Глаза, выстрел, погоня, драка, кровь, идентификация личности.       — Хелена Хармер Смит- девочка пропавшая без вести в Новой Зеландии в апреле 1995 года, – озвучил юноша.       Глаза её были теми же самыми, что он видел в ту ночь когда гнался за ней после выстрела в Джареда. Они так же сияли синим пламенем, издевательски смотря на него. Но тело... Это было не то тело, что он видел в тот вечер. Это было чужое тело.       Он нутром чувствовал, что она была не похожа на человека. Её руки были не под стать такой высокой женщине длинными, её ноги, казалось, состояли из нескольких отдельных друг от друга частей, и прилегающая ткань чётко подчёркивала это.       Юноша вдруг внимательнее взглянул на её скелет и ужаснулся от правдивости своих догадок. Её кости все были разными, словно скелет был срощен между собой из костей разных людей. Невооружённым взглядом было понятно, что кости чужеродные.       А при более пристальном рассмотрении её браслетов на руках Шепли понял, что они служили некими портативными капельницами. Он сразу вспомнил тот блокатор, который был установлен у него в районе затылка, когда он был заключённым той больницы. К слову, на затылке у неё был и такой. Вряд ли в этих капельницах содержалось именно блокирующие способности дистинктива вещества.       Там был активный психотропный препарат, который мог влиять на дистинктивов. Итого девушка имела три активных устройства, которые кто-то дистанционно регулировал, а значит, этот кто-то имел доступ ко всем камерам и знал, когда усилить подачу препарата, а когда сбавить.       Но это нужно было ещё проверить.       — Уходи, — твёрдо сказал Билли стоящему чуть позади себя Блэку, который в недоумении покосился на него взглядом, будто говоря «черта с два я уйду». Блэк сам не заметил в желании отвести глаза от Билли, как его взгляд поймала женщина, стоящая впереди. Резкая, тупая и давящая на виски боль пронзила его голову.       Шепли, сразу увидевший это, мгновенно отреагировал, выстрелив этому уже то ли человеку, то ли просто безликому и безмолвному созданию прямо в лицо. Однако женщина, вовремя отреагировав, увернулась, и пуля прошла ей точно по щеке, оставив после себя лишь кровавый след. Дэвид, пришедший в себя, чуть пошатнулся и почувствовал, как, даже не смотря ему в глаза, она заставляет испытывать тяжесть в голове.       — А ты, мразь на обычных людей не разменивайся. Смотри в глаза тому, кто тебе ровня! — угрожающе швырнув эти слова в дистинктива, сказал юноша, прекрасно понимающий, что может случиться с Дэвидом, если он столкнется с ней взглядом. В отличие от Блэка, Билли сам был дистинктивом зрения, а потому взять его в визуальный плен и воспользоваться его же сознанием было бы намного сложнее, а может и невозможно.       По крайней мере, за всё то время, пока Шепли смотрел ей в глаза, он не почувствовал практически ничего, кроме неприятной и еле уловимой дрожи в собственных глазах. Зрение Билли и девушки, стоящей в добрых двадцати метрах от него, было активно, и Шепли чувствовал, как она намеренно давит на него.       Узоры вокруг глаз Билли вспыхнули ярче обычного и он буквально вгрызался глазами в очи своего противника.       Она, разозлившись на столь нахальный жест Шепли, стала быстрым шагом приближаться к нему, тем самым заставляя юношу всё увереннее палить в неё из оружия. Несмотря на отменную меткость юноши, слух её был более безупречен для того, чтобы с лёгкостью уворачиваться от пуль.       — Не смотри на неё! — вновь предупредил Билли, отступающий назад. И, стоило только патронам кончиться, как она приблизилась вплотную и, желая вцепиться в юношу и отбросить его от себя, протянула свою длинную и крепкую руку прямо к шее младшего, который за долю секунды успел достать нож и вовремя полоснуть им прямо по ладони нападавшей. Но и это её не остановило.       Индикатор на браслетах загорелся красным. Билли посчитал, что значит это лишь одно: сейчас происходил новый выброс вещества в кровь, что сделало её ещё более ощутимо злой и безумной в своей силе, чем прежде. Билли много раз замахивался ножом, всё не попадая. Она отбивала каждую атаку, и Дэвид, уже поторопившись на помощь, стал стрелять по рукам, но и это не помогло. Дистинктив и от выстрелов успевала уклоняться, а если пули и настигали еë это будто не волновало.       Она совсем не отвлекалась на Блэка. Её внимание было целиком и полностью привлечено к Билли, который изо всех сил старался не подпустить её к себе близко. Учитывая то, с какой силой она снесла дверь с петель, если бы этот дистинктив дотянулся до Шепли, то непременно сломал бы ему не одну кость. А этого он не особо хотел.       Он снова уворачивался от её ударов, успевая защищаться, и в моменте решил, что стоит действовать иначе, ибо долго просто убегать от неё не получится. Схватки не избежать. А потому Билли позволяет схватить себя за руку и, получив удар по лицу, да такой, что перед глазами всё троилось, дождавшись максимального сближения, подпрыгнув, оттолкнулся от её же ноги и оказался на плечах дистинктива.       Забраться оказалось легко только потому, что она держала его за руку и намеренно тянула к себе. Таким образом он с её же помощью легко поднялся к ней на плечи. Дэвид, стараясь отвлечь внимание дистинктива на себя, приблизился и стал увереннее стрелять в неё. Но, несмотря на помеху в виде Билли, ей удавалось увернуться. Даже когда Блэк всё же попал в неё, то заметил абсолютное отсутствие какой-либо реакции на полученную пулю. Она будто не чувствовала боли, всё было ей по боку, а главной целью являлся непосредственно Билли.       Это существо, невзирая на ранение, концентрировала своё внимание на Билли, но всё же назойливый детектив мешал и, выхватив из креплений на ноге нож, она метнула его чётко в плечо Дэвида. Заметивший это Билли, только ухватившись за блокатор на затылке пронзил его лезвием ножа, и почувствовал, как она схватила его и что есть силы — а силы у неё было не как у человека, а как у какой-то страшной машины — швырнула его прямо в Блэка.       Они рухнули наземь, и единственное, что успел сказать Билли, было.       — Нужно лишить еë самого главного.       — Активатора?       — Глаз!       Он, даже не успев подняться, почувствовал, как женщина вновь схватила его, но в этот раз уже прямо за кофту и, ударив о стену головой, которую тот отчаянно прикрывал руками, одним пинком по рёбрам заставила вновь упасть. Боль от каждого удара казалась невыносимо сильной будто кулаки этого дистинктива были железными.       Оклемавшийся Блэк продрал глаза и, увидев, как от сильного удара юноша валился с ног, напал на дистинктива сзади. Он с разбегу запрыгнул на её спину и, обхватив руками за шею, тут же потянулся к её глазам, чтобы вырвать их. Но та, почувствовав угрозу, немедленно ухватила Дэвида за руку и уже было хотела отбросить его от себя, но в этот момент он, не желая сдаваться просто так, мёртвой хваткой уцепился за истекающий веществом активатор на шее женщины, тем самым не давая оторвать себя от неё. Ощутив сопротивление, дистинктив потянула его сильнее прежнего и смогла оторвать от себя Блэка, попутно с этим вырвав главный активатор с корнем.       Всё-таки избавившись от надоедливого детектива, она направилась к Билли, который уже твёрдо стоял на ногах и, вооружившись, решил попробовать новую тактику. Заключалась она в том, чтобы любыми способами лишить её глаз.       Он сделал несколько шагов к ней, дабы быть как можно ближе, ибо из ранее допущенных им ошибок он понял, что так она не могла бы достаточно замахнуться, чтобы нанести Шепли сильный удар. Но и тут была загвоздка: дистинктив ведь прекрасно видела слабые места юноши и целилась бы именно туда. Хватило бы лёгкого удара, чтобы нанести непоправимый вред. Сам юноша тоже их знал, а поэтому защищал собственные глаза, колено, которое много лет назад стало его тревожить, и сломанные чуть меньше полугода назад рёбра. Глаза начали болеть страшно, но сквозь боль он продолжал стоять на ногах, игнорируя порывы сорваться на истошный крик от невыносимого ощущения ледяного и острого огня в глазах.       Дистинктив всё тянулась именно к самым уязвимым участкам тела, а если не попадала, то била его в не менее болезненные точки. Так он успел получить удар по лицу, груди, шее и даже по ногам, из-за чего они подкосились.       Благодаря этому она могла нанести удар коленом прямо по голове, но благо он успел увернуться. Истинный страх Билли ощутил тогда, когда её колено пробило стену рядом с его головой, поэтому он стал запоминать то, как действовала эта тварь.       Заучивать её движения не было бы лишним, он стал прогнозировать её ответные удары, чего она делать не могла в силу отсутствия собственного сознания. Билли видел, как она действовала, как выученными наизусть движениями отбивала удары. Этот дистинктив была совершенно не похожа на других, поскольку не была ожесточённой убийцей.       В ней будто была заложена грань её возможностей, и она старалась её не переходить. Юноша понял, что именно этого и нужно добиться.       Нужно заставить её превысить собственные возможности.       Благодаря наблюдению за ней Шепли удалось нанести серьёзную колотую рану прямо в район коленной чашечки и, провернув лезвие ножа там несколько раз, он заметил, что она вот-вот хочет отшвырнуть его от себя. Но юноша теперь знал это, он запомнил её предсказуемые чёткие и совсем не размашистые движения. И поэтому, стоило дистинктиву замахнуться, как Билли мгновенно всадил ей в другое колено нож, который не отпустил и, позволив отбросить себя с помощью её же силы, распорол ногу. Дистинктив заверещала от страшной боли и юноша удивился ведь это означало, что боль она всё же ощущала.       Она отбросила Шепли в сторону детектива, который, осторожно придержав юношу руками, не дав удариться об твёрдый пол, вновь решил напасть исподтишка. Он уже успел отследить тактику Билли и, вооружившись пистолетом, принялся стрелять в дистинктива в совершенно хаотичном порядке. Так ему удалось попасть в неё большее количество раз, чем раньше.       А Билли, тяжело поднимающийся на ноги и утирающий кровь с губ и носа, вновь заметил горящий индикатор на браслетах и, с ужасом взглянув на глаза дистинктива, увидел, что загорелись они в разы ярче. Настолько, что тяжело было даже разглядеть зрачок. Она издала болезненный, совсем не человеческий крик, от которого кровь в жилах стыла.       — Дэвид, не надо! — крикнул он детективу, который всё сильнее приближался к ней. Билли словно знал, что должно произойти. Он чувствовал, что ни к чему хорошему это не приведёт, но старший не послушал его. Юноша, поднявшись на ноги, уже было ринулся к Дэвиду, дабы остановить его, но, в последний раз выстрелив в неё, детектив сам остановился от того, что весь широкий светлый коридор озарился ярким голубым свечением. Оно обжигало кожу, проникало под неё и болезненным покалыванием словно разрывало изнутри.       Глаза Билли в одно мгновение потухли, по сердцу будто ударили молотом, словно оно было выковано из железа. Острой болью пронзило и его рёбра, которые он так и не смог защитить от перелома, но понял он это лишь перед тем, как потерять сознание.       Детектив почувствовал, что он вместе с Шепли буквально был сбит с ног той силой, которую испустил из себя дистинктив. Глаза его в одночасье будто ослепли, а всё тело заныло с такой силой, словно в нём была переломана каждая кость. Вся эта невыносимая пытка длилась всего несколько секунд, но этого времени хватило, чтобы совершенно дезориентировать каждого из них.       Дэвид помнил эту силу, она была столько же ослепительной, как тогда, за ужином с отцом. Однако тот яркий всплеск света и огня, ударившего по нему в ту ночь, был более всемогущим и оглушительным, чем тот, который ощутил Блэк сейчас. Но и этого было достаточно, чтобы свалить его с ног и доставить боль, которая могла сравниться разве что с болью от ударной волны, под которую он когда-то попал, обезвреживая бомбу. Тогда он остался жив.       Когда всё закончилось, свет потух. Голубое пламя не коснулось только детектива, оно осталось исключительно на всех стенах коридора и на полу помещения. А Билли горел, всë его тело было объято синем пламенем, но оно не наносило никакого вреда. Оно будто ласково окутывало его тело, оно словно с заботой защищало его, но не вредило.       Билли, лежавший на полу, казалось, то терял сознание, то вновь приходил в него. Сил не было банально на то, чтобы поднять руку, открыть глаза, которые жгло от безумной боли. Он не мог поверить не в то, что видел причудливого цвета огонь, а в то, что силы его иссякли, а всё тело ломило от боли.       «Я… Сдался?»       Метался он в своих мыслях вплоть до того момента, пока к нему не подошла женщина и, грубо взяв за ворот невзрачной, где-то грязной, а где-то рваной кофты, молча наблюдала за ниим. Тогда Билли пришёл в себя окончательно и прискорбно осознал, что дороги назад у него нет, что он не может вот так всё оставить.       Он ведь обещал, он обещал себе, он обещал Дэвиду, обещал Оскару, тётушке, что достойно закончит своё дело и никогда не сдастся. Он чувствовал, что не посмеет так умереть, умереть от рук того, кого хотел уничтожить, того, чье существование хотел бы не допустить.       Он не сдастся, даже если ему тут все кости переломают. Он не сдался, когда испытал ужас и унижение, будучи ребёнком. Он не сдался. когда его избивали до полусмерти, не сдавался, когда потерял единственного близкого и любимого человека, оставшегося в его жизни. Не сдался, когда был предан, обманут. Не сдастся и сейчас!       Дистинктив, пристально рассматривая Билли, взяла из его мягко сжатой ладони нож и, поднося к своим глазам, внимательно рассмотрела, после чего медленно и долго тянула время перед тем как прикончить Шепли. Но стоило ей только замахнуться, как юноша распахнул глаза. Он вцепился в её глаза своими, и дистинктив, который с жестокостью собрался прикончить его, вдруг замер на месте.       Юноша был истинным, единственным настоящим дистинктивом зрения, никакая искусственная подделка не могла быть сильнее него. Билли обладал только одной силой, которую учился контролировать годами, в то время как ей приходилось держать под контролем все пять. Она была совсем не законченным вариантом, она была несовершенной, безумно сильной, угрожающей, но безмозглой марионеткой, которой могли управлять на расстоянии.       Боль покинула глаза Билли. Он не знал, как, не понимал, почему сейчас получилось. Он крепко зацепился за сознание дистинктива, которое было видно ему как на ладони. И, вторгаясь в его сознание, он принялся транслировать самые ужасающие представления, какие только знал и видел в своей жизни. Шепли знал, что не сломает её психику, знал, что не лишит рассудка, ибо он уже был отравлен. Нет. Его целью было просто заставить эту тварь не шевелиться буквально несколько секунд. Благодаря ним он сконцентрировался и резко потянулся вперёд и, вооружившись собственным превосходством, вцепился пальцами в её глаза, резво вырывая один из них, а другой лишь повреждая.       Слух сразу пронзил оглушающий животный крик. От него пришёл в себя даже детектив, который, молниеносно среагировав, побежал к Билли. Дистинктив вскочил и, словно обезумевший, стал метаться по коридору от ужасающей боли. Индикаторы на её запястьях вновь загорелись, кто-то заставлял её продолжать, но та безутешно металась по помещению в разные стороны, держась собственными руками за глаз. Шепли сразу же заставил свои глаза погаснуть. Кажется, он ощутил, что это были последние его силы.       Дэвид, прицелившись, нажимает на курок и осознаёт, что патронов в пистолете нет, он разбивает кулаком стеклянный пожарный короб и достаëт из него топор с длинной ручкой. Но только замахнувшись тут же слышит выстрел, раздается он за его спиной. Блэка застыл на месте и, медленно развернувшись, готов был увидеть многое. Он приготовился к худшему исходу, но тот, кого он увидел, заставил его глупо улыбнуться.       — На вашем месте я бы не пошёл с этой хреновиной на свидание, — буркнул вальяжно курящий рыжеволосый мужчина.       — Поул, — от облегчения выдохнул Шепли, который, ухватившись за бок, прижимал окровавленную кофту к колотой ране на рёбрах. На волосах его виднелись почерневшие от огня участки, а лицо было в крови и синяках. Одним словом, он не выглядел как человек, который завтра собирался сфотографироваться на паспорт.       — Сэр, вы горите, — как-то обыденно сказал удивлённый Поул, который как и Блэк даже приоткрыл рот от шока. А Билли даже не заметивший, что всё его тело покрыто светло-синим свечением пылало. Он впервые увидел это.       Он увидел свою силу. Ею был огонь.       — Это... Хорошо.       Глаза юноши вновь загорелись. Он взглянул на совершенного дистинктива и тот воспылал огнём с головы до пят. Билли был уверен, он может сжечь эту фальшивку.       — Уходите, — сказал Поул, смотря на истерзанного юношу. Но, заметив, как огромный, пылающий дистинктив повернулся в их сторону, словно готовясь к нападению, его поторопил уже детектив, который с размаху вмазал твари топором прямо по морде.       — Бегите, мы справимся, — сказал Поул, перезарядивший пистолет и, дразня дистинктива, выстрелил ему в плечо, прямо-таки напрашиваясь на нападение.       — Как закончите, открывайте палаты и эвакуируйте детей отсюда, — чуть помолчав, Билли всё же послушал их и, прежде чем бежать, дал последние указания.       — Всё схвачено, мистер Шепли. Другие уже занимаются этим, — спокойно, так, словно у него всё под контролем, сказал рыжеволосый мужчина, и Билли увидел, как в глазах Дэвида сверкнула та же самая уверенность. Он понял, что план Блэка был продуман до мелочей. Это льстило.       Дэвид знал, что этому дистинктиву нужен был Шепли, а потому старался отвлечь её от юноши, благо теперь, когда у него не было глаз, силы её резко поубавилась, отчего её было легко отвлечь. Билли, усмирил пламя и тяжело поднявшись на ноги, послушался Блэка и Поула.       Он побежал прочь, но остановился за секунда до выхода, и обернувшись взглянул на Блэка.       — Дэвид, — окликнул его юноша. Он просто хотел, ещё хоть на секунду уловить на себе тёплый взгляд этих любимых зелёных глаз. Они смотрели в глаза друг другу всего несколько секунд, но обоим эти секунды казались вечными.       — Только попробуй умереть, Блэк, — не сдерживая улыбки строго сказал Шепли, а детектив даже не удивился, а только улыбнулся, сказав в ответ.       — Это и тебя касается, кроха...       Уже меньше чем через минуту Билли и след простыл.       К своему великому счастью, он всё ещё помнил дорогу до последнего этажа, но, к сожалению, давалась она ему намного тяжелее, поскольку после схватки с совершенным дистинктивом болело всё: руки, ноги, глаза, голова. Казалось, что не осталось ни сантиметра тела, где он бы не чувствовал боли. Но, невзирая на это, юноша продолжал идти вверх, всё сильнее сжимая рану на рёбрах. Он словно чувствовал, что это последний рывок, что вот-вот всё закончится и он освободится, исцелится от чувства мести, душащего его долгие годы.       Билли испытывал страх, оставляя Дэвида и Поула в одиночку справляться с дистинктивом, однако юноша сделал для них всё, что мог. Он сделал главное — обезоружил дистинктива. Теперь у него не было самого главного оружия, зрения.       Сражаться с дистинктивом слуха, обоняния и осязания намного легче, чем вступать в схватку с дистинктивом зрения. Всё-таки способность слуха позволяет лишь знать, что происходит, где и как. Такой дистинктив может только слышать, молниеносно анализировать услышанное и так же быстро реагировать на это. А вот дистинктив зрения страшен тем, что всё видит: видит, когда человек нервничает, когда волнуется, понимает, где и что болит, видит внутреннее кровотечение. К слову, именно по этой причине Билли торопился закончить всё как можно быстрее: он видел, что кровотечение в районе рёбер было не только внешним, но и внутренним. Подобное кровотечение никогда не заканчивается ничем хорошим.       Учитывая все способности дистинктива зрения, он мог с лёгкостью использовать всё, что увидит, против собственного противника. И сегодня юноша осознал, насколько же сложно справиться с таким созданием. Для Шепли способности, которыми он обладал, были привычными, они его не удивляли. За свои недолгие годы жизни он выучил вдоль и поперёк, как работать с этим. А вот незнакомого человека они сбили бы с толку. Он всегда знал, куда бить, что не нужно делать наугад, какие способы боя стоит попробовать, и что получится. Знал, что всегда попадёт в точку. Даже при столкновении с совершенным дистинктивом он превосходил его, ибо свои способности оттачивал с самого детства. Глаза были с ним всегда. Молочные зубы так долго и крепко не продержались, как его способности.       Несмотря на банальный страх и ужасающую боль, он осознал, что подобное уже проворачивал ранее. Эти воспоминания словно тяжёлым грузом ударили его по голове, но теперь он их не боялся, поскольку сделал всё то же самое снова. Они пришли и просто ушли, никакого внимания на них совсем не было зациклено. Это было удивительно.       Много лет подряд Шепли даже не догадывался, что способен на подобное. Его память насильно забывала самые неприятные, страшные для него моменты, которые время от времени давали о себе знать. Память была очень коварной дамой, она заставляла его вспоминать то, о чём даже думать не хотел, в самые неожиданные моменты. Она заставляла его чувствовать то, что он боялся почувствовать, вновь. Он испытывал страшное волнение, беспочвенный страх и тревогу, не имеющую причин.       Только с возрастом Шепли осознал, что у него были серьёзные проблемы с амигдалой, небольшим миндалевидным участком головного мозга, который отвечал за окрашивание таких чувств, как страх и тревога. Точнее, понял это он не самостоятельно.       Такой факт о нём открыл Оскар, который банально увидел то, как юноша сражается с собственной амигдалой, иногда агрессивно и злостно, а иногда буквально умоляя её прекратить мучить его рассудок. Иногда амигдала активировала ложный сигнал к страху и тревоге. В случае юноши это было явлением достаточно частым.       Этот участок мозга был страшен тем, что запоминал абсолютно все моменты, когда мы испытывали то или иное чувство страха и тревоги. Он придавал им цвет, смысл. А самое главное, запоминал каждый момент. У Шепли этот участок мозга работал порой неисправно: он заставлял его ложно тревожиться и волноваться, когда, по сути, ничего не происходило.       Например, когда юноша лежал в тишине в горячей ванне, когда завтракал или курил, стоя на крыше, это были обычные моменты, встречающиеся в жизни каждого человека. Но ошибочным образом амигдала выбрасывала воспоминания о страхе и тревоге, которые он когда-то испытывал. Она напомнила досконально всё, что с ним происходило. Однако сейчас, вспоминая те моменты, которые она изобразила в его сознании, юноша понял, что не почувствовал ничего. Он не испытал ни страха, ни ужаса, ни тревоги. Руки не тряслись, сердце не билось, как бешеная бабочка в банке. Он не испытал ничего.       Значило ли это, что он справился с собственными демонами? Вряд ли. Значило ли это, что этот отдел его мозга теперь работает исправно и больше не потревожит его? Нет.       Билли всегда был готов к трудностям, такова была его жизнь. Он решал тяжёлые дела изо дня в день, он разбирался с совершенно взрослыми вопросами в абсолютно раннем возрасте. Он помнил то, как всегда было трудно. Однако даже сейчас понимал, что, пройдя через эти трудности, он всегда выходил победителем. А если не победителем, то не проигравшему уж точно. И сейчас он не мог сдаться, не мог всё бросить и бежать из этого страшного места. Он хотел довести всё до конца, хотел сравнять с землёй это место и человека, превратившего его жизнь в ад. Он за свою жизнь пережил такое количество издевательств, насилия, боли, несправедливости и унижений, что бояться попросту было нечего.       Но за последний насыщенный для него год жизни он осознал, что всё-таки осталось то, чего он всё ещё страшно боялся.       Смерти близких.       Это то, чего он боялся всегда, и даже спустя много лет после детства он так и не разучился любить. Юноша всё ещё был очень привязан к родным и любимым ему людям, поскольку их в жизни Билли было мало. Ко всем остальным он был безразличен.       Шепли понимал, что, даже если сегодня он погибнет, всё это будет не просто так. Билли всегда делал очень много. Со слов Дэвида, даже слишком много. Детектив никогда не понимал, почему он продолжает рваться. Блэк всегда говорил, что он слишком торопится, что стоит отдохнуть, успокоиться.       Но Билли, знающий своё физическое и моральное состояние, понимал, что чем дольше он затягивает процесс расследования, тем тяжелее с каждым разом ему продолжать. Он терял веру в то, что победит. Несмотря на всю его самоуверенность, такие мысли посещали его не раз. Однако сейчас понимал, что тогда правильным решением было не поддаваться, и благодаря этому он был здесь. Благодаря тому, что он не останавливался, у него получилось.       Но сейчас, в конце своего пути, он понимал, что не хочет знать больше ничего. Он знал настолько много, что от этого становилось страшно, ибо, сколько он ни старался, сколько бы ни пытался, ни рвался, всё равно мир не изменить, людей не поменять, их грехи и пороки не искоренить. Билли и сам не был моралистом, не был тем, кто следовал чужой воле, указаниям, словам. Но он знал своё место. Да, был жестоким, был нарциссичным тираном, но своё место он знал всегда и крепко держался за него, в то время как ненавистным ему людям, стоящим на высших постах, всегда было мало. Им было мало власти, на месте на котором они были назначены, они хотели большего, хотели чувствовать себя богаче, хотели получить больше власти, чем у них уже было, больше выгоды, больше влияния. Они не видели грани, не видели места, на котором должны быть.       И в этом юноша видел себя, он понимал, что и сам такой же. Но у него всегда была определённая цель, и ради достижения это этой цели он готов был делать что угодно. Но делал он это не чтобы обогатиться, не ради власти, а чтобы добиться справедливости. Не только для себя, но и для простых людей.       Поднимаясь на последний этаж, в лабораторию, где и хранилась та самая пробирка с ДНК совершенного дистинктива, юноша задумался о том, что, возможно, сегодня он так и не найдёт Роберта, не сможет расквитаться с ним за смерть своих родителей. Но пока что это были всего лишь догадки. Сейчас его целью было сделать так, чтобы от этой ДНК не осталось и следа.       Юноша, пробравшись через широкие коридоры мимо палат с беззащитными пациентами, подошёл к широким и высоченным белым дверям с металлическими вставками, ведущим в главную лабораторию организации, и остановился. Вход в неё был лишь через ввод пароля, чем Шепли и занялся: активировав своё зрение, юноша с лёгкостью увидел отпечатки пальцев на тех символах, которые располагались на клавиатуре, а главное, по силе нажатия на сенсорные кнопки он понял, каким был истинный пароль. От более сильных нажатий отпечаток одного и того же пальца был чуть сильнее, а от более слабых совсем невесомым. Пришлось немного подумать, прежде чем ввести верный код и тем самым разблокировать двери лаборатории. Он не ожидал, что она будет таких масштабов.       Помещение в лаборатории было действительно просторным. По предположению юноши, не менее двухсот квадратных метров. Но, ощутив, что глаза немного покалывало, юноша отказался от использования активного зрения.       Лаборатория, выполненная в столь же белом, как и всё вокруг, цвете, на его удивление, была ещё и двухэтажной. Точнее, помещение само имело высокие потолки, и уже в силу этого была достроена лестница и платформа для второго этажа, которая держалась на железных сваях, перекрещенных между собой. Сразу же после исследования первого уровня, на котором располагались столы с разными инструментами, каталки и даже проход в морозильную секцию для уже умерщвлённых тел, юноша увидел, что на второй этаж вела крепкая стальная лестница. А вот подойти к ней можно было только минуя небольшие ступени, ведущие к компьютерам, стоящим прямо в центре помещения. Оно было спроектировано таким образом, чтобы всё шло по нарастающим уровням, как некая пирамида.       Первым уровнем была секция для широких столов, больничных коек и проведения опытов на до ужаса знакомых юноше белых креслах с креплениям для рук и ног. В этой же секции располагалось крупногабаритное оборудование для проведения хирургических опытов.       Следующая секция поднималась на три ступени, и там, прямо под вторым уровнем, расположился один большой круглый стол, за которым были установлены компьютеры новейших разработок. Сразу же после этой зоны, чтобы подняться наверх, необходимо было пройти в любую сторону, и только там начиналась лестница, представляющая из себя некое подобие моста. Забраться на второй уровень можно было как с левой, так и с правой стороны помещения.       Там Билли рассмотрел весьма неплохую площадку для химических работ и различных экспериментов. Именно на втором уровне вдоль всей чуть округлой стены располагались высокие металлические шкафы, о содержании которых он догадывался.       Билли медленно и осторожно проходил внутрь, однако двери за ним так и не закрылись. Он недоверчиво покосился на них, но продолжил свой путь. Юноша осматривался вокруг и, зная, где хранится ДНК совершенного дистинктива, направлялся именно в сторону морозильной секции, неприятный холод от которой распространялся по всему помещению.       На удивление Шепли, морозильная камера находилась не за плотной железной дверью, как он привык, а буквально за прозрачной толстой стеклянной оградой. Открыв дверь, молодой человек прошёл вглубь холодильника и, активировав своё зрение, приготовился искать в ячейках ту самую колбу. Он заранее хотел приготовить себя к тому, что увидит изуродованные мёртвые детские тела, но подготовиться к такому было нереально. Юноша, как ни старался, не мог не обращать на них внимания, не мог не смотреть на тела убитых в погоне за завоеванием власти. Нервно сглотнув, он остановился на месте и невольно посмотрел на каждого, кто лежал в холодильной камере. Билли чувствовал всепоглощающую скорбь за те детские жизни, которые были вероломно отобраны во имя науки, во имя власти, денег… Душа мёртвым грузом осела внутри тела, словно джин, скрючившийся в тесной лампе. А на сердце было тяжело, да так, что его можно было бы привязывать к верёвке в качестве камня, который бы однозначно помог никогда не всплыть.       — Я думал, ты хочешь жить вечно, — угрюмо рассматривая колбу в своих руках, сказал Шепли мужчине, стоящему за его спиной.       — С чего бы это? — пристально рассматривая молодого человека, спросил Роберт тоном совершенно незаинтересованного человека.       — Одна больная идея у тебя уже была. Но, как правило, такие, как ты, одной не ограничиваются.       — Была… — смакуя его оскорбительное выражение, самодовольно усмехается Роберт, медленными шагами начиная приближаться к юноше, который всё так же молча делал вид, что занят лицезрением колбы, и одновременно с этим следил за Блэком-старшим. — Еле на ногах стоишь, а размениваешься на такую напыщенную самоуверенность… Прямо как Винсент.       Позволив себе упомянуть уже покойного отца юноши, Роберт задел его за живое, отчего Билли смог лишь промолчать, отчаянно сдерживая собственную ярость. Услышав имя своего отца, молодой человек непроизвольно сжал ладони. Билли теперь уже знал, в каких отношениях был его отец и Роберт. Он целиком и полностью осознавал корыстность поступков Блэка. Ему не пришлось взвешивать все за и против, он уже давным-давно проанализировал личность этого человека. И сейчас его интересовала только месть.       Юноша деловито изобразил занятость и, приподняв ампулу с ДНК, более детально рассматривая её, промолчал. В моменте лицо Блэка наконец-то выдало хоть какие-то не насмешливые или горделивые эмоции. Сейчас оно было удивлённым и неприятно злым, брови мужчины поползли вверх, веки его приподнялись, он в жесте, полном небрежности, смотрел на то, как Шепли держит в собственных руках его детище, которое из-за одного движения руки сейчас может исчезнуть навсегда. Он вдруг остановился.       — Положи. Это не игрушка, — сохраняя ледяной и строгий тон, произнёс он низким голосом, в котором Билли удалось уловить нотки волнения.       — Разве? — безэмоционально удивившись, произнёс юноша, наблюдая за тем, как мужчина медленно стал приближаться к нему. — Я думал, это она и есть… — шелковистым и ровным тоном, не выдающим никаких эмоций, продолжил он, а после шёпотом добавил, — Твоя любимая игрушка…       Только и успел сказать Билли, как увидел в руках мужчины пистолет, и в следующую же секунду резко развернулся лицом к старшему, крепко сжимая колбу в руке. Он позволил ему приблизиться к себе вплотную и без капли страха выхватил оружие из его рук, но подобным же образом поступил и Роберт. Мужчина попытался отнять из рук молодого человека колбу с ДНК, в то время как он старался выбить пистолет из рук Блэка.       У юноши не было с собой пистолета, поскольку его Шепли оставил на втором этаже вместе с Дэвидом и Поулом. К своему великому сожалению, в рукопашном бою сейчас он не мог себя защитить. Кровотечение, усталость и многочисленные травмы давали о себе знать. И Роберт был осведомлён о том, как юноша вымотан. Именно поэтому знал, что достаточно немного вооружиться для того, чтобы справиться с ним. И, к сожалению, он был прав.       Билли всё не отпускал склянку с совершённым ДНК, уворачивался от ударов, пытался запутать, отобрать силой или вывернуть руки. Он делал всё, лишь бы не отдавать её в руки Блэка. Крепко ухватившись за запястье старшего, юноша резво развернулся, дабы вывернуть его руку с оружием, и, уловив момент, когда кости и сухожилия будут на пределе возможностей, резко дёрнул руку старшего вперёд, тем самым выбив пистолет из рук мужчины. Но немного не рассчитав, Шепли неожиданно для самого себя чуть было не выронил из крепко сжатой руки склянку с ДНК.       Она соскользнула из ладони, и её мгновенно подхватил Роберт, вырывая из ослабленного кулака дорогое ему изобретение. Как только мужчине удалось добраться до колбы, он уже было хотел пнуть юношу в спину, тем самым расширив расстояние между ними, и у него это получилось. Билли позволил старшему это сделать, поскольку отталкивал он его в сторону, где на полу валялся пистолет. Он незаметно быстро и ловко подобрал его, пряча за поясом штанов.       — Ты сильно изменился за эти годы, — удовлетворенно выдохнул Роберт, словно он вечно недовольный учитель, оценивающий спустя годы жизнь своего ученика, который добился чего-то большего, чем он сам.       — Не меняются только такие, как ты, — схватившись за вновь пульсирующую рану на рёбрах, фыркнул юноша, недовольный ужасной болью и фактом того, что Роберт хотел поговорить.       — Я много лет работал над тем, чтобы вы приносили пользу этому миру, а не уродовали его. Я потратил уйму времени, денег и специалистов, дабы достаточно изучить вас. Ради того, чтобы вы наконец-то стали служить во благо человечеству, — напыщенно и высокомерно задрав нос, изъяснялся Роберт, медленным шагом отдаляясь от сгорбленного от боли Шепли. — А ты решил, что вот так просто можешь разрушить то, что выстраивалось годами.       — Мне не нужна твоя организация. Я здесь ради справедливости, — нехотя ответил юноша и, выпрямившись на ногах, стал приближаться к Блэку.       — По вине такого же урода, как ты, погиб мой отец! Его смерть тоже была справедливостью? — яростно вспылил мужчина. Юноша подловив момент, когда он будет стоять к нему спиной, и, вооружившись ножами, быстро напал со спины.       Роберт, почувствовавший неладное, развернулся к Билли и, быстро отреагировав, отразил несколько атак. Билли целился в самые жизненно важные органы: печень, сердце, лёгкие, в то время как мужчина, не жалея своих рук, не позволял нанести себе серьёзных повреждений. Несмотря на свой возраст, Роберт был весьма сильным и выносливым человеком, в прошлом занимающимся боевыми искусствами. Он знал, что отражать удары у Шепли получалось куда лучше, чем наносить их.       Роберт попытался выхватить нож из руки Билли, но молодой человек был в разы быстрее. Он не давал этого сделать, с лёгкостью уклоняясь. Скорость реакции у него была куда быстрее, чем у Блэка, а поэтому, невзирая на сильную разницу в весовых категориях, он умудрялся спокойно избегать сильных ударов.       — Его погубила жадность! Порок, который унаследовал и ты, — сохраняя спокойный тон, ответил Билли, и мужчину с каждой секундой всё больше и больше раздражало то, как холоден был этот юнец.       — Ты никогда не задумывался, какой порок погубил твоего отца? — ухватив Шепли за ворот кофты, задал вопрос старший.       — Это была честность, — вонзив нож в сжатую на своей груди огромную руку мужчины, твёрдым тоном ответил Билли, отчего он немедленно отпустил его, не успев ударить, — Увы, её в мире не жалуют так, как ложь.       — Ха… Его погубило собственное любопытство, оно погубило всех вас! — заявляет Роберт и, позволив юноше нанести удар прямо в плечо, на несколько секунд задерживает тонкую руку. И, намертво схватив её, буквально сразу же потянувшись в карман своего пиджака, достаёт некое приспособление и крепит его на руку юноши…       Блокатор. Билли уже точно знал, что это он. Практически такие же, только в разы больше, он видел на совершённом дистинктиве. Такие же когда-то давно крепили на его затылок, пока он был ребёнком. Юноша пытается вырвать кисть из плена сильной ладони Блэка, но делает только хуже. Его предплечье охватывает страшная боль, она не похожа ни на какую другую, которую Билли испытывал ранее.       Когда блокатор устанавливался на тело дистинктива, он пронизывал кожу множеством тонких, но до ужаса болезненных игл, которые, оказавшись под кожей, создавали эффект ожога. Сильного зудевшего и болезненного ожога.       Не сумев вырваться из хватки старшего, Билли на мгновение замирает и тут же ощущает, как другой рукой Роберт хватает его за плечо и одним рывком, быстро развернувшись, со всей силы швыряет назад, прямо в сторону дорогой техники. Шепли, с серьёзной скоростью влетевший в стоящий позади Роберта круглый стол, с которого в месте с обессиленным юношей полетели все компьютеры, болезненно зашипел. Он, сжимая кулаки и корчась от боли на испачканном собственной же кровью полу, притих.       — Помнишь это? Да? — довольный проделанной работой усмехнулся Роберт. — Тебе приходилось ставить штуки по три таких блокаторов. Теперь эта усовершенствованная версия сможет тебя успокоить в считанные минуты, — удовлетворённый сложившейся ситуацией, а главное, положением Билли в ней, он с улыбкой на устах рассматривал колбу с ДНК.       Пока Билли из последних сил пытался подняться, Роберт ликовал от столь жалкого вида надоевшего ему за долгие годы парня. Младший, опершись на руки, пытался хоть немного приподняться, невзирая на то, что любое движение сейчас приносило ему ужасную боль. Быстро пересилить её и встать на ноги он не мог.       Шепли осознал, что зрение его переключалось с активной фазы в спокойную за считанные секунды, а глаза то моргали ярким сиянием, то затухали, словно сломанная лампочка в неисправном лифте. Глаза перестали сиять вовсе, руки еле держали, а голова шла кругом. Казалось, вот-вот, и вся мутная картинка перед его глазами вовсе исчезнет.       — Неужели силы кончились? — всё продолжал издеваться Роберт над юношей, который не мог подняться от собственного бессилия, потери крови и блокатора, который подавлял его способности. С каждой секундой он открывал и закрывал глаза, всё чётче и чётче понимая, что вот-вот потеряет сознание. Зато Роберт не терял времени, пока юноша был абсолютно дезориентирован. Билли еле различал образы перед глазами, голова шла кругом, а из раны на рёбрах сочилась кровь. Он не мог даже подняться от бессилия, в это время Роберт успел отойти в сторону от юноши и из одного из нижних шкафов первого уровня лаборатории взять металлическую трубку, достаточно твёрдую, чтобы использовать её как оружие.       — А так хорошо шёл… — причитал наигранно раздосадованный мужчина, вальяжным шагом направляясь к младшему, который всё-таки заставил себя приподняться хотя бы наполовину, так, чтобы иметь возможность сесть, а не в скрюченном состоянии лежать лицом в пол. Роберт помог ему с лёгкостью подняться, однако, увы, совсем не из благих намерений.       Он, крепко ухватившись за шею юноши, одним рывком приподнял его, словно он и вовсе ничего не весил, и прижал спиной к столу с такой силой, что Шепли показалось, что край этого стола залез ему прямо под кожу. Молодой человек касался его лишь лопатками, находясь между крепким столом и металлической трубой, сжимающей его шею.       Оставить юношу в таком состоянии доживать последние минуты своей жизни было бы глупо, неинтересно. Просто пристрелить его было бы скучно, Роберт не был тем, кто хотел скучать. Он любил создавать эффектные моменты. И что могло быть эффектнее удушения ненавистного всем сердцем и душой человека металлической трубой. Он любил удовлетворять собственные же желания, а его желания по отношению к этому юноше были очень противоречивы. Он позволил ему долгие годы находиться в бегах, не мог взять и поймать его, поскольку Шепли нужен был ему живым. Роберт использовал пусть не самые гуманные, но худо-бедно безопасные для здоровья Билли методы, чтобы вернуть его в организацию.       Принцип убить юношу собственными руками был важнее всего, Роберт много лет подряд терпел этого человека, разгребал завалы проблем, которые создавал ему мальчик. Он был терпелив, поскольку Билли был нужен ему. Но сейчас, когда мужчина заполучил всё, что ему было необходимо, юноша стал для него ненужным материалом.       Блэк уже получил от него всю возможную выгоду, оставлять его живым было равносильно тому, чтобы вставлять самому себе палки в колёса. Однако мужчина всё-таки сделал это, он не убил Билли после всех необходимых манипуляций, поскольку тот был ему нужен, ведь в случае чего Шепли являлся единственным дистинктивом группы зрения, к которому можно было бы обратиться за так называемой помощью. Но даже в состоянии искусственного сна он умудрялся приносить проблемы через Дэвида.       — Бедный… Страдающий. Мальчик, — крепко прижимая стальную трубу к шее юноши, саркастично причитал он, пока Шепли, ухватившись за неё с другой стороны, пытался оттолкнуть его от себя.       Он, ощутив отсутствие собственных сил, осознал, что отличным вариантом будет хотя бы потянуть время, пока в его голове мелькают варианты последующих действий.       — Ты никогда не признавал своего предназначения. И какой итог? — зло выплюнув эти слова в юношу, только сильнее надавливая на тонкую шею, продолжает Роберт. — Судьба вновь привела тебя сюда. Не стоило ли успокоиться ещё тогда, когда ты первый раз попал к нам? Как же вышло, что ты так рвался меня уничтожить, а по итогу сам близок к смерти? Ты не принял собственную участь! Ты боролся с собственной судьбой, и Бог наказал тебя за это. Он не помилует тебя. И на Страшном Суде. Не помилует! — самодовольно скалясь, то ли улыбаясь в лицо юноше, который стал явно ощущать недостаток кислорода, произнёс старший.       Билли, еле удерживавший себя на плаву, сражался с собственным телом, которое уже не могло выдерживать той нагрузки и напора, которую на неё оказали Роберт и он сам. Но он заставлял себя продолжать. Крепко упершись руками о металлическую трубу, юноша изо всех сил старался не дать себе погибнуть, в то время как тело уже целиком и полностью было готово к этому. Оно буквально ожидало, когда наступит термальная пауза, которая с каждой секундой была всё ближе. Тело жаждало упокоения, как и разум Билли, организм уже бился в немой агонии, в то время как юноша хотел продолжать жить. Он понимал, что должен держаться, должен выжить любой ценой, не позволить этому человеку убить себя.       Билли понимал это, однако сознание словно противилось новым мыслям. Тяжело было придумать хоть что-то, и он всё не понимал, как выбраться. Не знал, как снять с себя этот блок, ему нужны были силы. Он, как любые другие дистинктивы, всегда становился сильнее при активации собственной способности, и сейчас эта небольшая сила была бы невероятно кстати.       Шепли не мог ничего придумать, его мысли то собирались в одну чёткую понятную картину, то разлетались на мелкие кусочки в разные стороны, и он не мог ухватиться ни за один из них. Но когда его нога соскользнула по полу, он ощутил, что в кармане его штанов остался последний шанс на спасение. Под уже не внятную для светловолосого речь Блэка про организацию, истину, веру он опустил руки и нащупал в кармане небольшой нож-бабочку. Шепли не долго думал, ибо сейчас он был на грани жизни и смерти. Мозг отказывался производить долгие процессы взвешивания всех за и против.       Он командовал действовать резко, быстро и по факту верно, лишь бы выжить. Лишь на секунду, прежде чем совершить задуманное, Билли ощутил страх перед болью, которую испытает, и тут же пристыдил себя, ведь понимал, что никакая боль не сравнится со смертью. Лишь бы выжить, лишь бы остаться в живых ради тётушки, ради Дэвида, который ждал его живым. Он должен выжить.       Билли отпустил руки и, позволив душить себя дрожащей правой рукой, взялся за рукоять и поднёс остриё ножа прямо к предплечью, на котором красовался блок, вводящий в его организм пагубный препарат. Пока Роберт, увлечённый собственной тирадой, которую, видимо, готовил на протяжении многих лет, не видел действий юноши, тот, не раздумывая о том, сможет ли нанести себе столь страшное увечье, уверенно под углом пронзил лезвием кожу в районе блокатора.       Его планом было срезать кусок плоти, на которой крепился блокатор. Шепли уверенно и, насколько это возможно, учитывая своё спутанное от недостатка воздуха сознание, быстро стал продвигаться ножом вперёд прямо под крепление блока. Ещё несколько резких и небрежных рывков лезвием по собственной плоти, и юноша, сжав зубы, кажется, до скрипа и напрягая мышцы до судорог, сорвал ненавистную приблуду со своего предплечья.       И только в тот момент, когда она упала на пол, Роберт заметил, что юноша опустил руки вниз совсем не от потери сознания, а от безысходности. Мужчина удивился тому, на что был готов этот мальчишка.       Он замолк, принявшись душить Билли, прикладывая к этому все силы, буквально желая переломить ему трахею пополам. Но Шепли, уже не понимающий, где и что у него болит, пребывая в какой-то страшной повсеместной агонии, вцепился руками в металлическую трубу и стал толкать её от себя. Он всё равно не справлялся. Сил было слишком мало, несмотря на снятый блок. Требовалось время, которого сейчас у него не было.       Мальчик прекратил жадно хватать ртом воздух, перестал яростно сопротивляться и, словно в последний раз, сконцентрировался и собрался с силами так, как только мог. Он заставил себя держаться. Крепко зажмурив глаза, а после резко приоткрыв их, он осознал, что активная фаза зрения вернулась       Билли, немедленно столкнувшись взглядом с Блэком, вгрызся мёртвой хваткой в его глаза. Роберт, не успевший осознать происходящего, неосторожно посмотрел в сторону юноши и, столкнулся с ним взглядом. Для него всё вокруг словно пропало. Шепли взял Блэка в визуальный плен, что позволило ему видоизменить в чужом сознании происходящее. Он предоставил Роберту картину того, как именно он душит Блэка. Сейчас перед глазами мужчина были те картины, которые транслировал ему юноша. Они молниеносно мелькали перед глазами мужчины, который в каждом из этих видений был мëртв. Билли, ощутивший, как мужчина весомо ослабил хватку, смог выбраться и, вдохнув заветный кислород, сначала надышался, ловко выхватил из грудного кармана колбу с ДНК, а после одним рывком оттолкнул от себя Блэка.       Разорвав с ним визуальный контакт, он с невероятной скоростью достал пистолет из-за пояса и выстрелил прямо в левую половину груди, в самое сердце. Мужчина на несколько шагов отошёл назад, после чего, медленно прильнув к стене, скатился по ней прямо на пол и молча захрипел.       Билли не верил собственным глазам, из которых градом полились слезы от счастья и душевной боли, которая долгие годы мучила его и только сейчас отпустила. Он, так и не сумев подняться на ноги, тяжело дыша, сидел в луже собственной размазанной по полу крови.       Ему больше не было страшно. Ему больше не было больно, он не чувствовал ничего, кроме собственной крови, кроме своей же плоти, которая куском свисала с его предплечья. И последним, что он мог сделать, это контрольный выстрел… Прямо в голову.       — Я не мог обнять их напоследок… — со слезами на глазах хрипло от удушья сказал юноша, не стесняясь собственных слез. Он не хотел прятать глаза от мужчин, он хотел, чтобы Блэк знал, сколько боли он принёс когда-то маленькому мальчику. И если мальчик рос, становился юношей, то его боль не уменьшалась, она была всё такое же, такой же невыносимой, скорбной и обжигающей сердце.       — Я не смог поцеловать их… Я не смог даже посмотреть им в глаза в последний раз… Я не видел их тел… У меня не было шанса попрощаться с ними… Я не прощу. Не прощу тебе той жизни, которую ты отнял у меня!       — Прикончив меня, ты не избавишься от этой организации, — из последних сил произнес Роберт, всё ещё уверенный в правоте собственной идеологии настолько, что на его губах можно было увидеть тень улыбки. Он улыбался, пока юноша плакал. В этом заключалась суть этого человека: он смеялся и глумился, пока простые люди плакали по его вине. И Роберт в этом был не одинок.       — Я и не собирался… — только и смог ответить Билли и, вытянув правую руку, выстрелил точно в лоб своего самого сильного страха, самой главной цели и самого страшного кошмара…       Всё закончилось…       Билли не чувствовал ничего и одновременно с этим испытывал весь спектр чувств. Правда, недолго. Он бился из последних сил и сейчас, сидя на полу в луже собственной крови, спокойно осознал, что это и есть конец.       Он сделал всё, что было в его силах, и даже больше. Пока его зрение исправно работало, Билли видел, как практически всё пространство в районе его грудной клетки было заполнено кровью от внутреннего кровотечения.       Он ощущал, как свисал шматок кожи с его руки, он чувствовал каждое сломанное ребро и до сих пор болезненную тяжесть на шее в том месте, где мужчина душил его. Но самое главное, он ощущал чувство завершенности. Однако, к сожалению, не чувствовал счастья. Совсем нет. Он не ждал, что отмщение принесёт ему счастье, он ждал покоя и сейчас чувствовал именно это. Он чувствовал спокойствие.       Билли выглядел отвратительно в прямом смысле этого слова. Он бы не хотел, чтобы детектив видел его таким, но подняться и наглухо закрыть двери лаборатории он не мог. Ибо еле-еле находил силы на то, чтобы продолжать дышать.       Мальчик никогда не думал, что в самом конце своей миссии он будет о чём-то жалеть, думал, что всё делал верно и правильно, однако он жалел. И жалел о многом...       Жалел, что больше не сможет обнять Дэвида, жалел, что больше никогда не выпьет на Рождество по чашечке чая со своей тетушкой. Он жалел о тех моментах, когда отказывался прийти к ней в гости, жалел, что не сказал Оскару, как он его любит.       Самое ужасное, жалел, что не успел сказать того же самого Дэвиду, который до самого конца был с ним рядом. Несмотря на то, что он всегда считал свои действия верными и правильными, сейчас ему было о чём жалеть.       Где-то, будто под толщей воды, Шепли уже слышал глухие взрывы, чьи-то невесомые крики, а из приоткрытого окна на втором уровне лаборатории его тело обволакивал умиротворяющий прохладный ветерок. И неожиданно он услышал всегда такой заботливый и волнительно нежный голос.       — Билли! — позвал его запыхавшийся Дэвид, которого юноша совсем не ожидал увидеть сейчас. Но хотел...       Его чёрные волосы были растрёпаны, на лице были царапины, кровоподтёки и гематомы, а глаза выдавали усталость и страх. Детектив потерял дар речи, только увидев, что стало с Шепли. Он не мог без слёз взглянуть на него.       Старший нагнулся к Билли и попытался поднять его, но, услышав болезненный хрип, он убрал руки. Поэтому в следующий раз постарался намного осторожней касаться юноши, состояние которого просто ужасало. Он выглядел как живой, жестоко истерзанный труп.       — Вот так, — бережно подняв его, Блэк направился на второй уровень лаборатории, где через широкое окно мог бы выбраться на крышу.       По милости Дэвида вокруг здания уже столпились пожарные машины, кареты скорой помощи и вооружённые полицейские, которые привлекли с собой службу ФБР. Это был один из пунктов плана Дэвида, за который отвечал Поул — именно на его плечах лежала публичная огласка и привлечение блюстителей закона к этой организации.       Статья Билли уже поступила в печать, а к четырем утра она будет на всех прилавках страны вместе с новостью о грандиозном пожаре в пригороде Итаки. У Блэка всё было схвачено, он поговорил, с кем нужно, подкупил, кого стоило, и обошёл тех, кого нужно было остерегаться. Он получил добро у знающих о ситуаций людей, которые разрешили вторгнуться на частную территорию этого здания, он знал, кто молча предал его отца от страха попасться властям. По закону в таких случаях никакой ордер на обыск не нужен ибо когда речь идёт о жизни людей, а уж тем более детей сотрудники правоохранительных органов вправе проникать на частную территорию любыми способами. Но говоря о данной ситуации Блэк понимал, что выше закона стояли те, кто безнаказанно нарушал его. И сотрудниками необходимо было дать зелёный свет, подтолкнуть к действиям ведь за проектом Bloody Bird стояли слишком влиятельные люди, которых стоило бояться. Он знал, что эта история не останется замятой.       Прямо сейчас у неё было более сотни свидетелей, дети, прожившие в заключении и пытках долгие месяцы, а то и годы, медики, спасавшие этих детей, полицейские, служащие, вторгшиеся на территорию частного и охраняемого объекта. Ничего из вышеперечисленного не случилось бы, если бы не Шепли, который годами занимался этим расследованием. Именно благодаря его стараниям сейчас история обретёт широкую огласку.       Но застанет ли он это?       Здание на данный момент рушилось от возгорания, должники Шепли постарались на славу, горела вся центральная часть, коридоры, кабинеты. От взрыва пострадало по большей части именно правое крыло. Подходило время, когда должна была сработать взрывчатка и на последнем этаже, до взрыва оставались считанные минуты. Блэк не мог оставить юношу в беде одного. По периметру кружили вертолёты, патрулировавшие территорию на наличие пострадавших или сбежавших. Когда они замечали кого-то, тут же подбирали.       Дэвид предусмотрел всё…       — Аккуратно, — тяжело вздыхая, сказал детектив, укладывая бледное тело на холодное покрытие чёрной крыши. А на улице уже светало. Юноша обрывисто видел спокойное голубое небо, слышал пение птиц, полицейскую сирену, чьи-то разговоры, крики, шум.       — Теперь всё будет хорошо, — сев рядом с Билли, старался успокоить себя Блэк, разговаривая с юношей. Он всё думал, что Билли ещё можно помочь, что скоро подоспеет вертолёт и всё на самом деле будет в порядке. — Скоро нас заберут, — нежно проводя грязными пальцами по вдруг потемневшим, но таким же блестящим, как всегда, волосам юноши, убирая их от глаз.       Мальчик то прикрывал, то открывал очи, стараясь смотреть на небо, стараясь запомнить последнее, что он видит в своей жизни. Билли хрипло и обрывисто дышал будто его горло было повреждено, он не мог вдохнуть полной грудью, но мог чувствовать свежий, насыщенный утренней прохладой воздух.       И, заметив это, детектив, осторожно приложив ладонь к испачканной в крови щеке и невесомо коснувшись век юноши, тихо и горестно, словно вкладывая в эти слова последнюю каплю надежды, произнёс:       — Не надо… Не закрывай их, — со слезами на глазах сказал Дэвид, понимающий, что Билли даже не может сконцентрировать свой взгляд на нём. И от осознания этого дыхание сбивалось, а каждый удар собственного сердца хотелось подарить ему, лишь бы он дотерпел до прибытия медиков, лишь бы остался жив. Пусть калекой, пусть больным, только бы живым.       Юноша, чуть пошевелив рукой, которая истекала кровью и развернул ладонь внутренней частью наверх. В ней он держал колбу, которую спрятал от глаз детектива. И старший, заметив некое копошение, с вопросом взглянул на юношу, а тот, лишь пошевелив рукой, взглядом указал ему, мол, забери.       — Что это? — раздосадовано прошептал старший, и Билли хриплым, словно ему передавили горло, и тихим голоском прошептал.       — Это ДНК совершенного. Уничтожь его.       — Хорошо. Хорошо, я сделаю. Билли я всё сделаю. Всё... Только не закрывай глаза.       Блэк говорил, а Билли только через слово слышал сказанное детективом и невольно погружался в вечный сон.       Его веки с каждой секундой становились всё тяжелее, дыхание замедлялось, а разум медленно понимал, что происходит, и не сопротивлялся. Он всё осознавал, смиренно оценивал повреждения своей физической оболочки и принимал неизбежное. Он знал, что это конец. Но мальчик противился закрывать глаза, только потому что он хотел увидеть Дэвида, хотел запомнить его навеки.       Его пребывавшие всегда в неком искусном беспорядке чёрные волосы, его толстые иногда хмурые от недоумения брови. Его длинные музыкальные пальцы, изящный и острый нос с небольшой горбинкой, тонкие мягкие губы, точёные скулы, его всегда озорной, словно у мальчишки, свет в глазах.       Он бесстыдно старался любоваться детективом сейчас, но веки то и делать тянулись вниз, а чуть приоткрытый рот при каждом вздохе и выдохе издавал хрип.       — Дэвид, — тихо позвал его Шепли, и детектив, взяв его болезненно тонкую ладонь в свою руку, отозвался.       — Да?       — Какое сегодня число? — спросил юноша, и детектив, немного задумавшись, ответил.       — Уже тридцать первое августа.       — Сегодня закончилось лето... – грустно прощебетал юноша, а его губы озарила совсем лёгкая и наивно детская улыбка, не желавшая показать Блэку и грамма той боли, той грусти, какую он сейчас испытывал, — Я хочу попросить тебя об одном одолжении... Пообещай выполнить его… — с большими паузами между словами попросил юноша, будто каждое слово отнимало у него жизненные силы.       — Обещаю. Я всё сделаю... Обещаю. Клянусь. Только не закрывай глаза, — сильнее сжимая руку своего милого мальчика, словно пытаясь удержать его в этом мире, детектив послушно кивнул не в силах остановить слезы. Он наклонился как можно ближе к Билли и внимательно вслушивался в каждое обрывистое и тихое слово, сказанное им.       — Каждый год… 31 августа не смей давать волю слезам, лучше готовь лазанью… Смейся, живи, улыбайся, шути… Мне хочется, чтобы ты забыл всё… Чтобы не страдал… Прости меня за всё… Прости...       — Почему ты просишь меня об этом? — хмурясь от собственной сердечной боли, которая разрывала его грудную клетку, дрожащим голосом спросил Дэвид, смотря в такие родные и любимые глаза мальчика, которые были наполнены слезами.       И Билли, услышав вопрос, стеклянными, будто кукольными, наполненными слезами глазами заглянул прямо в очи старшего, пробираясь через них прямо к его сердцу. Он, словно собираясь с последними силами, через невыносимую боль тише прежнего честно, смиренно ответил.       — Потому что я люблю тебя…       Из глаз Дэвида градом потекли слёзы, а губы задрожали. В его груди словно что-то сломалось. Он готов поклясться, что после этих слов не слышал больше ничего, он оглох, ослеп, весь мир стал ему безразличен. Всё не имело смысла, кроме этого дорогого сердца юноши, прямо сейчас умирающего на его руках.       Глаза Билли в одно мгновение застыли на месте, грудная клетка стала вздыматься всё реже и тише, а приоткрытые губы так и остановились в одном положении.       Мужчина задрожал и, крепче прежнего сжимая в своей руке безвольную и холодную ладошку Билли, потянулся к юноше ещё ближе и невесомо коснулся его губ. Он навсегда прощался с ним.       Прощался с тем, кто научил его любить. С тем, кто, невзирая на все противоречивые поступки, остался хорошим человеком. Он оставался человечным. Прощался с любителем лазаньи, прощался с невыносимым ворчуном, с человеком, сердце которого было добрым, несмотря на всю ту боль, причинённую ему миром.       Он прощался с самым честным человеком, который так и не закрыл глаза, как его просил об этом Дэвид.              Он прощался с тем, кто любил его...                               ***       За те двадцать семь лет, что я живу на этом свете, я никогда не видел, чтобы миром правила доброта, любовь и справедливость. За все двадцать семь лет жизни я успел понять, что ни того, ни другого, ни третьего в нашем мире почти нет. Справедливости нет уж точно. Поверьте мне.       Миром испокон веков правят деньги, злость и жажда могущества, но не доброта, не любовь, не справедливость…       За лицами митингующих граждан стоят политики, за спинами солдат, идущих на фронт, прячется власть и деньги, баснословные деньги.       К моему стыду, за почти тридцать лет жизни я никогда не задумывался, каково жить там, в бедности. К своему счастью, я познал это, я сбежал из своей золотой клетки, заботливо выкованной для меня отцом, я бежал прочь от материальных ценностей, бежал от лицемерия, бежал от злости. Я бежал впопыхах, чтобы найти хоть что-то чистое в этом мире, но нашёл лишь сброд бедности, зависимости на любой вкус и цвет, беззаконие, поощренное властью.       Но даже та бедность и грязь, в которой я добровольно побывал, не была краем нашего мира…       Я всё равно вернулся к материальным ценностям, я всё равно выбрал высший свет, я выбрал быть тем, у кого есть выбор, есть голос, вес. Но вместе с приобретённым достатком я утратил свою душу и с каждым годом всё сильнее осознавал, что теряю своё сердце. Оно испарилось от богатства, его душила вседозволенность, его отравляло то общество, заложником которого я обязан был стать.       Не было здесь всё так легко. С кем-то нужно было дружить, к кому-то просто ходить на званные вечера, а с кем-то обязательно общаться, дабы знать последние новости авторынка и финансовых махинаций современных реалий. И неважно, ненавидишь ты этого человека, вызывает ли он у тебя агрессию или отвращение. Немедленно натянул свою улыбочку на рожу и пошёл быть душой компании для тех клоунов, которые так или иначе имели влияние на твой бизнес. По сути, клоуном был я сам.       Я был шутом.       Я играл, обманывал, не был искренен никогда, мне всегда казалось, будто я на огромной сцене и на меня смотрят тысячи злых и придирчивых зрителей, которые будут недовольны абсолютно всегда.       Я убивал свою душу, я заставлял своё сердце молчать, когда видел несправедливость, когда видел бесчестие, когда готов был волком выть от ужаса происходящего. Я готов был потерять себя за волшебный денежный чек, всё надеясь, что он-то исцелит меня, как лечебный нектар. Но с каждым годом я всё больше осознавал, что меня не спасёт ничто. Все материальные блага переставали приносить удовольствие, чувство счастья.       Для меня счастьем становилась возможность встретиться с братом, шанс побыть нянькой для его дочерей, наблюдать, как растёт и меняется моя сестрёнка, помогать ей с уроками, разговаривать на новые для неё темы. Я становился счастлив от таких сердечных мелочей, однако осознавать это стал, только когда в моей жизни появился он…       Он стал для меня человеком, от которого я хотел искренности и которую был способен дарить в ответ. Он стал человеком, которому невозможно лгать, которому хотелось говорить прямо так, как на душе лежит, он стал для меня глотком свежего воздуха. Стал тем, ради кого я готов был отказаться от материальных благ, за которыми сломя голову мчался всю жизнь в попытке обрести счастье.       Но счастьем для меня оказалось поле…       Простое поле, на котором мы с ним лежали ещё в Лондоне и рассматривали облака, плывущие по небу. Поле, в котором на ближайшие несколько километров был только он и я. Не было проблем, не было злости, ненависти, тщеславия, нечестивых помыслов и грязных бесчеловечных желаний мира сего.       В том поле не было ничего, только Билли, смотрящего на меня своими по-привычному чудными глазами, в которых я видел преданность и нежную любовь. Я знал об этом человеке самые страшные и ужасные вещи но невзирая на это, я выбирал любить его.       Этот человек заставил меня понять, насколько же, по правде говоря, переоценены финансовые ценности в том обществе высшего света, где росли мы оба. Он заставил меня раскрыть глаза на чужую боль, он показал мне, как люди, не имеющие ничего, хотели, чтобы у них просто были живы все родные и любимые, чтобы им ничего не угрожало, чтобы у них была еда и вода, чтобы они могли улыбаться, жить, работать и мечтать.       Он был так озабочен болью чужого для него мира, он был так внимателен и сердоболен к незнакомым людям, потерявшим всё на свете. Его волновали чужие судьбы, его задевала чужая боль. Он был человеком, который казался всем хуже чем он есть на самом деле. Это была его защита как и слова о безразличии к простым людям. Он всю жизнь защищал себя.       Сколько бы ни отрицал сам Билли, никогда в жизни он не преследовал лишь цель отомстить. Им всегда двигала жажда справедливости, им двигала своя и чужая боль, которую он испытывал на себе изо дня в день, боль родителей, оставшихся без своего ребёнка, боль детей, у которых отняли родителей. Он готов был костьми лечь ради того, чтобы у матерей не отбирали сыновей и дочерей, он был готов сражаться за свою и чужую свободу. Он хотел безопасности и защиты для самых беззащитных, для самых слабых в мире созданий. Ими были маленькие дети.       Справедливости не существует, и это дал мне понять Билли…       Его смерть стала для меня личным рычагом для того, чтобы начать действовать, невзирая ни на какие сторонние факторы. Еще при жизни Билли стал для меня смыслом жизни, но покинув этот мир он отобрал у меня его и тут же подарил мне новый смысл жить. Его смерть отобрала у меня все слезы, отобрала у меня любовь, он забрал моё сердце с собой в могилу и навеки уснул с ним в обнимку.       Я знал о том, как Билли всегда боялся смерти, он страшился не успеть. Но тогда... В ту ночь, лёжа на крыше, будучи истерзанным и перепачканным собственной кровью, он не боялся. Я не увидел в его глазах страха, он был спокоен как никогда. Ему не было страшно, казалось словно он просто засыпает. Смиренно засыпает навсегда. Уже тогда Билли принял свою смерть.       Человек, подаривший мне настоящую любовь, человек, изменивший мою жизнь, тот, кто научил меня сострадать, сожалеть, любить…       Человек, который был единственным в своем роде, не похожий никогда и ни на кого в мире. Прямо сейчас лежал передо мной в сырой земле, в напрочь закрытом гробу, дабы скрыть от глаз чужих то, чем он расплатился за свою правду. Он наконец-то обрёл вечный покой, он наконец-то был там, где и хотел оказаться по окончании своей миссии в этом мире.       Он наконец-то встретится с любимой мамой, увидит дорогого сердцу отца, спустя восемь лет разлуки он вновь обретёт покой рядом с ними.       Вы верите в справедливость?       Но справедливости не существует до того момента, пока вы не воссоздадите её заново. Билли точно так же говорил о любви. Он никогда не верил, что она существовала в едином и верном своем проявлении. Он невинно считал, что каждый должен придумать её для себя заново.       В нашем мире рано умирают те, кого мы хотели бы видеть живыми даже спустя десятилетия, те, с кем хотели провести всю свою недолгую жизнь. Кого мы хотели любить до самого последнего вздоха, злиться на этого человека, спорить с ним, смеяться, ругаться, обижаться, шутить и ужинать с ним, а наутро пить горячий кофе, в то время пока он наслаждается ненавистным вам чаем с бергамотом.       В нашем мире плохие не будут нести ответственность перед системой государственного правосудия, а Бог не накажет этих истинных ублюдков по заслугам и не припомнит им все их грехи на том свете. В нашем мире нам же будут диктовать, кто плохой, а кто хороший. Здесь врагом будет каждый несогласный, а союзником — каждый похожий.       Здесь бездомный, страшный на вид и больной котёнок, мимо которого вы равнодушно прошли, как и вся толпа зевак на улице, не будет чудом спасён кем-то, кто оказался более сердоболен, чем вы. Здесь вероятность того, что он умрёт от рук торопящегося в никуда водителя, от холода, голода или пасти злосчастной псины, куда как выше вероятности того, что его подберёт к себе домой добрый прохожий.       Нет. В этом мире не бывает чудес.       Нет, их здесь нет не по той причине, что чудес не существует, а потому, что мир прогнил насквозь, как червивое зловонное яблоко. Их нет здесь потому, что все в них только верят, но никто не творит чудеса самостоятельно. Никто.       Каждый из нас способен на чудо, на подвиг, на шанс… Но мы выбираем бездействовать.       Чего же мы так сильно боимся?