Bloody Bird.

      За шарообразным, покрытым морозными узорами окном, располагающимся прямо перед обеденным столом, уже смеркалось. Последние лучики солнца щекотали макушки готовых к зимним морозам деревьев. Молодая женщина, внимательно читающая книгу, так удобно расположившуюся у неё в руках, не обращала ни капельки внимания на волшебную, морозную картину за окном. На её заплетённые в пышный пучок светлые волосы отпрыгивал мерцающий свет от кварцевой настольной лампы причудливой формы. Лишь некоторые золотистые пряди спадали на лицо и касались кончиками шероховатых страниц книги.              Складывалось впечатление, что её разум совершенно объят происходящим на страницах книги. Она была так внимательна и сконцентрирована в этот момент; казалось, ничто не сможет оторвать её от прочтения удивительной истории. Как вдруг она услышала тихие нарочито аккуратные шаги крадущегося к ней со второго этажа мужа, который с чувством выполненного отцовского долга хотел было позволить себе более вальяжный шаг, но боялся пробудить только что уснувшего сына, которого ему же пришлось сегодня укладывать.              — Уснул. Ох, выматывают его, конечно, прогулки по лесу, — устало вздыхает Винсент, аккуратно и, насколько это возможно, бесшумно прикрывая дверь, ведущую к выходу из гостиной.              — Опять читал ему про Салемских ведьм? — перелистывая страницу книги, интересуется Шантэль у мужа, который устало присаживается напротив неё.              — Это же его любимое расследование.              — Я просила тебя не курить при нём! — убрав руку из ладони мужа, не в упрёк говорит ему женщина, возмущённая тем, что тот вновь позабыл о её просьбе.              — Я помню, помню, милая, — виновато нахмурившись, отвечает он, вспоминая то, как был взволнован при сегодняшнем разговоре с Билли. — Прости, у нас был серьёзный разговор, я сам не заметил, как закурил.              Между супругами повисает давящая тишина, женщина откладывает книгу в сторону и, даже не пытаясь скрывать своего волнения, тихо вопрошает:              — Он опять спрашивал?              — Ему интересно узнать всё о католицизме, — хмыкает Винсент, беря в руки только что отложенную женой книгу, и безынициативно перелистывает её страницы, — а в этой теме не то чтобы без сигаретки, без бутылки-то разобраться тяжело. Одно я знаю точно: наш малыш не католик, — заметно вздыхая, комично хмыкает он, дабы немного успокоить свою жену, что у него получается: лицо женщины озаряется саркастичной улыбкой.              — Тётю Жизель удар бы хватил от твоих слов, — подмечает она, выхватывая из рук мужчины книгу и провоцируя его дальнейшие рассуждения. Отвлечься от разговора теперь он не может никак.              — Она была женщиной набожной, и это её выбор, — уже голосом, наполненным серьёзностью, отвечает Винсент, разводя руки. — Но мы не можем навязывать ему свой выбор, это несправедливо. Он должен думать своей головой, должен анализировать и выбирать сам. Понимаю, когда он был младше, мы могли принимать решения за него, но не сейчас. Дорогая, ему почти восемь лет, — объясняется перед женой Винсент, который уже не раз обсуждал с ней эту тему. Мужчина считал, что мальчик достаточно умён и может выслушать, может проанализировать и решить самостоятельно для себя, насколько услышанное мнение совпадает с его собственным.              Шантэль была не согласна с подобной методикой воспитания сына, не была согласна и с тем, что мужчина относился к Билли так, словно он старше лет на пять своего реального возраста. Ей это не нравилось по той причине, что, якобы, так он не будет понимать, что хорошо, а что плохо. Она думала, что ему необходимо это объяснять на протяжении всей жизни, ибо человек учится всю жизнь. Однако Винсент так не считал. И после того, как Билли исполнилось шесть лет, он всё чаще говорил, что сын уже много понимает и нету смысла объяснять ему очевидные вещи. Да и сам мальчик смотрел на Шантэль взглядом, полным замешательства, когда мать говорила ему что-то до ужаса очевидное и ясное ему уже давно.              Билли являлся ребёнком не по годам смышлёным и понимал те вещи, которые обычные дети порой могут понять лишь после подросткового возраста. Но он словно видел людей насквозь, будто по умолчанию понимал то, какие они есть и что они из себя представляют. Оба родителя не понимали, почему он так явно знает и видит истинные желания и мысли людей. В своём возрасте он раздумывал о том, что такое коррупция и чем она выгодна, почему люди жаждут денег, почему люди путают любовь и одержимость чем-то, почему все так хотят власти.              Ни один из родителей и, более того, даже приближённые к их семье друзья не знали детей, которые бы задумывались и осознавали такие важные вещи в столь раннем возрасте.              Женщина боялась того, насколько осознанным и понимающим был её, казалось бы, ещё маленький сын. Она волновалась, что он не почувствует своё детство таким беззаботным и спокойным, каким его ощущают другие дети, не озадаченные столь глобальными проблемами. Она хотела, чтобы он не думал об этом, она хотела, чтобы он не видел этого, не понимал. Она хотела как можно дольше видеть его ребёнком.              Женщина была художницей, очень творческим человеком, эдакой мечтательницей, и она в какой-то мере хотела невозможного, но где-то в глубине души верила, что это может случиться.              Винсент же понимал, что чем раньше его сын повзрослеет, чем раньше он начнёт задумываться о таких проблемах и разбираться в них самостоятельно, тем более обширные знания он сможет приобрести по мере того, как будет становиться старше. Он был рад тому, что Билли задумывается о том, о чём обычные дети даже не знают. В его понимании детство у сына было. Ведь у него были такие же детские проблемы, как у всех, он переживал, когда ломалась его любимая игрушка. В его сердце всё ещё была та невинность и непорочность, какой обладал каждый ребёнок. Безусловно, мужчина понимал, что рано или поздно его душа будет черстветь, он будет осознавать новую мораль настоящего мира, он будет понимать и узнавать намного больше того, что знал сейчас.              Он понимал, что чем раньше повзрослеет Билли, тем более осведомлённым об этом мире и защищённым от него будет мальчик. Всё-таки Винсент понимал, что он не сможет защищать своего сына всю свою жизнь, что рано или поздно настанут времена, когда юноша будет делать это самостоятельно, он видел в нём личность, которая в будущем может стать чем-то большим.              Шантэль видела в нём маленького ребёнка.              А сам Билли… Просто старался разобраться в том мире, где ему придётся существовать.              — Боже… Как быстро он взрослеет, — грустно вздыхает Шантэль, и муж, спокойно поднявшись со своего места, подходит к супруге, обнимая её со спины. Он знал, насколько его жена озабочена благополучием их сына, он знал, как сильно она боялась того, что с каждым годом он становился всё взрослее и взрослее.              — Тебе так кажется. Обычно восьмилетние дети не такие, как Билли. Не могу припомнить восьмилетнего ребёнка, который просил бы своих родителей прочитать ему на ночь об исламской революции в Иране.              — Он необыкновенный мальчик, — мягко улыбнувшись, отвечает Шантэль, вспоминая своего милого мальчика, который уже мирно спал в своей комнате. — Одновременно я горжусь тем, что наш сын такой, но наравне с этим я… Я волнуюсь за него каждый день, Винсент.              — Такова наша участь, — отстраняясь от жены и неожиданно нервно начиная шагать по гостиной, говорит он ей: — Волноваться и защищать от любых невзгод.              — Он больше не спрашивал?              — О церкви спрашивал. А о том, о чём ты думаешь, пока нет, — рассказывает Винсент, поняв, что любимая, кажется, уже начала накручивать себя на ужасные мысли.              — Боже… Боже, как же я боюсь говорить с ним об этом, — прикрывая лицо руками, тихо восклицает женщина, с сожалением смотря в пустоту.              — Мы уже обсуждали это и пришли к выводу, что дадим ему справиться с этим самостоятельно, — напоминает Винсент.              — А если он не справится? Что будет, если он не совладает с этим?              — Мы поможем, мы родители. Наша обязанность — беречь его, помогать ему, понимать его, учить… Но мы ещё и простые люди, мы ошибаемся, — рассуждает мужчина вслух. Замечая, что его слова что-то не совсем успокаивают любимую, заботливо обхватывает её ладони своими руками и, потянув их на себя, опирается на стол, заглядывая в такие родные и жалостливые глаза. — Дорогая, пока он справляется сам, нет смысла расспрашивать его о том, что пока что смутно понимаем сами. Как мы сможем помочь ему? Как мы сможем научить его, если сами не понимаем, чему учим?              — Ты прав, — вздохнув и приняв безысходность положения, которое они не в силах исправить, Шантэль склоняет голову. — Если он захочет, если он не будет справляться, он расскажет, он ведь уже говорил с нами об этом. Но мы, исходя из своей исключительно необразованности, не смогли дать ему поддержку…              — Нам стоит немного подождать. Нужно узнать намного больше него прежде чем вносить свою лепту, — понимающе говорит супруг, заботливо заправляя за ухо выбившиеся по бокам от лица светлые волнистые прядки.              — Его заберут? — с грустью и горестью в еле дрогнувшем мягком голоске спрашивает женщина.              — Нет, — выдыхая, обещает Винсент. — Не нужно обременять себя этим, милая. Лучше позаботься о том, что уже под твоей ответственностью, — ласково просит он жену, смотря на неё с той же уверенностью, с какой айсберг плывёт по холодным арктическим течениям, даже не смея останавливаться ни перед одним препятствием на своём пути. Он бережно проводит большим пальцем по её шелковистой щеке и нежно улыбается краешком губ, вызывая у любимой такую же теплую улыбку.              — Ты прав, Билли ещё далеко до кризиса переходного возраста. Вот тогда он даст нам прикурить, а пока он паинька, будем просто продолжать стараться ради него, — лица супругов озаряются озорной улыбкой, Винсент тихо посмеивается, удовлетворительно кивая на весьма реалистичные предположения.              — А представляешь, она или он будет полной противоположностью Билли…              — Оу, господи, — охает женщина, прикрывая лицо ладонями, дабы унять совсем не радостный, а, кажется, уже истерический смех. Рождение первого ребёнка, его воспитание, исключительные особенности и сложности вымотали супругов, казалось бы, до последнего нервного окончания. Но так им казалось лишь на первый взгляд,— Нам бы с ним справиться.              — Мы справимся… Обещаю, мы справимся, родная.       

***

             — Мне нравится эта песня, — шелковистым голоском говорит юноша, прислушавшись к тихому радио, и Дэвид, взглянув на него, замечает какую-то еле-еле видимую то ли стыдливую, то ли расслабленную улыбку.       Сам детектив, мягко улыбнувшись, делает чуть громче, дабы скрасить долгую дорогу.       Knockin' on heaven's door — Bob Dylan       Монотонная и однообразная дорога в паре со спокойной и мелодичной песней обволакивали разум временным спокойствием. Это время, проведённое в дороге, оказалось той самой высшей точкой умиротворения, какую каждый из нас хочет достичь в перерыве от вечной погони за человеческими материальными и духовными ценностями. И каждого из нас эта погоня выматывала до такого состояния, что казалось, будто бы в когда-то пылающей пламенем груди вмиг стало совершенно пусто, а в голове вместо мыслей — запутанный тысячелетними узлами комок из моря разноцветных нитей. В жизни приходилось балансировать, словно эта жизнь проходит на острие клинка, каждый шаг делался с исключительной балансировкой. Если же шаг был сумбурным и необдуманным, риск упасть на дно пропасти был велик. Иногда нас спасала судьба, иногда — чертовски удачное везение, а кому-то казалось, будто за ними пристально присматривал ангел-хранитель.              Каждый из нас старался балансировать в этой жизни между хорошим и плохим, между добрым и злым, между уродливым и красивым, между правильным и бесчестным. Каждый балансировал по-своему: кто-то всю жизнь рассчитывал каждый свой шаг вплоть до миллиметра, дабы даже не пошатнуться на своём пути и не кануть в бездну. А кто-то сломя голову нёсся по своей жизни вперёд, не боясь ничего и никого, время от времени падая, тяжело поднимаясь и иногда разбивая колени в кровь — он полагался на судьбу, на везение, на веру.              У каждого из нас был свой способ идти по тому жизненному пути, который мы либо выбрали, либо выстраивали самостоятельно. Не было в этом случае правильного выбора, человек не всегда мог найти то, что ищет. Кто-то искал счастья, кто-то искал славы, кто-то — любови, признания, а кто-то искал самого себя. Правильного пути, на котором каждый мог найти то, что ищет, не было. И кто-то находил то, зачем был в погоне всю прошедшую жизнь, а кто-то оставался ни с чем.              Роберт был именно тем человеком, который вырывал из рук судьбы то, что ему было нужно, не шёл на компромисс, уступки и абсолютно не желал принимать отказ. Когда Дэвид рассказывал юноше о своём отце, Шепли невольно открывал рот от удивления. Не подумайте, он не был удивлён тем, каким человек был Роберт, он не был поражён тем, что он из себя представляет, какой характер имеет и каких жизненных принципов придерживается.              Нет, он был удивлён тем, что его истинное «Я» не скрывалась даже рядом с сыновьями, к которым он проявлял ту же строгость и жестокость, как и к другим людям.              Блэк не единожды говорил о сложном характере своего папаши, и плюсом к этому прибавлялось то, что сам молодой человек знал о Роберте в криминальных кругах. Он не хотел, чтобы с Робертом у него не получилось найти общий язык, ведь если быть до конца честным, то у самого Шепли характер был не легче. И держать своё «Я» в узде было бы проблематично рядом с таким человеком, который, вероятнее всего, мог оказаться пассивным провокатором.              Юноша боялся, что плюс на плюс дадут минус до такой степени, что он станет ему чуть ли не заклятым врагом. А на данном этапе своей жизни такие перспективы ему совершенно не импонировали. Не хотелось бы приобретать новых врагов, поскольку даже со старыми он всё ещё не успел разобраться. Билли уже не один раз успел подумать то, каким окажется этот человек, как с ним придётся разговаривать, о чём говорить и какой тон голоса держать. Он имел опыт общения с подобными людьми. Всё было до ужаса индивидуально и сложно, необходимо было контролировать всё: от взгляда, движений, своего внешнего вида, до речи и даже, казалось бы, незначительных вздохов.              Он знал, что будет непросто, он ждал подлянку, ждал чего угодно, а пока его мысли крутились в голове прямо как пчёлы вокруг полевых цветов, он наслаждался спокойствием рядом с Дэвидом. Но спокойствие в скором времени сменилось на удивление прямо в тот момент, когда они стали подъезжать всё ближе и ближе к, не побоюсь этого слова, целому поместью, в котором, оказывается, обитал отец Дэвида, о чём тот забыл предупредить впечатлительного сегодня юношу.              — Ты серьёзно? — с каменным выражением лица обречённо вопросил Билли, на что Дэвид незамедлительно ярко отреагировал.              — Ебучий замок! Я знаю, — утвердительно сказал он с таким выражением лица, будто речь шла не о поместье, в котором по меньшей мере могло бы поместиться семей десять, а о кошачьей рвоте мистера Фуфа, которого он говорил не кормить травой. Эти слова прозвучали будто всеми нами любимая фраза «я же говорил!» и в тандеме с возмущённым лицом Блэка выглядела чересчур комично, что мгновенно вызвало у юноши улыбку и звонкий, словно колокольчик, смех. Он прикрыл рот рукой, чтобы казаться тише и, казалось бы, скрыться от столь глупой, но забавной ситуация.              — Теперь ты понимаешь, почему мой папаша считает меня бомжом, живущим в нищих 200 квадратах, — хихикает старший, подъезжая к парковке, пока Билли смущённо заулыбался, а после как-то волнительно замолчал. Дэвид заметил, что его попытка поднять юноше настроение и хоть немного развеять то напряжение между ними с треском провалилась. Он припарковал машину и, понимающе взглянув на своего милого мальчика, произнёс:              — Всё будет хорошо, — однако Шепли ничего не отвечает и на протяжении нескольких секунд молча смотрит в приборную панель, а после, повернувшись к нему лицом, полным серьёзности и подростковой неуверенности, заявляет:              — Давай поедем домой.              — Билли, мы ведь только приехали, — противится старший.              — Он мне уже не нравится, я с ним не знаком, а он уже напрягает меня, — бурчит юноша, поудобнее вжимаясь в сиденье.              — В этом вся суть моего папаши: напрягать всех, но при этом не напрягаться самому, — пытаясь развеять неуверенность Билли, говорит детектив, от чего младший замолкает на несколько минут, просто рассматривая здание позади себя в зеркало заднего вида. Он вновь прокручивает все варианты того, как может закончиться сегодняшний вечер. Он вновь задумывается, о чём можно завести тему разговора, а о чём стоит помалкивать. В любом случае, Шепли приехал сюда совсем не для знакомства с Робертом, он приехал поговорить о том, что его на самом деле волнует. С его стороны весьма эгоистично соглашаться на знакомство с отцом Дэвида исходя из собственной выгоды. Но Билли признался Дэвиду в этом ещё до отъезда, и старший понял, а потому душевные муки его не терзали, пытаясь воззвать к морали.              — Ладно, пути назад нет. Пойдём… — неожиданно для терпеливо ждущего его Дэвида говорит Билли, открывая дверь. — В любом случае, у меня с собой есть оружие.              Оба выходят, и Блэк, вот-вот готовый уже пойти ко входу в дом отца, вдруг останавливаться, видя, как Шепли, скромно стоя у машины, закуривает сигаретку, даже не сделав и шага к дому Роберта.              — Не люблю в машине курить, весь салон тебе провоняю, — отнекивается мальчик от вопрошающего взгляда детектива, который тут же подходит к нему и выуживает одну сигаретку из пачки.              — Дай хоть прикурю… — говорит он, прикуривая от сигареты, зажатой между пальцев юноши, и, выпрямившись, делает глубокую затяжку, обронив неоднозначно прискорбное слово: — напоследок.              — Издеваешься?! — замирая с сигаретой в зубах, воскликнул Билли, совершенно бесстрастным взглядом смотря на старшего, который тут же заулыбался.              — Просто хотел увидеть, как ты улыбаешься, — хихикаешь Блэк, чем вызывает у младшего вздох облегчения и нервную полуулыбку.              — Идиот. Меня сейчас удар хватит, — выдыхая ментоловый дым, признаётся юноша, махнув рукой в сторону старшего. Ещё немного постояв возле машины, парень тушит изжившую себя сигарету и ждёт, когда и старший закончит.              — Пошли, — почти сразу говорит Дэвид, и они направляются ко входу в здание, который скрывается за поистине помпезной, широкой и высоченной, будто ворота ведущие в замок, стеной.              Она выглядит словно каменная скала, выточенная резкими порывами морских вод. Невооружённым глазом видно, что сами ворота состоят из тяжелого железа и красота их граничит с уродством. Рваные и шершавые узоры, словно стекающее по воротам железо, раскалённое до десятков сотен градусов, переплетаются с блестящей позолотой на кончиках этих подтëков. По мере того, как они приближаются ко входу, эта громадная конструкция в один миг начинает двигаться, раскрываясь и впуская своих гостей внутрь.       Перед их глазами раскрывается вид на совершенно идеальную придворовую территорию. Они оказываются на небольшой площади, в центре которой расположен обширный и крайне эффектный фонтан, полностью вымощенный из чёрного мрамора. А по краям площадь украшена невообразимой красоты пышными, словно медузьими, шапками цветов тёмно-алого цвета, за аккуратно подстриженными терпеливым садовником кустами располагаются высокие столбы освещения, выполненные в том же виде, что и ворота. Сами по себе они имели чёрный, практически чугунный цвет, светильники были озарены лампами тёплого оранжевого свечения, которое отблескивало от позолоченных краёв витиеватых вензелей по бокам столбов.              За ними вымощенная чёрной брусчаткой площадь заканчивалась, и далее следовал безупречно и педантично постриженный искусственно зелёный газон. Шепли не мог бы подобрать слов, чтобы передать то, какой громадной площади был этот участок. Он казался просто огромным, будто по нему, словно по свободному полю, можно ходить часами, так и не насладившись красотой. На всём участке было несколько дорожек, созданных по подобию тёмной площади, аккуратно уложенные плиточки вели в даль участка, на заднем дворе которого находилась невероятных масштабов каменная терраса, удобно расположившаяся прямо перед отвесной скалой.              Местность в этом районе была холмистая, а вокруг пока ещё не было выстроено достаточно домов, чтобы данное место можно было назвать жилым районом. Земля здесь была слишком дорогая, дома в этом месте строились исключительно шикарные, поскольку простые люди не могли бы позволить себе хотя бы небольшой участок в данном районе. Билли впервые в жизни был в таком месте, территория здесь строго охранялась, а по периметру можно было рассмотреть охранников, которые не пропустили бы чужака на частную территорию поместья. И даже перед входом в дом по бокам от ворот стояли двое мужчин в чёрных костюмах и пристальным взглядом рассматривали новоиспечённых гостей, в одном из которых узнали сына мистера Блэка и беспрепятственно дали им вступить на территорию дома.              Участок от внешнего мира ограждала высокая каменная стена, эдакий забор, который простирался на многие десятки метров вперёд. Поразившись масштабу роскоши поместья Роберта, Билли наконец-то взглянул на само здание, которое было выполнено исключительно в католическом стиле строения. Оно уходило в высоту на четыре просторных этажа. Тёмный дом, со стороны напоминающий собор, имел множество остроносых шпилей на пиковых точках крыши. Само здание было широким, будто бы некая дорогостоящая гостиница. Оно имело несколько входов, а главная дверь в поместье, казалось, была выплавлена из самого настоящего золота.              Позолота… о Боги!              Сколько здесь позолоты…              Шепли не мог поверить своим глазам. Это здание он не посмел бы назвать домом, язык бы не повернулся, по той самой причине, что поместье было похоже на произведение искусства, дорогостоящее, шикарное и единственное в своём роде исключительное произведение искусства. Его темные стены были украшены невесомой лепниной, крыша имела приятный чёрно-коричневый оттенок, каждая плитка на ней была чётко размещена так, чтобы создавать имитацию змеиной чешуи, всё здесь было сделано самыми что ни на есть опытными мастерами своего дела.              — Ты жил здесь в своём детстве? — стараясь не подавать явного вида, что он ошарашен, спрашивает юноша, медленно ступая за Дэвидом вглубь, всё ближе к дверям, ведущим внутрь поместья.              — Что ты. Нет, — рьяно отрицает Блэк и, вспоминая своё детство, продолжает: — Это личное поместье Роберта, тут живёт лишь он. А мы с Джаредом росли в его пентхаусе в центре Нью-Йорка.              Мальчик нервно сглатывает от слов детектива. Он мог бы поверить, что в подобном доме может проживать достаточно богатая и привилегированная семья, возможно, несколько поколений семьи. Но никогда не думал, что одному человеку может быть нужно так много. Его сердце сжималось от ощущения жадности власти, которую он испытывал. Он никогда не видел подобных строений архитектуры, он никогда не думал, что дом может так ярко охарактеризовать своего хозяина. Теперь Шепли понимал, почему Роберт занимается работорговлей, он осознавал, для чего ему этот бизнес, он начал чувствовать то, что заставляло его сердце биться быстрее от волнения.              Он осознал, насколько же безжалостен этот человек, живущий в подобной роскоши, не имея даже маленького желания помочь, спасти тех, судьбами кого он распоряжался. Он без какого-либо чувства стыда продавал на чёрном рынке рабов, живых людей, у которых даже не было права жить свою жизнь так, как они хотят, у которых не было ни права голоса, ни права на своё тело.              У них был хозяин.              Только увидев эту картину баснословной роскоши и безнаказанности, Билли стал понимать, что этот человек не испытывает жалости ни к кому. Он хозяин… Хозяин своей жизни, хозяин чужих жизней. Он распоряжается чужими жизнями, ему не пристало слушать кого-либо кроме самого себя, ему не пристало подчиняться, уступать, соглашаться.              Подчиняться должны ему.              У Роберта было всё, и он не мог остановиться. Его империя, его имя были выстроены на чужих костях, на чужих слезах. Билли осознал, что человека сегодня он не увидит. Он ощущал то всемогущество, каким обладал мужчина, которого он пока ещё не знал.              И вот Билли стал готовиться к худшему.              А Дэвид, заметив то, как желваки на скулах мальчика крепко сжались, поспешил хотя бы попытаться его успокоить.              — Всё будет хорошо. Если ты захочешь, мы уйдём. Мои отношения с отцом всё равно не станут хуже, — подмечает темноволосый, ожидая, что юноша станет чуть спокойней. Однако в самом же деле спокойней ему может стать, только если он сию же секунду переступит порог поместья, а дороги назад уже не будет. Его уже не смогут терзать сомнения.              После пары постукиваний в неё дверь немедленно отворяется прямо перед их лицами и позволяет сделать шаг внутрь столь роскошного строения.              — Добрый вечер, господа, — приветствует их дворецкий, одетый в угольно-чёрный костюм-тройку для прислуги, в котором выделяются исключительно белые перчатки. Он грациозно прикрывает драгоценную дверь за новоиспечёнными гостями. Блэк тут же здоровается с дворецким, которого знает уже не первый год в ответ, пока Билли, стоящий чуть позади него, осматривается в весьма мрачном помещении, окутывающем его странным спокойствием, и внимательно обводя холл взглядом. Он отмечает для себя наиважнейшие детали, как, к примеру, то, что Роберт был приверженцем католического стиля касательно архитектуры и интерьера, а учитывая, что вся семья Блэков, кажется, до последнего поколения была культурно обогащёнными католиками, он понимал, что Роберт — человек весьма верующий.              В голове Шепли происходил диссонанс, как уверовавший в Бога и, казалось бы, обязующийся перед Богом быть праведным человеком может иметь столь вычурный и до безобразия богатый особняк. На данном этапе Билли старался абстрагироваться от своего предвзятого мнения касательно Роберта, очистить из своей памяти ту информацию, которой владел. Он оценивал дом Блэка, его личность, исходя из позиции простого обывателя, и даже в таком случае видел явное противоречие между его медийной личностью, тщательно вычищенным до блеска имиджем и его истинным лицом.              Билли понимал, что человек он совсем не безгрешный, и таковым не стремится быть от слова совсем, а при первом взгляде на это поместье читались лишь жадность и гордыня. Сильные чувства касательно последнего греха испытал Шепли, поднявший свой взор от дорогостоящей деревянной мебели из красной древесины, потерявшейся в изысканном интерьере, на стену подле входа. Его глаза сию же секунду бросились на, кажется, двух, а то и трёхметровый реалистичный портрет хозяина этого поместья. Полотно было слегка наклонено, буквально заставляя смотреть на него и испытывать чувство никчёмности по сравнению с тем, кто в этом доме является главой. И кто прямо сейчас устремил взор своих леденящих душу чёрных глаз прямо в очи молодого человека. От изображения хозяина этого дома, располагающегося прямо перед ним, веяло злостью, жестокостью, и жадностью.              Билли вдруг понял… Он страшится даже портрета этого человека.              — Где Роберт? — вопрошает Дэвид, пожимая руку дворецкому.              — Господин уже…              — Здравствуй, Дэвид, — слышится низкий баритон главы семейства, перебившего дворецкого, который, вмиг услышав и увидев хозяина, немного склонил голову перед ним.              — Здравствуй, — откликается Блэк-младший, пока отец вальяжно и не спеша спускается по лестнице. Билли же совсем не торопится приветствовать хозяина дома, он лишь не самым приветливым взглядом осматривает его с головы до ног, пока мужчина ростом примерно с самого Дэвида приближается к ним.              Он имеет чуть более широкую комплекцию тела, чем Блэк-младший и, в отличие от своего сына, обладает не самой жизнерадостной личиной. Роберт умело прикрывает своё лицо эмоциями некоторого волнения и серой радости от встречи с необычайно строго смотрящим на него пронзительным взглядом контрастных глаз молодым человеком. Билли смотрел на него подобным образом, дабы продемонстрировать своё равнодушие с одновременной опаской. По отношению к этому человеку данные чувства были мало-мальски приемлемы, но то, каким взглядом юношу рассматривал Роберт, заставили первого сильно насторожиться.              Пусть всё выражение его лица яро демонстрировало безразличие, на дне его глаз читалась ярость, а то спокойствие и уверенность, которые исходили от него, только придавали суровости и бесчувственности этому мужчине средних лет, на чёрных волосах которого проглядывалась видимая седина. Лицо его было достаточно грозным из-за широких тёмных бровей, высокого носа с горбинкой и чёрных как смоль выразительных глаз, которые заглядывали в самую душу, будто желая вывернуть её наружу, как вязаное изделие.              В отличие от Шепли, который был единственным в этом помещении, кто не мог похвастаться официальным внешним видом, Блэки были одеты, что неудивительно, в дорогостоящие классические костюмы. И если Билли мог поверить в то, что Роберт носит подобный пропитанный официозом прикид каждый день, то про Дэвида он знал, что, приедь к старшему он в другом, хоть немного неподобающим виде, у них бы был неприятный разговор на тему того, как должен одеваться бизнесмен. Если говорить об одежде, Билли ни капельки не готовился к этому приёму, он просто надел всё чёрное. Чёрной была и мягкая кофта с капюшоном надетая поверх чёрной футболки, и чёрные спортивные штаны, выделялись разве что чуть сероватые увесистые ботинки, которые на протяжении многих лет были главным атрибутом отличающим юношу от всех остальных людей. В какой бы одежде он ни был, ботинки всегда были одни и те же.              — Добрый вечер, — оказавшись прямо перед Шепли, сказал высокий мужчина, и юноша, не отрывая глаз от него, вежливо ответил:              — Добрый…              — Полагаю, вы Билли? — хмыкает Блэк-старший, оценивающим взглядом прожигая невысокого паренька напротив себя, на что Шепли лишь удовлетворительно кивает, после чего замечает, как старший протягивает в его сторону правую руку, вынуждая пожать её.              — Роберт.              — Это лишнее, — негромко пресекает Билли попытку мужчины дотронуться до себя. В тот же миг Дэвид, жаждущий не допустить разлада между ними на столь раннем этапе знакомства, вставляет свои пять центов и слегка привирает:              — Он немного мизофоб…              — Да, — кивает мужчина, принимая эту отговорку за правду, и, переключившись на сына, приглашает в свою, по его личному мнению, небольшую, но уютную обитель, — Проходите… Как добрались? Твоя колымага по дороге не развалилась? — саркастично спрашивает отец у Дэвида, который сию же секунду без капельки притворства удивлённо выпячивает глаза на него.              — Что? Тебе же была по душе моя малышка!              — Дэвид, Mercedes уже выпустили новую модель, а ты ездишь на люксе прошлых лет, — деловито вздохнув, отчитывает он совершенно не следящего за мегапопулярным концерном в области машиностроения сына. — Нужно идти в ногу со временем и держать имидж, вот я…              — Ох, — только и вздыхает сын на томные рассказы об одном и том же.              — К слову я распорядился накрыть нам ужин на троих.              — Прекрасно, мы ещё не ели.              — Я сыт, — уверенно, но мягко говорит юноша, идущий чуть поодаль от них.              — Значит, просто попробуешь, — настаивает Дэвид, слегка повернув голову в его сторону, взглядом намекая быть чуть менее брюзгливым. В ответ на что Билли только дёргает краешком губ, мол, «отстань, и так стараюсь изо всех сил». Пока отец с сыном обсуждают предстоящую встречу с каким-то хорошим другом Роберта, Билли слегка отстаёт от них и взглядом подзывает дворецкого.              — Я хочу помыть руки, — тихо говорит он мужчине, и тот моментально указывает ему ладонью в направлении, по которому нужно двигаться далее.              — Клозет прямо и направо, сэр.              Билли отлучается в уборную, что замечает Дэвид, мысленно усмехаясь тому, как Шепли решил ему подыграть и добавить своему вымышленному диагнозу чуть больше достоверности. Всё-таки отлучился уборную он не просто так. Юноша хотел осмотреться в здании, а на это ему требовалось время и активация своего зрения. Но при этом глаза светились прямо как два неоновых фонарика, Билли не хотел бы привлекать лишнего внимания к своей скромной персоне. А, учитывая количество камер видеонаблюдения в этом, так скажем, доме, он не мог пойти на риск, поэтому выбрал отлучиться в такое место, где камер быть не должно. На то, чтобы осмотреться вокруг, ему хватило всего несколько минут и, впечатлившись очевидной роскошью этого дома, он не заметил ничего из ряда вон выходящего.              Закончив с этим, юноша вернулся в коридор, где Блэков и след простыл. Немного осмотревшись и прислушавшись, он понял, что находятся они в обеденном зале. Использовать в этом доме своё зрение он побаивался, а точнее, считал это верхом безрассудства, ведь даже невооружённым взглядом видел камеры видеонаблюдения буквально на каждом шагу. За это он упрекнуть Роберта никак не мог, поскольку, имея в своём грёбанном, как выразился Дэвид, замке огромное количество антикварных и драгоценных вещей, грехом было бы не задуматься об их сохранности.              Заинтересовавшись интерьером в доме, Билли решил совсем немного прогуляться по поместью, дабы более подробно рассмотреть масштабы бедствия. А бедствием являлся процент того, насколько же папаша Дэвида одержим богатством. Ответ не заставил себя долго ждать. Стены коридора были увешаны дорогостоящими знаменитыми картинами, в подлинности которых Шепли не мог сомневаться. Учитывая свою образованность в плане изобразительного искусства, картины практически все здесь хотя бы раз в жизни попадались ему на глаза в учёбе или же обыденной жизни. Однако не каждая картина здесь была дорогостоящим произведением всемирного достояния. Некоторые из них содержали написанное от руки весьма талантливым живописцем портреты членов семьи.       Тут был и сам Роберт, его сыновья, отец Роберта, его прадедушка, дедушка. Но вот то, чего Билли так и не смог увидеть, так это картины, изображающие представительниц прекрасного пола в их семье. Здесь не было ни портрета Джули, ни её матери Летиции, ни матери самого Роберта, а потому складывалось впечатление, что здесь выставлены картина лишь самых успешных и влиятельных потомков несомненно патриархального семейства Блэк.              Каждая из них находилась в извилистой резной раме из тёмного дерева. Сами же стены были покрыты чёрными узорными обоями, напоминавшими сукно на премиальном бильярдном столе, а через каждые две картины располагался элегантный светильник. Пока молодой человек расхаживал по застеленному бордовым ковром коридору и рассматривал дом, внезапно он наткнулся на приоткрытую дверь, в которой увидел бильярдный стол. Огромный стол определённо русского бильярда располагался прямо посередине большой тёмной комнаты, как будто другие тут были выполнены в стиле имитации дорогих бильярдных клубов. Хотя Шепли казалось, что эта имитация была дороже того, сколько обычные игральные заведения тратят на оборудование и все материалы для своих клубов. Мощный деревянный корпус стола выполнен тем же красным деревом, как и множество мебели в доме. Приятного зелёного цвета сукно освещали массивные чуть приглушённого света лампы в форме конуса, а на них сияла совсем невидимая позолота.              Шепли вдруг вспомнил, что иногда в детстве видел, как отец играл в бильярд со своими товарищами в их загородном доме. Почти никогда Винсент не разрешал присутствовать сыну на таких встречах. Он был не против, чтобы Билли забежал к ним и посмотрел, как они играют, обрадовал гостей своим присутствием, но проводить с ними время ребёнку он не давал. Тогда мальчика это несильно расстраивало, поскольку он был скромным и не настолько много волновался о том, чтобы общаться со взрослыми друзьями отца.              Почему-то в его памяти всплыла прямая сцена того, как отец играет в бильярд со своими знакомыми, и стоило только Билли приоткрыть дверь, чтобы позвать его, Винсент вышел и, попытавшись скрыть своё волнение, попросил сына идти к матери. Тогда Билли спросил, почему ему нельзя посмотреть, а Винсент, заметив то, как сын расстроился, ответил, что в этом нет нужды, поскольку сегодня вечером он научит его играть в бильярд. Мальчик поверил и, обрадовавшись, крепко обняв отца, пошёл в мастерскую к матери, которая уж точно смогла бы составить сыну компанию.              Билли вспомнил про это, потому что у его отца был похожий бильярдный стол?              Или потому, что вся картина, развернувшаяся перед его глазами, вызывала тревожное чувство дежавю, от которого даже перед глазами мутнело. Он уставился в одну точку и рассматривал помещение, так и не удосужившись зайти внутрь. Он словно уже видел эту картину, когда-то давно...       Но от размышлений его оторвал неприятный грубый голос за спиной.              — Любите бильярд? — сохраняя присущее ему спокойствие и плавность движений, юноша обратил своё внимание на Роберта, стоящего за его спиной. Билли поспешил одарить старшего бесстрастным ответом.              — Нет… Скорее, сам процесс игры.              — Ох, так вы азартны, — подмечает Роберт и, заметив совершенное безразличие юноши к этому диалогу, уже хочет добавить что-то, но молодой человек перед ним поворачивается в его сторону и заглядывает тому прямо в глаза, от чего мужчина решает всё же промолчать.              — Я хочу верить, что нет, — с некой ноткой сожаления в голосе говорит Билли и, невзирая на явно начавшийся диалог между ними, продолжает свой незамысловатый путь, который теперь лежит прямо к обеденному залу. Однако шагает он по коридору всё так же не спеша, тянет время, что для их общения было неплохим шансом. Билли знал, что Роберт заговорит вновь, однако был уверен: он может поднять совершенно любые темы за исключением той, по причине которой они здесь оказались.       Юноша знал, что не будет никаких разговоров про его непростые отношения с Блэком-младшим. К слову, мужчина не вёл себя так, словно был осведомлён об этих отношениях, он, казалось, не в зуб ногой, что его сына и Билли связывают глубокие сердечные чувства. Шепли несомненно радовало то, что Роберт не говорит об этом и, вероятно, говорить не будет. Ему нравилось то, что на этом не акцентировалось внимание. Однако делать выводы было слишком рано, ведь он подозревал, что до этого ещё дойдёт, по крайней мере, может дойти.              Подозревал, что дойдут они и до обсуждения семьи Билли и, несомненно, Роберт блеснёт своей памятью, припомнив то, каким был Винсент. Такие люди, как глава семейства Блэк, не забывают ни одного человека, который хотя бы раз встал у них на пути.              Однако это были лишь предположения.              — Вы создаёте впечатление не очень разговорчивого человека.              — А вы не создаёте впечатление человека, с которым хотелось бы разговаривать, — удовлетворённый своей правотой, хмыкает парень, немного виновато смотря на мужчину, дабы указать на свою неловкость. И в тот же момент, случайно зацепившись взглядом за изумительное и поистине громадное полотно, висящее прямо перед его носом, он замер.              Перед его глазами располагалась историческая невероятных размеров картина вечного художника «Обращение святого Павла». Это полотно являлось одним из величайших произведений искусства строптивого и бесспорно гениального художника Микеланджело Буонарроти.              Скульптор, художник, гений…              Примерно так его описывали вне зависимости от времени, в котором о нём говорили. Конечно же, молва шла о нём не только в ключе восхищения. Ибо, несмотря на свою неоспоримую величину, Микеланджело был далеко не святым человеком. Его непреклонная воля, сложный характер, упëртый, высокомерный нрав и маниакальное стремление к совершенству часто переходили в жуткое безумство, которое охватывало всех приближённых к нему личностей.              Он был прирождённым скандалистом, вспыльчивым человеком, доводил себя и других до истерии. Не повиновался Римским папам, промышлял фальсификацией, обманывал, предавал, оскорблял и унижал своих коллег даже после их кончины. Микеланджело не видел границ, ему всегда было недостаточно, всегда было мало, всю жизнь он гнался за идеалом, а потому никогда не был достаточно доволен ни собой, ни другими. Он был не только талантом, который может сделать всё, великим художником, но и интересной, скандальной, гордой, высокомерной и, как ни странно, гениальной личностью. Когда-то юноша углублённо изучал этого поистине вечного и великого деятеля искусства во время учёбы в художественном колледже, и ему было чем восхищаться. Прежде единственным произведением искусства Микеланджело, которое мальчик видел воочию, была Сикстинская Капелла, которую он лицезрел, когда был проездом в Ватикане.              Главный вопрос Шепли заключался в том, как это полотно могло оказаться дома у Роберта. Стоя спиной к мужчине, он, не в силах держать себя в руках, рискнул, лишь на несколько секунд его глаза озарились светом, а сердце, казалось, вот-вот остановится от волнения.              Перед его глазами красовался самый настоящий подлинник, подписанный самим Микеланджело. Это было невозможно!              Потому как многие из самых величайших полотен Микеланджело принадлежали Ватикану и «Обращение святого Павла» в том числе. Эта фреска много веков назад была изготовлена по заказу папы Павла Третьего для украшения Апостольского дворца Капелла Паолина в Ватикане, после чего Микеланджело окончательно оставил живопись, углубившись в архитектурные проекты.              А на данный момент это творение принадлежало Риму, в частности располагалось в музее Ватикана.              Как эта картина могла оказаться здесь?              — Поражены? — с ухмылкой, полной удовольствия, спрашивает Роберт, довольный тем, как в удивлении широко распахнулись глаза юноши, а рот приоткрылся.              — Удивлён… В церквях золота меньше, — внимательно всматриваясь в коллекционное полотно, самозабвенно говорит Шепли, стараясь не показывать своего удивления касательно самого полотна, которое обрамлено огромной увесистой золотой рамой. Юноша обомлел, играя роль не самого образованного молодого человека, он натурально восхитился самой непримечательной для него в реальности вещицей — золотой рамой.              Любой человек, не понимающий в искусстве ничего, был бы поражён золоту, но человек, знающий, что это за картина и понимающий её ценность, которая была намного выше любого золота, такой никогда бы даже и не обратил внимания на золотую дрянь вокруг этого произведения искусства.              Картина перед ним была настоящим подлинником, и юноша непременно увидел это собственными глазами, а подозрения о том, что Роберт сотрудничает напрямую с Ватиканом, теперь кажутся ему истинной правдой. Человек, которому благословили покупку или аренду одной из священных картин Ватикана, тот, кому она была отдана на хранение за определённую плату Святому престолу, был в особой милости у самого Папы Римского.              Значило ли это то, что Роберт хранит страшные секреты Ватикана за тысячу замками, а Святой престол в свою очередь пользуется услугами, предоставляемыми Блэком? Подозрения росли.              — Сочту за комплимент, — кивает Роберт.              — Ваша цель?              — Наслаждение.              — Вы испытываете сердечные чувства, смотря на кусок металла чудной формы? — искренне недоумевает юноша, осторожно делая пару шагов назад и закрыв рот от изумления, он встаёт рядом с Блэком, дабы быть ближе к мужчине, и, наконец-то переводя взгляд на него, жаждет ответа.              — Разве золото это просто кусок металла? — усмехается Роберт, будто бы информируя Шепли о всемирно известном факте. Его позабавила та наивность, с которой светловолосый задавал свой вопрос. — Да и может ли оно вызывать чувства кроме наслаждения… Любви.              — Сомнительно, — непонятливо нахмурившись, отвечает Шепли, вновь возвращая свой взор на исключительно искусную картину, а после смягчает свой нрав. — Возможно, вы путайте любовь с одержимостью.              — Не думаю. Любовь ведь делает людей счастливыми, а одержимость способствует безумству.              — Вы хотите сказать, что не обезумевший человек станет наслаждаться золотом? — искренне удивляется юноша и сию же секунду слышит восклицание только что подошедшего к ним Дэвида, который торопится оправдать его резкость.              — Билли! Прости его, он изрядно устал за сегодняшний день.              — Я не злюсь, — понимающе кивнул Роберт и, столкнувшись взглядом с Шепли, произнёс те слова, которые никто из здесь присутствующих даже не думал услышать: — Каждый волен любить то, чего требует его сердце… Я люблю золото и ничего не могу с собой поделать.              После этих слов мужчина удаляется, Билли недоверчиво хмыкает, а Дэвид роняет собственную челюсть куда-то в район ступней и стоит с открытым ртом, смотря ему вслед. На что Шепли лишь раздражённо закатывает глаза и мягким движением ладони резко прикрывает ему рот, одарив детектива немой эмоцией вроде «И ты, придурок, в это веришь?!», уходит вслед за Робертом.              В овальной формы обеденном до ужаса просторном, но таком же тёмном, как и весь дом, зале на троих персон был накрыт длинный чёрный стол. Он был настолько глянцевым, что казался исключительно ровной гладью спокойного моря. В нём можно было увидеть своё отражение так же чётко, как и в зеркале. На одном конце стола, где восседал Роберт, стояла тарелка с ароматным блюдом, а на другом конце всего в паре-тройке метров от него располагались два блюда для гостей. Подходя к столу, Шепли взглянул на Дэвида, якобы не понимая, куда ему садиться. Старший в этот момент как раз указал юноше на стул прямо напротив своего отца, сам же молодой человек сел в паре метров от него.              Всё же Дэвид понимал, что это встреча и знакомство Роберта и Билли. Сегодня важно было то, как они себя друг другу преподнесут. Молодой человек уже видел, как отец старается показать себя лучше, чем он есть. Шепли же преследовал совсем другую цель. Блэк-младший видел, как он старается показаться несносным простаком с вычурным характером. Дэвид был уверен, что понять друг друга они не смогут, но знал, что оба будут стараться. Роберт — потому что хотел исправить свои ошибки по отношению к сыну, а Билли — потому что враг в лице Роберта на данном этапе нужен ему не был от слова совсем.              — Хотите выпить? — предложил Роберт только присевшему за стол юноше, который даже и не собирался здесь что-то есть, а уж тем более — пить. В зал зашёл невысокий молодой человек спортивного телосложения, судя по всему, прислуга, выступающий сегодня в роли официанта. Он не спеша налил хозяину дома красного вина, а после к себе его подозвал Дэвид.              — Спасибо, я не пью.              — Тяжело в наше время не пить. Все хоть немного, но выпивают, — настаивал Роберт и, надменно смотря на прислугу, указал официанту на бокал рядом с тарелкой Шепли. Однако стоило мужчине лишь приблизиться к нему, как мальчик, элегантно уложив на свой бокал ладонь, вновь отказался.              — Нет, спасибо, — официант в недоумении взглянул на хозяина, который жестом приказал ему удалиться, а Шепли отвёл взгляд от мужчины и убрал руку с бокала, сделав вид что принялся за еду, но с этой тарелки он не съел ни кусочка. Он разрезал стейк, обмакивал его в соус и откладывал в сторону, аккуратно раскладывал овощи по тарелке в хаотичном порядке. И молчал. Молчал до того момента, пока не почувствовал тяжёлый взгляд Блэка-старшего на себе и, подняв очи, столкнулся с ним глазами.              — Расскажите о себе, — спокойной и даже вежливо просит старший, отпивая из бокала немного вина. — Где родились, кем были Ваши родители, как проходило детство?              — Я родился в Великобритании, Лондон. Моя мать была художницей, отец журналистом.              — Ох, замечательные профессии. Полагаю, одну из них Вы унаследовали?              — Я взял всего по чуть-чуть от своих родителей, как и Вы… — заинтересованно откликается Билли, и между ними повисает тусклая тишина, а глаза Роберта несколько раз подозрительно бросаются на сына, — Дэвид рассказывал, что вы унаследовали от своего отца семейный бизнес, — спешит уточнить юноша.              — Ах. Да, унаследовал и сделал всё, чтобы восстановить его. Мне достался бизнес, который тяжело было поднять с колен и вернуть нашей семье её славное имя. Это было начало восьмидесятых, страшное время для любого бизнеса, — с чувством явной ностальгии вспоминает мужчина, словно прогоняя в мыслях воспоминания о былых временах.              — Похвально, что Вы справились… В таком деле нужно много терпения, веры, упёртости, связей и денег, — в начале слов юноши Роберту льстило то, как он о нём отзываются, но последние несколько пунктов его предложения заставили старшего напрячься и пренебрежительно взглянуть на юношу, решившего столь нахальным методом указать Блэку на его грехи.              — Да, Вы правы. Кому, как не Вам, человеку, выросшему в семье журналиста и художницы, знать это, — намекая на бесчестие и беспринципность его родителей, говорит Роберт, но, не дав юноше даже возразить, моментально добавляет: — Кстати, как они относятся к вашей деятельности?              Кажется, дыхание Дэвида непроизвольно останавливается, а его взволнованный взгляд сразу бросается на Шепли, который и бровью не повёл, когда речь зашла о его родителях, хотя тема эта для него была из ряда вон болезненной. Мальчик, не отрывая глаз от Роберта, пристально следил за его выражением лица, и изменилось оно только тогда, когда Блэк-младший бросил в его сторону укоризненный взгляд. Но, прежде чем он успевает что-то сказать, Билли перебивает его, отвечая на тяжёлый вопрос.              — Мои родители… Винсент Адам Шепли и Шантэль Мария Шепли мертвы… Увы, они не могут высказать ни своего недовольства, ни радости в мою сторону, — состроив гримасу лёгкого безразличия, отвечает Билли, замечающий то, как внимательно Роберт следит за его эмоциями, и мужчина спешит извиниться.              — Прошу прощения, я не знал… Но я Вас понимаю… Мои родители тоже давно на том свете.              — Вы втрое старше меня. То, что Ваши родители мертвы — статистическая норма, — опускает его Билли с небес на землю, пресекая эту дохлую попытку показать их похожесть.              — Я потерял их достаточно рано, примерно в Вашем возрасте. Может, чуть старше.              — Мне было десять, — в ответ на очередную попытку откровенничает Шепли, решивший, что, раз Роберт не собирается церемониться с ним, то и ему этого делать незачем.              — Примите мои соболезнования, — удручённо говорит он, отводя взгляд в сторону и, не в силах вернуться к еде, перебирает в голове уйму мыслей, которые то и дело требуют чтобы их озвучили — Винсент Шепли… очень знакомое имя, — рассматривая бокал с красным вином в своих руках, монотонно протягивает мужчина, и Билли, словно радостный охотник, подождавший нужного момента, немедленно помогает Роберту освежить воспоминания. Шепли прекрасно понимал, что Роберт знает о нём всё, и то, что на данном этапе их, якобы, знакомства мужчина притворялся невинной овечкой, которая понятия не имеет, кто перед ним сидит, до ужаса забавляло юношу. Он понимал, что рано или поздно Роберт начнёт показывать своё истинное лицо, а если не начнёт, то Билли умело поможет ему это сделать.              Сам юноша безусловно не был белым и пушистым, прекрасно осознавал, с кем на данный момент он сидит за одним столом, понимал этого человека. Он знал его, и у него были ужасные подозрения в его сторону. Роберт был словно нефритовая шкатулка, которую легко можно открыть, но ты боишься это сделать от незнания того, насколько же страшным содержимым она может обладать.              — Это журналист, в 1993 году засудивший Вас за незаконно ввезённую из Пакистана на территорию США партию оружия. Семнадцатого апреля девяносто третьего года купленный Вами судья вынес неутешительный для Вас, но всё же мягкий и единственный верный во избежание громкого скандала вердикт, конечно, в Вашу пользу. Вас обязали выплатить штраф и утилизировать всё ввезённое добро, после дело замяли, — уверенно напоминает Билли, замечая, как с каждым словом выражение лица Роберта словно озаряется гримасой радости от воспоминаний. У самого же Шепли, кажется, прошёлся по спине холодок от того, как Роберт смотрел на него и насколько же ясными были его глаза.              — Да… Я вспомнил его… Очень уж вы похожи на отца, такой же истинный педантичный правдоруб.              — Наследственность… — протягивает юноша, отвлекаясь на вид из окна.              — У Вас неплохая наследственность, но не думаю, что Вы в силах воспользоваться ей с умом.              — У тебя что, новая картина? — решает немного развеять слишком уж быстро накалившуюся атмосферу между Робертом и Билли Дэвид.              — Да. Она прекрасна, я знаю.              — Вы католик? — не унимается Шепли, желая всеми способами добраться до правды, что тяжело будет сделать с этим человеком.              — Си. Все итальянцы католики, — усмехается Роберт, отвлекаясь на недовольный голос сына.              — Не все.              — Ты не считаешься. Увы, в тебе преобладает кровь американца, — хмыкает мужчина, пожав плечами, мол, ничего не поделаешь.              — Мама лишь наполовину американка, — настаивает Блэк.              — И вся эта половина досталась тебе.              — У вас есть гражданство Ватикана? — решив действовать прямолинейно без каких-либо прикрас, задаёт Билли вопрос, который заставляет Роберта задуматься.              — Неожиданный вопрос. Знаете, Ватикан — это не совсем Италия, гражданство там…              — Картина подписана эмблемой герба Ватикана на медной бляшке в левом нижнем углу на обратной стороне полотна, также имеет подпись самого Микеланджело. Она не подлежит купле-продаже, так как принадлежит Святому Престолу. Тот, кто одобрил вашу возможность арендовать это полотно, должен был убедиться, что покупка была совершена из благих намерений.              Юноша поспешно перебил его, не желая слушать снисходительный рассказ Роберта о позиции Ватикана в Италии и мире. Поспешные выводы мужчины о Шепли проглядывались, казалось, во всём. Он видит то, как этот мужчина к нему предвзят, однако наравне с этим чувствует, что Роберт полон ожиданий касательно него, и сам Билли всеми силами хотел бы растворить эти ожидания в их лёгкой беседе.              Лицо Блэка даже не озаряется удивлением, он ни на секунду не прекращает любоваться скромным и в одночасье вычурным характером мальчишки перед собой. Он видит в Билли потенциал, какого даже не углядел в его отце много лет назад, хотя тот и был в разы старше, опытнее и, казалось, образованнее. Но его сын… Он был перенасыщен собственным огнём, который полыхал в его груди, остервенело вырываясь наружу, охватывая пламенем все вокруг и сжигая дотла. В Винсенте такого огня не было… Никогда.              В нём никогда не было той всепоглощающей ненависти и злобы, какая была у Билли. Та ярость, которая сияла на сетчатке его глаз, и то спокойное поведение, с которым она граничила, заставляли ладони потеть от волнения, от страха. Его глаза… Его глаза были необычайны даже в тусклом свете притихшей люстры, которая озаряла лёгким теплом всё помещение. Если лишь раз взглянуть в эти очи, сердце непроизвольно сжимается, чувствуя ту ярость, какой этот человек был наделён. Роберт видел это, он чувствовал.              — Должно быть, Бог благословил Вас невероятным зрением, раз Вы увидели то, что написано с другой стороны полотна, — удовлетворённым тоном подмечает Роберт, и это на секунду пугает Билли до такого состояния, что, кажется, сердце пропускает удар от столь снисходительного и подозревающего голоса мужчины. Но юноша, не подавая вида, спешит ответить.              — Я сделал логический вывод: такой человек, как Вы, не будет покупать подделку настолько знаменитой картины. А вот взять в аренду может, лишь бы украсить ей свой имидж. Если учитывать, что Вы в особой милости у Святого Престола, то стоит намекнуть им о вашем желании получить гражданство.              — В этом нет нужды, гражданство Ватикана не мой приоритет, но у моего деда оно было… — объясняет мужчина, заинтересованно разглядывая юношу, пока Дэвид теряет свою челюсть где-то в районе пола, ибо он даже предположить не мог, что диалог между его отцом и Билли будет настолько насыщен пассивной агрессией и кучей неясных ему намёков. Дэвиду казалось, что они уже были знакомы. — Честных правил человек, именно благодаря ему я, как Вы выразились, в особой милости Ватикана. Он был человеком высокой святости, имел чистые и благие взгляды на мир, был исключительно справедлив и набожен, моего отца он научил быть таким же, меня непосредственно научил этому отец. Вот когда люди действительно верили во Всевышнего — не то, что сейчас…              Тяжело вздыхая, рассказывает Роберт, с особым уважением отзываясь о своих старших, на что Билли еле сдерживает злостную улыбку и, склонив голову, чуть посмеивается. Его реакция привлекает внимание не только Роберта, но и Дэвида, который в замешательстве от того, какое неуважение Шепли данным жестом проявляет к его отцу. Не подумайте, он прекрасно знал об отношении юноши к Роберту, но не думал, что его милый мальчик так рьяно будет выказывать свои непростые чувства.              — Простите, — немного откашлявшись, проговаривает Билли, заметивший косые взгляды на себе. Он выпрямляется и, поправив лёгким движением руки волосы, чуть прикрывшие глаза, реабилитируется. — Всегда мечтал побывать в Ватикане.              — Вы католик? — нетерпеливо спрашивает Роберт, чье самомнение было задето.              — Что Вы. Я не верующий. Мне нет необходимости мотивироваться раем и адом, чтобы быть человеком… — абсолютно незаинтересованным тоном бросает Билли в мужчину жирный, будто приготовившийся к зиме медведь, намёк, параллельно с этим ковыряясь в собственной тарелке. — Но, говорят, там великолепная архитектура, я хотел бы полюбоваться тем, что создавалось силами лучших мировых архитекторов, скульпторов, художников…              — Вы имеете что-то против католиков? — склонив голову вбок, серьёзным тоном уточняет Роберт, и Билли вдруг понимает, что нашёл ту самую болевую точку, через которую сможет выманить истинную сущность мужчины наружу, и с энтузиазмом вступает в словесную дискуссию, не отвлекаясь от копошения в своей тарелке.              — Совсем нет, — совсем невинно и даже скупо говорит юноша. — Мои родители были католиками, верили, конечно, по-своему, но эта вера была истинной.              — Верить можно только одним способом, почитая, угождая и следуя вере Божьей. Как же верили ваши родители? — с ноткой издёвки вопрошает мужчина, на что юноша с лёгкостью в голосе отвечает.              — Осуждали, расследовали, отсекали всё лишнее и находили в конечном итоге истинную веру. За всё время своего существования христианство прошло баснословные изменения. От подпольной религии до ключевой политической силы в Европе, оно разделилось на католицизм и православие, а до этого разделилась на духовную и политическую религию, поросло мифами, легендами, человеческой ложью, — с долей досады признаёт юноша. — К сожалению, я не верю в шанс того, что от той духовной веры, которой люди следовали тысячи лет назад, дошло хоть что-то до наших дней. Я не верю даже в то, что пятьсот лет назад вера была истиной…              — Вы неправы, — более чем ожидаемо отвечает Роберт, и, пока Билли усмехается, Дэвид вдруг невзначай вспоминает о том, как же часто в своей жизни он слышал от отца эти слова. Кажется, с самого детства вплоть до сегодняшнего дня он слышал обратную фразу " ты прав» всего пару раз, и каждый раз дело шло не о межличностных отношениях, взглядах на жизнь или философских вопросах, а о бизнесе.              А сейчас… Сейчас этот человек, который всю жизнь был уверен в том, что сын неправ, живя так, как ему хочется, пытался понять его. Но те противоречащие друг другу чувства и мысли, которые испытывал детектив, наблюдая за с каждой секундой всё более и более накаляющимся диалогом Роберта и Билли, заставляли усомниться в праведности желаний и целей отца.              Сейчас он чувствовал, что Роберт хочет понять далеко не его…              — Святой престол строго соблюдает и сохраняет правила Божьи, Римский Папа следит за чистотой вероучения, отвергает псевдоучение, руководит распространением веры, распоряжается на высшем уровне церковным имуществом, созывает вселенские соборы, ведёт заседания и утверждает их решения. Разве это не есть бережное и правильное отношения к вере? — пытается апеллировать Роберт, тем самым разжигая их противоречивую дискуссию, от которой Билли не в силах оторваться. Жажда вывести мужчину на чистую воду заслоняла собой все остальные мысли и желания.              Шепли знал о Роберте достаточно много, но, даже несмотря на это, он не знал правды. Ибо половина сведений об этом мужчине, которые он имел в своём арсенале, были без доказательной базы, большая часть была слухами, а другая часть — официальной ложью. Никогда Шепли не было так тяжело найти правдоподобные сведения о столь высокопоставленном человеке. На открытых ресурсах везде была как под копирку одинаковая информация, практически идеализирующая этого человека. Юношу смущало всё, что писали о Роберте. Он худо-бедно верил слухам, особенно тем, которые могли доказать люди, лично знакомые с этим человеком. Единственное, что знал Билли и в правдивости чего он был уверен, так это то, что Роберт был ужасно богатым человеком. Ещё бы! Такие деньги, которые он зарабатывал благодаря работорговле, простой человек не заработает даже за пять лет усердного труда. Однако он понимал, что это не единственный бизнес Роберта, ведь успешные бизнесмены редко размениваются лишь на одну индустрию. Обычно они имеют несколько видов заработка, чтобы в случае неудачи одного на плаву остался другой. Билли подозревал, что либо в мире политики, либо в криминальном мире, скорее всего, Роберт занимает ещё какие-то позиции, но кроме работорговли, поддержки милитаризации страны и рьяной веры в католическую церковь ему не было известно ничего…              — Вы говорите не о вере, а о том, что она стала из себя представлять после сращивания с государством. Говорите о производном от сделки между правителем и религиозным жрецом на взаимовыгодных условиях. Правитель получает признание его авторитета, в обмен на это гарантирует церкви защиту, богатство, власть, укрепляет авторитет духовенства, предоставляя им высокое положение в обществе, и религия получает статус государственной, то бишь единственной верной. Следовательно, со всеми недовольными церковью отныне разбирается государственные органы «Если ты не с нами, значит ты против нас, значит против Бога».              Из этого следует, что всё население страны можно превращать в свою паству, тем самым обеспечивая солидный доход церкви. Люди начинают платить религиозный налог, а также приносить обязательные пожертвования. Более того, отныне затраты на все её нужды берёт на себя государство, а это деньги, которые идут из государственной казны. При этом церковь всегда освобождается от налогов, она не должна никому и ничего… Вы не можете знать истинной веры, какой она была до того, как связалась с государственной властью. Поскольку именно такой вы жаждете её видеть, — умиротворённым голосом, пользуясь мягкими формулировками, рассказывает Билли, из-за чего напрягается не только Дэвид, который даже не ожидал, что его милый наделён такими обширными знаниями о Ватикане, но и Роберт, понимающий, куда клонит этот до ужаса самоуверенный и бесстрастный юноша. Шепли поднимает взгляд и, решая почтить Роберта хотя бы минимальный эмоциональностью, продолжает свой рассказ, пристально наблюдая за тем, как меняется в лице мужчина.              — Сейчас Папа Римский наделён высшей судебной властью в церкви, он единственный, кому подсудны кардиналы, епископы, обвиняемые в уголовных преступлениях. В Ватикане запрещено обращаться к светскому суду с обжалованием приговора, вынесенного папой. В последнее время от одного папы к другому гремят скандалы, связанные с превышением папских полномочий, с поступками, противоречащими учениям Божьим.              Никто не знает, что таится в истинной сущности Ватикана, какая информация хранится в засекреченных архивах. Никто не знает оценки активов Ватиканского банка, никто не может открыть там ячейку просто так. По оценкам разных специалистов можно лишь предположить, что речь идёт о суммах от одного до десяти миллиардов евро. В собственности Святого престола находится более пяти тысяч объектов недвижимости по всему миру, это нехилая такая сумма. А если мы будем говорить об оценке культурных сокровищ Ватикана, то речь пойдёт как минимум о пятистах миллиардах долларов. Ох, а чего стоит одна только индульгенция, самая крупная религиозная схема мошенничества, причём принадлежащая католической церкви. Вообще, католическая церковь всегда отличалась, скажем так, оригинальными схемами мошенничества. Если говорить грубо, то свои миллиарды она заработала именно на этом, — одновременно издевательски и наигранно смехотворно рассказывает Шепли, еле сдерживая самодовольную ухмылку. За окном уже наступает вечерняя заря, солнце торопится скорее покинуть своё подобие рабочего места и уступить его ленивой луне, мерцающим, будто драгоценные кристаллы, звёздам и умиротворяющей темноте. Последние лучи солнца касаются лица юноши со стороны идеально круглого окна, они подсвечивают его и без того яркие глаза, а со стороны карего глаза, на который падает большая часть тёплого солнца, он кажется совершенно янтарным.              — Зная об этом и о вашей истинной одержимости богатством, властью, я не удивлён тому, что вы верите не в Бога… Вы верите в Ватикан, Римского папу и Святой престол.              Церковь, культурные достояния, соборы, папы, Святой престол, заседающий в рясах за несколько тысяч долларов — всё это не вера. Это политическая и финансовая нажива на той самой Вере, которой вы прикрываетесь, в которую веками верят миллионы мнимых и слабых людей собственноручно обогащая католическую церковь всё более свободными правами. Ватикан — это не резиденция Святого престола, это многомиллиардная организация с сотней тысячей католических приходов, с огромным количеством недвижимости по всему миру, с множеством подконтрольных орденов. Это организация, имеющая колоссальное влияние в мировой политике. Когда-нибудь верховный понтифик станет владельцем самой богатой финансовой организации в истории. И вы это знаете.              Вера, истина, духовность власть имущим не нужны, им необходим контроль, тотализация власти, безграничной, безнаказанной и баснословно богатой.              Вы неглупый мужчина… Вы не будете верить в того, чьë истинное лицо видит даже человек втрое младше Вас. Вы будете сотрудничать, получать выгоду, подражать, но не верить…              Наступает гробовая тишина. Ни Билли, выжидающий ответа от восхищённого догадливостью мальчишки Роберта, ни Дэвид, который молча недоумевает, что сейчас между ними происходит, не говорили ни слова. Детектив готов поверить, что они знают друг друга слишком хорошо для людей, которые друг друга в глаза ни разу не видели. Они однозначно друг друга знают, пусть и косвенно, но знают, и это заставляет парня метаться в догадках. Будь его воля — он бы прямо сейчас встал из-за стола, забрал с собой Шепли и ушёл, потому что молчание Роберта никогда не заканчивается ничем хорошим. Более того, сейчас Билли сделал всё для того, чтобы пошатнуть самоуверенное равновесие Блэка-старшего, а Дэвид, хоть и издалека, но стал понимать, к чему клонит младший. Юноша часто говорил о том, что Роберт — непростой человек, пару раз спрашивал у Дэвида, что он знает о его работе, от которой, к слову, сын был далёк, поскольку никогда не хотел вмешиваться в этот грязный бизнес. Он всегда держался от своего отца как от криминального бизнесмена подальше.              Дэвид вдруг осознал, что Билли прямо сейчас сидит здесь не ради того, чтобы угомонить чувственные терзания Блэка-младшего, а лишь потому, что увидел в этой встрече свою выгоду и шанс пролить свет на одну из своих теорий. На теорию, которая была основана на сотрудничестве Bloody Bird с Ватиканом. В последнее время Дэвид не вдавался в подробности того, в чём подозревал его отца Шепли, ведь произошедшее с Джаредом отвлекло его от расследования на долгое время.              Однако сейчас он понимал, что Билли намекал на посредничество между чёрным рынком работорговли в США и Ватиканом. Эта ситуация в глазах детектива выглядела как палка о двух концах, на каждой стороне которой была своя доля правды. Либо Билли пришёл сюда ради того, чтобы подтвердить или же опровергнуть свои догадки, либо Роберт пригласил их на ужин совершенно не потому, что хотел понять и принять сына.              — Хочу забрать назад свои слова о том, что Вы не способны воспользоваться своей исключительной наследственностью… — нарушает Роберт долгое молчание и, довольно усмехнувшись, отвешивает некое подобие комплимента в сторону Шепли. — У вас и впрямь очень хорошее зрение, раз вы видите всю подноготную. И всё-таки, видите Вы слишком далеко…              — Хотите сказать, мои подозрения беспочвенны?              — Но-но-но. Я такого не говорил, — пригрозив юноше указательным пальцем, цокнул мужчина, вздыхая и скрещивая руки в замок, а затем облокачиваясь на них. — Большая часть сказанных Вами слов как никогда близка к реальности, Вы правы во многом, что успели сказать. Но Вы не усмотрели одну маленькую деталь. Скажем так, Вы не увидели ничего вблизи себя, — отмечает Роберт, вводя юношу в раздумья о том, что же он не увидел, что не видит на данный момент или то, что он видеть не хотел.              Он вдруг подумал о том, что Роберт имеет в виду неспособность Билли видеть собственные грехи, однако в этом он не был прав. Шепли всегда признавал свои грехи, никогда не отрицал ошибок. Более того, он не пытался казаться человеком безгрешным.              Но для чего он клонит к этому? Хочет тем самым приблизить себя к Билли? Хочет на словах доказать, что все мы грешны? Или жаждет открыть юноше глаза на его грехи, сказать, мол, я ничем не хуже тебя?              Пока молодой человек путался в догадках, Роберт, чуть приблизившись лицом в сторону Билли, словно пытаясь получше разглядеть его до ужаса неприятным, резким и низким голосом, имитируя беззлостную и тихую манеру речи, сказал:              — Я настолько же сатана, насколько Вы Агнец. И мой грех — гордыня, жадность, гнев, верно? А ваши? Расскажите мне о ваших грехах, — настаивает мужчина, хорошее настроение которого тут же улетучилась, стоило ему только завидеть на лице юноши еле скрываемую издевательскую ухмылку. — Неужели Вы безгрешны?              Пока мальчик, стараясь скрывать ухмылку, прямо-таки вырывающуюся наружу от правдивости его догадок, без какого-либо желания отвечать просто молчал, Роберт смотрел на него так, будто вот-вот готов сожрать с потрохами. Глаза его были налиты злостью, в каждом, казалось бы, нервном жесте читалась стальная уверенность. Ему было интересно, что скажет Роберт, он не хотел говорить сам, и его молчание дало мужчине возможность продолжить.              — Вы грешны всеми семью вещами, что приносят мерзость душе Божьей, что ненавидит Господь наш… Глаза гордые, язык лживый, руки, что льют безвинную кровь, сердце, что вынашивает нечестивые замыслы, ноги, что скоры бежать к злу, лжесвидетель, что дышит ложью, и тот, кто меж братьями сеет раздор. Разве это всё не о Вас?              Дэвид молчал, будто не в силах хотя бы немного сунуться в этот диалог. Он молчал неуверенно. То хотел что-то сказать, то бросал в сторону отца или Шепли взгляд, говорящий больше даже самых громких слов. Он даже не мог открыть рта…              Почему?              — Ваши ноги подобны кроличьим лапкам, они, невзирая ни на что, стремятся догнать, но не чтобы наказать, а дабы примкнуть…              Кролик…              В ту же секунду, как прозвучали эти слова, в голове Шепли словно прозвенел страшный треск. Казалось, будто бы его уши пронзил звук от треснувшего льда в вечной мерзлоте, в мыслях невольно начал складываться до боли неприятный и омерзительный пазл. В сознании, словно сквозь толщу воды, немедленно начал прорисовываться силуэт, силуэт, очертания которого были запачканы кровью. Его кровью.              Он медленно поднял в один миг вспыхнувший ярким голубым сиянием взгляд на мужчину, голос которого теперь казался до ужаса знакомым. Настолько, что Билли готов был поклясться.              Это и есть он…              — Я всегда знал, что твоя ненавистная жажда мести приведёт тебя ко мне… — с удовольствием рассматривая истинного Шепли своим хитрым взглядом практически чёрных глаз, с удовлетворением в голосе сказал Роберт.              — Роберт… Имя, означающее «блестящий от славы». Вариантом может быть Руб, Роб, Боб и… Несомненно, Робин… — быстро, но тихо юноша начинает бормотать себе под нос факты прошлого, которые в его голове выстраивались в одну сплошную и до чёртиков ровную линеечку, ведущую прямо к виновнику гибели его родителей… К тому, кто превратил его жизнь в ад на земле… Кто лишил детства… Кто сделал его психическим инвалидом…              — Хочешь обвинить меня в грехах, обвиняй, я не буду противиться. Я грешен, ты грешен, мы все грешны. Но свои грехи я знаю и каяться в них буду на страшном Суде.              — 1995 год. В ночь с 24 на 25 декабря Рождества Христова…              — А ты своих грехов не видишь! Каким бы великолепным зрение ни было. Ты не видишь очевидного! — повышает Роберт голос, прожигая безжалостным взглядом побледневшего и буквально прозрачного от болезненных и старательно забытых с годами бессонных ночей чувств, нахлынувших на него с новой силой.              — Вышли на мировой чёрный рынок в 1979 году, унаследовав идею проекта своего отца…              — Не видишь! — голос его становится остервенелым, громким и пугающим. Таким, словно говорит не Роберт, а некий демон, вырвавшийся из души, сжирающий его сердце. — Ты глупое дитя Божье, не понимающее своего предназначения в этом мире, не знающее своего места! На этой земле твоё место там, где тебя в силах удержать в узде. Только там такие же отродья, как ты, могут приносить человечеству пользу. Без нас вы сотворите хаос на земле!              — Убили мою семью… — сквозь крепко сжатые от злости челюсти практически шипит поднявшийся с места юноша, стараясь удержать себя в руках и не поддаться чувствам. Но сердце, буквально готовое вырваться из грудной клетки, не в силах вытерпеть эту боль, только не снова… Его глаза, кажется, с каждой секундой всё более болезненно саднят, так, словно он использовал своё зрение несколько длительных часов, а мучительно сжигающая его кожу боль просачивается прямо в пальцы, словно неизвестный яд, поражающий собой каждый миллиметр кожи. Кажется, что кровь в венах бурлит хлеще разгоряченной стали. Она накаляется настолько, что обжигает все внутренности юного, но не по годам злого юноши. Сердце его объято огнём и ненавистью, разум затуманен плотной дымчатой яростью. Он только в одночасье испытывает все эти чувства, не удосужившись даже зациклиться на них. Ему словно и не больно, словно не его глаза сейчас пылают как два факела, словно не его сейчас ломает от невыносимой боли. Мальчик не в силах понять собственное состояние, которое раз и навсегда отравляет его разум, он чувствует, как перестаёт думать о чём-либо, разум вдруг поглощает какая-то неведанная и страшная сила. Он видит только свою цель, чувствует только злость и ярость, им руководит только боль, которая, несмотря ни на что, не прекращают терзать его тело и разум.              Билли, не обращающий должного внимания на своё вдруг изменённое состояние, которое заметили все, кроме него самого, и Роберт, с восхищением в глазах смотрящий на него, и Дэвид, который, казалось бы, прямо сейчас готов навернуться со стула от того, насколько же он поражён происходящим с Шепли. Больше, чем удивление, детектив испытал страх. Конечно, он иногда видел то, как глаза юноши светятся, знал он и о болезненных ощущениях от этого, и о изменённом сознании Билли в этот момент, но никогда он не был в таком состоянии, как сейчас. Никогда Блэк не видел, чтобы его глаза так горели, никогда не видел, чтобы по рукам его разрастались, будто корни молодого дерева, сверкающие голубым сиянием вены. Человеческий облик, который был присущ Билли в обычном состоянии, с каждой секундой испарялся. Что-то страшное, чему не было объяснения, происходило с ним.              Сам юноша не мог даже взглянуть на собственные руки, вены на которых наливались тем же сиянием, которым ярко полыхали глаза. Шепли смотрел только на Роберта.              В один миг он перестаёт ясно слышать голос Роберта, помутнённое сознание мешает воспринимать предметы и людей вокруг в естественной для него форме. Он вновь чувствует тот запах, резкий, сладковатый и тошнотворный, тот, который открывает его памяти страшные моменты жизни. Моменты, которые хотелось бы забыть навсегда, которые насильственным образом влияли на него всю жизнь.              — Это ничтожная мелочь по сравнению с тем, что ты мог бы натворить без моего пристального надзора. Я спасаю мир от таких тварей, как вы, которые самостоятельно контролировать себя не в силах. Вы отравляете жизнь рода человеческого, страдания десятков тысяч таких, как ты, не стоит смертей тех людей, которые могут погибнуть от ваших рук, от ваших нечестивых помыслов! Ты искал так далеко, ты смотрел вдаль настолько пристально, что не увидел ни предателя рядом с собой, ни своего врага… — сумасшедший взгляд юноши вгрызается в силуэт мужчины, крепко уперевшегося в стол, словно знающего, что произойдёт сейчас. Сердце бешено колотится, и юноша делает лишь один резкий рывок…              — Билли! Нет! — только и успевает выкрикнуть Дэвид, прежде чем весь зал озаряется всплеском ослепительного бело-голубого сияния, сопровождающегося звонким треском стёкол и посуды. Сияние, оказавшееся последним, что видит перед глазами Дэвид, сияние, в котором он теряет Билли…       

***

             Есть ли у нас право на шанс?              Можем ли мы после очередной ошибки просить права на ещё один шанс? Можем ли мы быть уверены в том, что этот шанс не будет последним, что он будет удачным?              Порой нам достаточно одного шанса для того, чтобы всё получилось, иногда нам необходимо десять, сто шансов, чтобы наконец-то у нас стало хоть немного получаться. Порой ещё один шанс нам нужен для того, чтобы оценить свои силы, понять, сколько ещё попыток придётся предпринять, прежде чем получится. А иногда нам нужен ещё один шанс ради того, чтобы допустить ошибку, научиться и в следующий раз не совершить её снова.              Каждая ситуация, когда мы хотим получить ещё один шанс, совершенно индивидуальна, и каждый из нас рассматривает её с собственной колокольни, которая состоит из жизненного опыта, характера, темперамента и ещё кучи других мелочей, которые неосознанно влияют на наше решение.              Когда ситуация касается каких-то сердечных чувств, эмоций, влюблённости, обиды, то по большей части нами руководят именно эти аспекты, в большинстве своём мы слушаем своё сердце и лишь немного внимаем здравому смыслу и холодному расчёту. А когда ситуация касается бизнеса, каких-то деловых ситуаций, которые подкреплены формальностью и официальностью, то там чувствам места нет. Все ощущения, которые испытывает человек в таком случае, неким образом атрофируются. Конечно, за исключением интуиции.              Это две совершенно разные ситуации, и в жизни Дэвида происходили и первые, и вторые случаи.              Как-то раз, много лет назад, будучи 23-летним начинающим предпринимателям, он познакомился на званом вечере с одной милой и крайне образованной девушкой. Имя её было, кажется, Николь. Правда, много разговаривать им не пришлось, после одобрения друг друга как партнёров на одну ночь они провели вместе замечательную ночь. Это была ночь, которая никого ни к чему не обязывала, они просто насладились временем, проведённым вместе, а наутро расстались. Чаще всего в таких ситуациях в жизни молодого человека никто ни за кем не бегал, секс на одну ночь был весьма приемлемым окончанием вечера после знакомства.              Только этот раз немного отличался от всех других, поскольку они друг другу ну очень уж понравились, а после Блэк узнал о её замужестве, и, к сожалению, отношения, в которых он был второстепенным партнёром замужней дамы, ему не подходили совсем никак. Тогда Дэвид перестал выходить на связь, посчитав их секс небольшой, глупой, но чертовски приятной ошибкой. Однако она желала видеть его в своей жизни. Образованный, остроумный и крайне очаровательный молодой человек, который дарил тридцатилетней женщине чувства молодости, не мог оставить её равнодушной.              Когда ситуация дошла до того, чтобы обсудить то, на каких правах он будет с ней, то Николь в порыве чувств пообещала, что она могла бы развестись с мужем, просто сделать это быстро у неё не получится никак. Он был достаточно влиятельным человеком в Нью-Йорке, а Дэвид не был идиотом и понимал, что её обещание развестись с мужчиной, с которым она прожила в браке почти десять лет, полная чушь. Он не испытывал к этой женщине сердечных чувств, часто она вызывала раздражение ещё чаще возбуждение, но не любовь. Он не любил её и смысла в этих отношениях не видел, но по какой-то причине, возможно, частично из-за собственной жажды азарта, позволил ей быть с собой. Они встречались несколько месяцев, после чего Дэвид понял, что зря он дал шанс этой девушке, которая за несколько месяцев их отношений успела стать занозой в печёнках. Она стала слишком навязчивой, чрезмерно одаривала его своей любовью. Парень чувствовал себя каким-то молодым мальчишкой для секса, и это была совсем не та позиция, которой он хотел. Более того, ещё в то время он узнал, что её мужа лично знал Джаред, а портить отношения с таким человеком из-за того, что его жена не может держать себя в узде, не хотелось от слова совсем.              Тогда он вновь прекратил выходить с ней на связь. Николь искала его, даже пыталась прорваться на работу, чем, несомненно, удивила молодого человека. Помимо этого, она звонила ему с разных номеров, но, стоило Дэвиду лишь один раз пригрозить, что через своего брата он может оказать влияние на её мужа, который поверит такому уважаемому человеку, как глава криминального дома Блэк, и её могут ждать не самые радужные последствия. Только лишь услышав имя мужа, женщина прекратила пытаться как-либо сохранить эти отношения, она испарилась из жизни молодого человека.              В этой ситуации Дэвид шёл на поводу у собственного азарта, дал шанс, потому что ему было интересно посмотреть, на что готова была та женщина ради отношений с ним. Ради него.              В этот раз он не должен был давать шанс, но дал его. В другой же раз он сделал всё с точностью до наоборот, он не дал шанс тому, кто его заслуживал, потому что проигнорировал собственное чувство сердобольности и доброты. Вы когда-нибудь замечали, что игнорировать положительные эмоции и чувства нам как будто бы проще, чем делать всё то же самое, но с отрицательными эмоциями?              Мы можем проигнорировать свой порыв желания помочь прохожему на улице, но никогда не упустим шанс проявить свой негатив. Почему всё так?              Неужели этот мир, полный безразличия и жестокости, прикрытой благими намерениями, победил наши положительные чувства, доброту, заботу, внимательность, честность, жажду справедливости?              Этим вопросом Дэвид задавался долгие годы… Он так и не знал точного ответа на него даже спустя двадцать семь лет жизни.              В самом первом его офисе несколько лет подряд работала рыжеволосая девушка, звали её Дэми. Работала исправно хорошо, честно и чётко, не опаздывала на работу, все отчёты по бухгалтерии сдавала в срок. Она работала одним из людей, кто высчитывал внутреннюю бухгалтерию компании. У слегка полноватой, но изящной девушки был очень сильный характер. Эдакий лидер среди всех остальных, она раздавала указания, контролировала, чтобы всё проходило гладко, и в какой-то мере была сильным звеном в команде. Именно она отчитывалась перед Дэвидом в конце каждого квартала.              Конечно, сам Блэк разбирался в бухгалтерии, но если бы ему было необходимо в одиночку свести квартальный отчёт, то он бы вздёрнулся, поскольку объём цифр и бумаг был невообразим для одного человека. Однако Дэми с этим вполне справлялась, успевая контролировать работу других. Она была очень важной девушкой, самой настоящей карьеристкой.              Но однажды Дэми допустила ошибку, которая стоила Дэвиду убытков. На самой ранней стадии развития успешного бизнеса любые убытки были страшно ощутимы. А ошиблась она в том, что сдала неверный квартал. Всё бы ничего, если бы ошибка была эквивалентна всего-то тысяче долларов. Однако ошибка в расчётах составляла почти сотню тысяч долларов. Это были немыслимые цифры для компании Дэвида, ведь бухгалтерия была обязана сводить всё тютелька в тютельку. Конечно, подобная халатность вывела его из себя, ибо он потерял деньги, на которые жил и он, и его сестра. Он пригласил Дэми на беседу, отчитал её и сказал, что если она не сделает отчёт до первого числа следующего месяца, то работать она больше здесь не будет, вылетит из компании с такой характеристикой, с которой её не возьмут больше никуда.              В те годы Дэвиду было совершенно всё равно, по какой причине Дэми могла допустить ошибку, ибо когда речь шла о крупных суммах денег, Дэвид был строг и серьёзен как никогда. Ибо это были деньги, на которые он жил, содержал свою сестру и, в конце концов, за счёт них он поддерживал комфортный уровень жизни.              Безусловно, как человек с высокой самооценкой, он понимал, что его жизнь важнее жизни других, наверное, поэтому так и повёл себя. Возможно, его самооценка на тот момент была более завышена, нежели сейчас, но скажи ему это тогда, Блэк даже не стал бы отнекиваться. Он правда считал, что так и есть. Первый успех компании, первые большие деньги, заказы — всё это неким образом повлияло на него и изменило не в самую лучшую сторону. Сейчас Дэвид признаёт это, но тогда был уверен, что с ним всё в порядке, что он не зазнался, а большие деньги не повлияли на него.              Эта ситуация как раз-таки произошла в первый год, когда компания стала набирать обороты как мировая, начались первые заказы из-за рубежа. Аксессуары для премиальных авто, сделанные вручную, расходились как жареные пирожки за рубеж, в Великобританию, Францию. Даже были заказы от богатых людей из России, и Дэвид был приятно этому удивлён, ибо теперь у элиты со всего мира была на слуху его компания. Дэвид не всегда был таким, каким мы его знаем, он, как и все мы, рос, менялся, в какой-то период своей жизни он был толстяком-неудачником, в другом периоде своей жизни был оторвой, а ещё в одном периоде был представителем золотой молодёжи, тратил деньги на всякие глупости без зазрения совести, был наглым самоуверенным индюком. Различие между золотой молодёжью и ним было в том, что он стал таким после того, как заработал свои деньги. Он часто делал поступки, которые делать не стоило, говорил то, что не надо, целовал, кого не нужно. Он ошибался очень много раз…              Вкратце, Дэми так и не успела к первому числу следующего месяца исправить все расчёты и сдать точный, как швейцарские часы, квартал. А Дэвид, даже не разбираясь с причинами её ошибки, без какой-либо жалости уволил девушку. Он был в замешательстве, был поражён, разозлён и просто не понимал, как человек, который никогда в жизни его не подводил, который отдавался своему делу на все 100%, который давал целому коллективу бухгалтерии силы и мотивацию на то, чтобы хорошо сделать свою работу, так оплошал. Он не мог понять, в чём дело, и, конечно, был ужасно зол, поскольку незакрытый квартал отнимал у него возможность распределить финансы компании на следующий месяц. Точнее, он мог бы это сделать и без закрытого квартала, но тогда мог бы ошибиться уже он.              А это было нежелательно — каждая ошибка стоила денег. После того, как он уволил Дэми, то почувствовал удовлетворение собственной злости, ощутил силу собственного слова и, конечно же, стал ещё более самоуверенным. Но по истечении нескольких недель он услышал слухи, которые разлетелись по всей компании. Почти каждый сотрудник шептался друг с другом о всплывшей на поверхность правде. А она была такова: в тот момент, когда Дэми высчитывала тот самый отчёт за квартал, её отец умер от рака. Об этом она узнала за неделю до сдачи квартала, больше никто даже не догадывался о произошедшем. Она умолчала об этой личной трагедии, потому что не желала слушать утешения. Не желая показывать свою грусть, слабость, она никому ничего не сказала и продолжила работать в том же темпе, в каком работала до этой ужасной трагедии. Девушка боялась показаться слабой, не хотела выходить из образа идеальной непробиваемой карьеристки со стальным характером и непокорным нравом.              Дэвид почувствовал себя полным уродом после того, как узнал всю правду.              С одной стороны, он понимал, что девушка должна была сказать хоть что-нибудь, хоть как-то попытаться оправдаться за свою ошибку, но она этого не сделала. Она предпочла уйти из города с поднятой головой.              С другой же стороны, он знал, что должен был уточнить причину, по которой она допустила ошибку в отчёте. Но он этого не сделал, и это было ошибкой.              Тогда он относился к работникам, как к простым работникам. Они обязаны работать, невзирая на то, что же у них происходит в жизни. В компании Дэвида не было оплачиваемого отпуска по потере члена семьи, но после этой ситуации он решил всё-таки ввести в регламент своей компании правки по отношению к сотрудникам. С тех пор каждый сотрудник, потерявший близкого родственника, имел право на недельный оплачиваемый отпуск. Конечно, Дэвид понимал, что неделя — это совсем немного, но это было хоть что-то, за такой небольшой промежуток времени можно было хотя бы угомонить слезы, что каждый раз лились из глаз, стоило только вспомнить об усопшем.              В жизни были разные ситуации, когда Дэвид понимал, что ошибся, порой понимал, что поступил правильно, делал выводы. Иногда он давал шансы людям, которые этого не заслуживали, иногда поступал наоборот или не давал их вовсе. И всё же, когда речь шла о чужом человеке, принять решение было намного легче.              Но когда речь идёт о нас самих?              Когда не другой человек даёт нам шанс, а мы сами позволяем себе дать шанс. Как относиться к себе, чтобы с холодным расчётом оценить, достойны ли мы этого шанса? Что делать, когда человека, перед которым мы провинились, уже нет с нами? Как дать себе шанс исправиться, как позволить себе решить за него?              Таких ситуаций в жизни Дэвида никогда не было до недавнего времени…              После того резкого и яркого хлопка, который длился буквально несколько секунд, Дэвид потерял сознание и очнулся уже в кабинете личного врача Роберта. Когда он пришёл в себя первый раз и открыл глаза, то тут же увидел отца с медсестрой. Он смог разглядеть их не сразу, но когда это всё-таки получилось, то он немедленно стал спрашивать, что случилось. «Что случилось? — он повторял эти слова снова и снова, но ни врач, ни Роберт не могли понять, что он говорит.              А Дэвиду казалось, что говорит он более чем нормально, но в реальности же его слова походили на мычание коровы, он не мог выговорить это простое предложение. Очнувшись во второй раз, он увидел только Роберта, который тут же поднялся и попытался заговорить с сыном, но Дэвид продолжал всё так же спрашивать, что случилось. Отец спросил, нужны ли ему таблетки, как он себя чувствует, но сын твердил только одно: «что случилось? Что случилось? Где я?» Тогда пришёл врач, и глаза Дэвида снова закрылись…              Но когда он пришёл в себя уже в третий раз, то сознание было мало-мальски ясным, он хорошо видел Роберта, медсестру. Правда, чувствовал ужасающую боль, которая ломала всё тело, в особенности — голову. Казалось, будто прямо под черепной коробкой звенит тысяча колоколов. Роберт вновь позвал врача, который поставил ему капельницу, избавившую Блэка-младшего от страшной головной боли.              Недолго полежав под капельницей, он уже окончательно пришёл в себя, и единственное, чего ему хотелось, так это поговорить с отцом, понять, что произошло, и, самое важное, узнать, где Билли. Что с ним? Что это был за странный яркий всплеск света? Почему он потерял сознание? И что произошло с юношей, который сам на себя не был похож в последние минуты, когда Дэвид видел его.              Голову разрывала теперь боль от сотни вопросов, которые он хотел бы задать Роберту, но к тому времени мужчины рядом с ним уже не было. Вокруг него только постоянно бегала невысокая белобрысая медсестра, проверяющая его состояние. То она проверяла капельницу, то собирала ему коктейль из разнообразных таблеток, то интересовалась его состоянием. Одним словом, она докучала молодому человеку, который был явно не в том состоянии, когда хотелось бы общения и разговоров. Да что там, даже наличие простого живого человека поблизости раздражало его. Он хотел побыть в одиночестве. Такое желание у Дэвида появлялось всегда, как только его состояние становилось похоже на физическое недомогание, упадок сил, моральное истощение. Он хотел одиночества. Ему нужно было зарядиться от этого самого одиночества, и на данный момент он был ровно в таком же состоянии, как тогда, когда болел или страдал от психологического выгорания на работе.              Ох, работа… Когда-то это была единственная тема, на которую он мог говорить со своим отцом, а сейчас… Сейчас они могли обсудить всё, что душе угодно, поговорить, во всём, безусловно, стараясь не затрагивать тему ориентации Дэвида. Всё же данные разговоры были самыми болезненными и неуравновешенными, потому их старались избегать. С другой стороны, работа — это последнее, чем бы сейчас хотел заняться Блэк-младший. Вечные встречи, созвоны, горы бумаг, договоров и всё это выматывало. Особенно встречи с юристами и инвесторами, когда приходилось уламывать нового инвестора, который бы вложился в открытие новой точки бизнеса Дэвида.              Ох, все они были такими чопорными, скрупулёзными, до ужаса тошными, а диалог с ними превращался в дотошный допрос. Ведь им нужно было рассказать всё чуть ли не вплоть до своей точной даты и времени рождения. Их не столько интересовал проект, сколько интересовался сам Дэвид, поскольку он был человеком, которого покупали. По большей части на рынке инвесторы вкладывались не в прибыльные проекты, а в людей, которые умели преподнести и продать им эти проекты под видом прибыльных. Отсюда и пошла тенденция того, что продаются не проекты, а люди, которые эти проекты продвигают. Дэвид был именно этим человеком. И пусть бизнес Блэка-младшего уже не был проектом, но всё-таки развиваться и расти он был обязан постоянно. Ибо ни один бизнес не должен стоять на месте. Простой приравнивался к смерти для него.              И Дэвид активно пользовался этим правилом. Пусть оно и было причиной, по которой работа его ужасного выматывала. К слову, с того момента, как он стал встречаться с Билли, он начал придумывать различные отговорки для того, чтобы пораньше уйти с работы, для того чтобы закончить со всем до конца рабочего дня и слинять домой под бочок любимого или же вообще не прийти. В какой-то момент своей жизни он заметил, что большую часть времени проводит с юношей, либо выполняя его поручения касательно расследования. А для этого чаще всего приходилось ошиваться в полицейском отделе. Его утомляла не только работа детектива, но и разговоры с инвесторами или с бухгалтерией, доклады, презентации — всё это было так громоздко для влюблённого молодого мужчины. Конечно, влюблён он был не всегда, только в начале отношений, но после уже всецело смог полюбить юношу, который стал тем, ради кого он отрывался от работы. А работа в жизни Дэвида была чуть ли не основополагающей деятельностью, которой он занимался. Она была его другом, любовницей, женой и детьми, он крутился лишь вокруг своей компании.              Серьёзно до того момента, как он начал встречаться с Билли и заниматься расследованием, на почве которого они сошлись, Блэк занимался исключительно работой, изредка выделяя время на ночные клубы и развлечения. Его жизнь была похожа на чёрно-белую плёнку монотонной рутины. Она убивает любовь в каждом из нас, и Дэвид не был исключением. Но Билли смог всё исправить, он заинтересовал Дэвида расследованием, он заинтересовал его собой, и по этой причине Блэк всё чаще и чаще стал отвлекаться от своей основной работы. Он всё больше становился завсегдатаем отдела полиции, расследование продвигалось хоть и медленно, но всё-таки хоть как-то. Билли давал различные указания, например, чтобы Дэвид собрал сведения у очевидцев. Он просил найти дела, которые хранились в закрытой базе данных полицейского отдела по Нью-Йорку. Иными словами, Шепли заинтересовал его не столько расследованием, сколько собой.              То, как ярко горели его глаза, когда он говорил о расследовании, цепляло. То, с какой интонацией он говорил об этом, завораживало и щекотало нервы, а то, какими острыми словами он бросался, будоражило сознание. Он человеком был очень молодым, но не по годам хитрым и умным. Словно лисёнок. Именно поэтому Блэк изредка так и называл его, за что чаще всего получал предупредительный толчок в плечо или спину.              Где сейчас его лисёнок? Где сейчас тот человек, который превратил его серые скучные будни в буйство красок? Где тот, кто заставил сердце детектива биться быстрее? Где тот, кто на собственном примере доказал, казалось бы, всегда ложную гипотезу о том, что люди меняются.              Где он? Что с ним?              Неожиданно дверь палаты открылась, невысокая медсестра поздоровалась с вошедшим мужчиной и поторопилась уйти. А Дэвид открыл глаза и увидел, что в лице его гостя никто иной, как Роберт, с которым он так жаждал поговорить. Мужчина, для которого хмурая мина и сведённые к морщинистой переносице брови были свойственны, как-то по-доброму посмотрел на сына. Невзирая на всю грозность его глаз, он выглядел так, будто правда волновался за его состояние.              — Как ты?              — Уже лучше. Ничего не чувствую, — недовольно нахмурившись из-за остаточной боли, ответил сын.              — Это хорошо. Значит, капельница помогла… — сказал Роберт и как-то неуверенно скрестил руки за спиной, но тут же передумал и аккуратно присел на диван рядом с Дэвидом, с которым он уже давно собирался серьёзно поговорить. Однако сына он об этом не уведомлял никогда. В этом был весь Роберт: когда он хотел что-то сделать, он просто брал и делал, не говоря никому и ничего, не спрашивая, не интересуясь, забив хе… Неважно… Взглянув на сына, он понял, что тот заметил его настороженное состояние, а поэтому дороги назад уже не было.              — Дэвид, нам нужно серьёзно поговорить.              — Как с языка сорвал… — хмыкнул Блэк-младший.              — Я кое о чём умолчал, когда ты пришёл ко мне со своей проблемой.              — Я просто излил тебе душу.              — Ты попросил помочь, — настоял Роберт на своей правоте.              — Я не просил. Ты предложил, я согласился.              — И всё-таки… То, что произошло, не было обговорено заведомо, поэтому тебе так и досталось. Мне жаль…              — Кстати, почему ты живее всех живых? Почему тебе не досталось, и что вообще это было? — Дэвид косил под дурачка, каким его привык видеть Роберт, и отец, тяжело вздохнув, принимает решение всё же не отступать.              — Я сейчас расскажу тебе очень важную информацию…              Сейчас речь шла о том разговоре, который состоялся между ними, кажется, месяц назад. Это был тяжёлый момент для Дэвида, у него был упадок сил, склонность к алкоголизму, полная апатия к жизни и разбитое сердце, которое шло в комплекте ко всему вышеперечисленному. Тогда от него ушёл Билли, сделав это крайне бессовестно и жестоко по отношению к детективу, которому доставил невыносимую боль. Мы уже обсуждали то, какую ярость и ненависть по отношению к юноше он испытывал, а найти выход для таких разрушительных и сильных во всех аспектах эмоций было тяжело. Не помогала ни работа с утра до ночи, ни алкоголь, который усугублял депрессивное и одновременно агрессивное состояние Блэка, ни ночи, проведённые в спортзале за избиением боксёрской груши. Он ужасно хотел найти Шепли и дать ему в морду, после тысячекратно пожалеть об этом и крепко-крепко обнять, зажать в объятьях так, чтобы не смог вырваться. Или привязать к батарее, чтобы никогда и никуда не мог уйти. Он хотел сделать всё что угодно, лишь бы всё это оказалось ложью, лишь бы на самом деле он правда любил его, а всё случившееся оказалось просто дурным кошмаром, после которого он проснётся в постели рядом со своим тёплым харизматичным мальчиком, который по традиции наутро практически сталкивал его с кровати.              Дэвид бы не стал вываливать всё это на отца, словно ведро помоев, если бы не та трагедия, случившаяся с Джаредом. Ведь после этого успевшие немного притихнуть чувства накатили на него с новой силой, более разрушительной и болезненной, чем раньше. Волна ненависти захлестнула снова, и граничила она со страшной безнадёгой. Безусловно, вся его ненависть была адресована тому, из-за кого он провалился в это отвратительное и разрушающее его состояние. Если уж честно, то он сваливал на этого человека все свои проблемы. Тогда Дэвид видел причину всех своих бед только в нём, за что в дальнейшем Шепли его ни капельки не винил.               Поддержка была только со стороны Джули и отца, однако если сестру нужно было поддерживать в ответ ещё больше, то Роберт этого не просил. Казалось, он поддерживал, разговаривал с ним, старался понять его совершенно безвозмездно.              Как итог, происходящее с Дэвидом стало поводом для того, чтобы излить душу хоть кому-то, кто выслушает и поможет. И тут как раз под рукой оказывается понимающий и вдруг ставший настоящим отцом Роберт. Он выслушивал сына по любому поводу, давал советы, старался не комментировать его противоречивые поступки, слова. Он пытался поддержать, помочь, выслушать, дать ему шанс выговориться. И для Дэвида это было настолько важно, что про всё остальное он забывал напрочь, ибо человек, расположения которого он пытался добиться много лет подряд — да что там, всю жизнь — только сейчас заинтересовался его жизнью и повернулся к нему лицом, а не тем местом, каким он стоял к Дэвиду много лет.              Конечно, произошло это не сразу, ведь такой Роберт, который в последнее время стал больше интересоваться его жизнью, поддерживать и разговаривать, был абсолютным нонсенсом. Дэвид долго не мог поверить в своё счастье: он наконец-то чувствовал, что у него есть отец, который поддержит его, поймёт. Больше всего он не мог поверить в то, что это тот же самый отец, который был у него на протяжении всех двадцати семи лет его жизни. Это тот, которому он мог позвонить, сказать привет и положить трубку, ведь больше говорить с ним было не о чем. Это был тот же самый отец, который никогда не устраивал праздников их семье, тот самый отец, который заставлял заниматься тем, что не нравилось, тот самый отец, который лишил детства. Когда мама ушла, Дэвид почувствовал себя её собачкой, которую она оставила на непутёвого мужа, который бесился каждый раз, когда понимал, что за этой псиной нужен уход… Дэвид пытался поверить в то, что Роберт изменился. Произошло это не сразу, поскольку много лет мужчина перед ним был в одной лишь определённой роли, к которой Дэвид не испытывал ни малейшего чувства любви.              Но несмотря на это, сейчас он вызвал доверие и смог вывести Дэвида на сложный и болезненный разговор. Тогда Роберт заподозрил, что причиной такого состояния сына является не только произошедшее с его старшим братом, но и какие-то личные перипетии. Безусловно, он оказался прав, но молодой человек всё же не хотел рассказывать ему о случившемся, не хотел оголять перед ним свою душу и доверять. Но всё-таки это произошло…              Дэвид не рассказал всего, он не привык говорить с Робертом о чём-либо личном, кроме бизнеса или межличностных отношений внутри семьи. Было непривычно обсуждать с ним свои отношения. Он лишь признался, что человек, в которого он был влюблён, использовал его, прикрываясь ответными чувствами любви, а после того, как выжал из Блэка всё, что хотел, ушёл… Роберт, безусловно знавший о том, кто такой Билли, и что именно с ним Дэвид продвигал расследование, которое касалось похищения детей, не стал делать вид, что не знает, кто такой Шепли. Он искренне ожидал, что Дэвид понятия не имеет об особенностях мальчишки.              Именно поэтому он стал апеллировать этим, так скажем, секретом, который, как он думал, детектив не знал. Он всё делал вид великого гуру, который был единственным, кто знает, что юноша скрывает что-то страшное от всего мира. Что-то, из-за чего Дэвид сам будет благодарен отцу, если тот поможет навсегда отнять у него желание заниматься расследованием. Он старался всеми возможными способами доказать Дэвиду, что заставить юношу раз и навсегда отвернуться от этого дела возможно, и он готов помочь сыну в этом. Аргументировал он своё желание тем, что этот мальчишка может нанести более сильный урон по тому криминальному бизнесу, каким занимался и Роберт, и старший брат Дэвида, Джаред. Но по итогу отец прямо-таки в лоб говорил: «Я делаю всё это во благо нашей семьи!»              План Роберта заключался в том, чтобы Билли, так сказать, не думал о расследовании, не думал о справедливости, наказании и спасении. Отец выстроил перед изрядно выпившим сыном очень заманчивое предложение, краткий смысл которого был таким: «Я помогу тебе заставить его отказаться от этого расследования, и он по-настоящему полюбит тебя, однако для этого ты должен привести его в мой дом».              Тогда-то Дэвид и согласился, но далеко не по той причине, что он искренне хотел вернуть юношу, не по той причине, что он поверил отцу, нет… Он согласился, потому что увидел личностную цель, которую преследовал Роберт в этой ситуации. Он видел, что отец как-то крайне озабочен его личной жизнью. Тем более, с чего бы это такой человек как Роберт — рьяный гомофоб и лютый тиран — стал бы помогать Дэвиду вернуть любовь всей его жизни, которая была далеко не девушкой…              За предложением Роберта навсегда, скажем так, дисквалифицировать юношу из этой опасной игры детектив разглядел что-то иное. Причину, по которой он хотел помочь сыну. Даже тогда пьяному Блэку-младшему истинная причина помощи казалась совсем другой.              Роберт слишком аккуратничал, он зашёл издалека: спросил, что чувствует Дэвид, что он хочет ему пожелать и как отомстить. Тогда изрядно подвыпивший сын сказал, что хотел бы сделать всё, лишь бы больше не видеть то, как он гонится за расследованием, что хотел бы вернуть юношу, но навсегда исцелить его от этого маниакального желания добиться истины и справедливости. Роберт, кажется, воспринял эти слова всерьёз: он быстренько и очень убедительно рассказал о том, что Билли мешает развитию его бизнеса, что он человек нечестный и в крысу может подпортить бизнес каждого в их семье — от Дэвида до самого Роберта.              Сам же Дэвид не поверил бы в благие намерения своего отца, даже будучи пьяным в драбадан. Слишком уж он резко переобулся и решил стать хорошим папой, который заботится о своих сыновьях, желает им счастья в личной жизни и процветания в бизнесе. Конечно же, сам Роберт старался делать это как никогда плавно, однако для Дэвида это было резким перебоем в поведении. Ибо то, каким был отец все двадцать семь лет, совсем не клеилось с тем, каким он видел его последние двадцать семь дней. Не заметить разницу было невозможно. Конечно, в самом начале их разговора, когда Роберт только начал лить в уши Дэвида необходимую ему информацию, дабы разжалобить сына, тот на самом деле поверил ему. Но потому что человек, который в каком-то роде был для него самым главным старшим в жизни и эдаким отцом, сейчас был подключён к аппарату искусственного дыхания, и Дэвид старался найти то понимание и поддержку, которые Джаред давал ему безвозмездно, в своём непутёвом папаше.              Но только до того момента, пока Роберт не стал говорить о том, что для решения проблемы встретиться с Билли ему нужно лично. Пусть он и принял решение, что не верит отцу, всё же сердце и душа его метались в сомнениях. Он тут же вспоминал слова Шепли о том, что в таких делах чувствам нет места. И он как никогда был прав в этом.              Той ночью наговорил Роберт, конечно, очень много про мальчишку, и это сработало. И Дэвида вновь смутила одна вещь: Роберт твердил, что юноша — необычный человек, он постоянно говорил эти слова. И детектив стал понимать, о чём говорит отец только после того, как положил трубку. Дэвид понял, что Роберт в курсе того, кем являлся Билли. Отец знал, что он дистинктив, и это было странно по той причине, что он желал видеть такого юношу в своём доме. Одновременно с этим твердил, что от него просто нужно избавиться, иными словами — припугнуть так, чтобы больше не смел лезть в расследование этого дела.              А когда отец говорил об их уже личной будущей встрече, Дэвид заметил какой-то нездоровый и даже спортивный интерес своего отца к Шепли. Мужчина привёл сына к тому, чтобы Дэвид сам понял, что ему нужно вернуть молодого человека. Безусловно, Блэк-младший этого делать не хотел, однако, заинтересовавшись тем, как ведёт себя Роберт, он решил посмотреть, что будет.              Из-за этого и ещё многих других фактов Дэвид был уверен и в том, что Роберт знал, что Билли не из пугливых, знал, что он дистинктив, и зазывал он юношу в свой дом не просто так. Догадок было много, предположений тоже, но самым главным его подозрением была мысль, что отец является одним из посредников между организацией Bloody Bird и похищенными дистинктивными. Детектив подозревал, что его отец, напрямую связанный с работорговлей, мог быть тем человеком, который организовывал похищения. А Билли был ему крайне интересен по той самой причине, что являлся дистинктивом зрения, которые, по словам Шепли, встречались крайне редко. Выгода от этой встречи для Роберта была точно такой же, как и для Шепли и, безусловно, Дэвида, который всё ещё оставался на стороне юноши. Он хотел помочь, хотел навсегда прикрыть эту организацию, взгляды которой он уж точно не разделял, но раз уж подобраться к ней он мог только через самого близкого и одновременно самого далёкого от него человека, то стоило попробовать.              Его интуиция стала подсказывать крайне неутешительную истину интереса Роберта к Шепли, и он решил, вновь не говоря мальчику ни слова, поспособствовать поимке этой организации. И, после того как Билли вернулся, Дэвид вдруг засомневался в том, что проверка его догадок, которых становилось всё больше и больше с каждым днём, была бы оправдана после того, как он приведёт Билли к нему. Он подумывал о том, чтобы бросить эту затею, но, оказавшись на территории Роберта, осознал, что отступать теперь некуда. Сейчас Дэвид чувствовал себя как тот самый друг, который есть у каждого из нас: он всегда хотел помочь, но всегда получалось одинаково плохо.              В этот раз он успел подумать, что облажался, а Билли исчез навсегда, но отчаиваться и делать поспешные выводы он не торопился.              После слов о том, что ему необходимо посвятить сына в секретную и очень важную информацию начался рассказ… До ужаса увлекательный рассказ, который держался на трех слонах: опасность, сила и патриотизм.              Роберт подробно рассказал о том, кто такой Билли, а точнее — о его способностях и почему такие как он не должны быть свободными людьми. Однако вторую тему он затронул совершенно вскользь, не говорил о ней прямо, в основном он твердил об опасности, которую несёт в себе Шепли и подобные ему.              А Дэвид, вооружившись собственным артистизмом, сделал вид, как он был удивлен, прямо-таки шокирован тем, что отец солгал ему и подверг такой опасности, как атака дистинктивного варианта, тем более, варианта зрения. Всё-таки по тому сюжету, который он трактовал для отца, Дэвид был абсолютно согласен с его поступком. Он поддержал идею того, чтобы Билли навсегда ушёл из этой игры расследования. Но тогда отец не сказал, каким образом он собирается это сделать, а Дэвид, желавший подтвердить свой образ доверчивого сыночка, и не уточнял. Он старался показаться отцу ослеплённым собственным желанием вернуть Шепли и одновременно отомстить ему.              Ранее отец преподнёс это как попытку защитить свою семью, а сейчас его объяснение, почему Шепли было необходимо отстранить, перевернулось с ног на голову. Сейчас он говорил, что Билли являлся необходимой частью для одного очень крупного проекта США, который без него не мог прийти к логическому завершению. Проект был многомиллиардной компанией, которой, по сути, не существовало по всем документам. Однако, несмотря на это, финансировалась она от государства и благородных инвесторов, среди которых был и сам Роберт. Именно так мужчина говорил об этой организации, он не называл её создателей, не говорил о других инвесторах, не рассказывал, что она из себя представляет.              Но Дэвид, даже будучи в хреновом состоянии, понял, что организация эта — Bloody Bird…              Но что она замышляет, что за многомиллионный проект стоит на кону и почему цену за этот проект платят похищенные дети, чьи жизни вероломно рушат богатые люди в дорогих пиджаках…              Дэвид плохо понимал, о чём он говорит. Всё-таки Роберт пользовался тем, насколько сейчас был рассеян его сын из-за лёгкого сотрясения и время от времени вспыхивающий боли во всём теле.              Рассказ отца был недолгим, и в самом конце он отвлёкся, будто вспоминая, что негоже ему терять лицо перед доверчивым сыном. Роберт попросил прощения за то, что не предупредил Дэвида о том, что этот человек из себя представляет, он извинялся и сожалел о том, что ему пришлось подвергнуть сына опасности. Это вновь абсолютно разнилось с тем, как бы Роберт вел себя при аналогичной ситуации раньше. Тогда, если бы его сын получил увечья по его вине, он бы никогда не извинялся, не сожалел.              — Дэвид… — зовёт Роберт притихшего и раздосадованного сына, и тот резко, словно уличный пёс, которого укусили блохи прямо в бок, переводит на мужчину наполненный злостью взгляд.              — Почему ты солгал?              — Я смолчал, — поправляет его отец.              — Это одно и то же. Какого чёрта ты не сказал, что он может меня грохнуть? — возмущено восклицает Дэвид, на что Роберт только пожимает плечами.              — Я думал, ты это и так понимаешь.              — Я что, ясновидящий? — буркнул парень. — Уговор между нами был только в том, что ты заставишь его присесть, закончить это грёбаное расследование, доведëшь до чёртиков… А где он сейчас? Что это за проект, который не может состояться без него? И почему ты не посвятил меня в это ранее, почему решил, что мне будет неинтересно заработать пару миллионов?! — сказал Блэк-младший, чем сильно огорошил отца, который даже и не думал, что сын так озадачен деньгами. Дэвид всю жизнь представлялся Роберту как человек духовный. Пусть и целеустремленный, но всё-таки мужчина думал о нём, как о том, кто не готов на всё ради денег. Мужчине показалось, что в этой ситуации Дэвид больше был расстроен тем, что отец не посвятил его в проект, который мог бы оказаться прибыльным для них обоих, чем то, что человек, в которого он был влюблён, исчез при загадочных обстоятельствах.              — Я думал, ты влюблён… — усмехается Роберт.              — Какая, на хер, любовь может быть после его скотского поступка!              Дэвид возмутился пуще прежнего, и мужчина понял, что его мальчик встал на правильную дорожку. Любовь ничего в этом мире не значила, вес и какое-никакое значение имели лишь деньги — это то, что пытался доказать ему Роберт на протяжении всей его жизни. Однако вместо того, чтобы слушать мудрые наставления отца, Дэвид решил самостоятельно понять это. Правда, поздно.              Роберт всю свою жизнь следовал тому, что деньги и власть — это наивысшая точка развития человека. По мнению Роберта, власть представляла собой сильнейшее умение человека трактовать собственную мораль как единственную правильную, преподносить окружающим свою волю как единственную верную и важную. И по этой причине власть приносила ему деньги, властным человеком он был всегда, несмотря на социальный статус и возраст. Благодаря этому он держался на плаву годами. И он годами наблюдал за характером Дэвида и понимал, что из младшего сына получился бы хороший наследник его интересов и бизнеса.              Он всю жизнь смотрел на характер сыновей, невольно сравнивая их. И, глядя на принципиального Джареда, он понимал, что когда тот придёт к власти, то благородно откажется от неё во благо других по причине того, что заработок и власть в лице работорговли ему не нужны. Джаред человеком был принципиальным. Более того, у мужчины было двое дочерей, он бы не посмел отнимать чужих дочерей у других семей из стран третьего мира. Самая главная слабость Джареда была в том, что он являлся отличным бизнесменом, но ещё лучше он был отцом и мужем, человеком семейным. У него была жена, дети, он уже осознал огромное количество тех вещей, которых пока не понимал Дэвид.              И по этой причине Дэвид мог бы схватиться за тот бизнес, который передал ему отец. Но и здесь была проблема: его младший сын всегда славился свободным и пылким нравом. Этим он был похож на свою мать, которая обладала сильным, но до ужаса упёртым характером. Однако исправить старшего сына Роберт уже не мог, он был слишком взрослым. Делать это было уже поздно, а вот за Дэвида взяться казалось хорошей идеей.              Несмотря на тяжёлые отношения между ним и сыном, Роберт возлагал на младшего большие надежды, поскольку именно ему планировал завещать своё детище, свой бизнес, свою империю и власть.              — Хочу пригласить тебя кое-куда… — поднявшись со своего места, заманчивым тоном сказал Роберт, положив на тумбочку рядом с сыном свою визитку.              «Господи, к чему весь этот официоз?! Будто бы я не знаю, где тебя найти!»              — Как станет лучше, приезжай ко мне, ты получишь то, что хочешь… — только и сказал Роберт, прежде чем покинуть его палату и оставить Дэвида наедине со своими мыслями.              А поразмышлять было о чём. Но его состояние и уже заканчивающаяся капельница могли поспособствовать далеко не размышлениям о развитии дальнейшего плана.              Спустя несколько дней после произошедшего его уже выписали, а по истечении недели он всё-таки решил позвонить Роберту и поинтересоваться, что же за предложение есть у него. Даже не дослушав сына, отец пригласил его к себе на работу. Правда, на другой адрес.              Сейчас в приоритете для Дэвида было не дать отцу усомниться в том, что он в первую очередь интересуется деньгами и возможностями, которые старший и может ему дать. Ни в коем случае нельзя было показывать своего интереса, даже минимальных намёков найти Билли. Блэк-младший уже со всем прискорбием был уверен в том, что юноши уже нет в живых, но старался не зацикливаться на этом — поскольку его догадки могли быть неверны, всё-таки он знал ещё очень мало, — а, исходя из этого, составить чёткий план действий.              Сейчас действовать приходилось из расчёта на самого себя. Теперь главным желанием, которое двигало им, было рассекретить ту организацию и наказать всех тех, кто был причастен к её созданию, навсегда истребить каждого, кто там издевался над детьми, каждого, кто равнодушно отбирал чужие жизни.              Его целью стало закончить то, что так и не успел сделать Билли, то, за что он поплатился жизнью.              Однако до этого необходимо было разузнать как можно больше об этой организации: её инвесторах, взглядах, целях и причинах, по которым она всё ещё функционировала. Со слов Билли Дэвид хорошо помнил, что эта организация пыталась создать совершенного дистинктива, дабы он обладал всеми теми способностями, какими обладают другие по отдельности. И Дэвид, и сам Шепли понимали, что делалось это во имя милитаризации, повышения и укрепления военных сил. Конечно же, ради заработка баснословных денег. Сколько мог стоить один такой дистинктив, проданный другим государствам, неизвестно, а ведь один такой человек, вероятнее всего, мог бы заменить огромное количество уже не нужных и бесполезных изобретений.              Молодой человек знал то, какие суммы его отец не прочь пожертвовать на милитаризацию страны, и был уверен, что просто так Роберт этого не делает, но он привык получать выгоду из любого своего действия. Он уж точно поддерживает организацию Bloody Bird. Дэвид был уверен в том, что Роберт знал очень много о ней, а поэтому незамедлительно выехал на встречу с ним.              Встретились они на пересечении Алпас-роуд и Нью-стрит в районе Маунтин-Вью. Здесь, как знал Дэвид, совсем поблизости располагался парк Уэй и салоны популярных сейчас дилеров в стране Bmw и Mazda. Дэвид хорошо помнил это место, поскольку именно сюда он когда-то давно заезжал за только что купленной машиной своего новенького клиента. Тогда молодой человек должен был забрать её на тюнинг и перегнать в Нью-Йорк в один из своих автосервисов. Там по запросу клиента должны были заменить обивку салона, перекрасить машину в нужный клиенту серебристый с шиммером цвет, поставить совсем другие фары, которые отдавали голубым сиянием. Без внимания тогда не осталась даже приборная панель, которую клиент захотел украсить дорогущими стразами. В некоторых местах на панели было несколько акцентов, которые он хотел полностью покрыть стразами. И Дэвид не мог отказать в желании своего клиента — тем более, за кругленькую сумму. Как догадывался Блэк, эта машина была подарком супруге его состоятельного клиента.              Дэвид, как наивная душа, тогда подумал, что отец хочет показать ему что-то в этом районе. Однако, когда они пересели в машину к Блэку-старшему, они тут же рванули в сторону Маунтин Лейкс, а после Денвилла. Прошло несколько часов, а они всё ехали, и дорога всё не кончалась. Они уже проехали Скрантон и даже Бингемтон. Детективу начало казаться, что вот-вот, и папаша вывезет его в другой штат. Но спустя несколько томных часов дороги и долгого напряжённого молчания они оказались в городке Итака.              Он располагался примерно в четырёх часах езды от Нью-Йорка, однако они всё ещё продолжали ехать. Казалось, что Роберт уже и сам позабыл их конечную точку назначения, а Дэвид начал изрядно нервничать, поскольку он не знал города и, соответственно, понятия не имел, где находится. Изредка лишь мог углядеть, на какой улице они находятся — это последнее, что ему оставалось, читать цветастые вывески магазинов или парикмахерских. Время от времени своим зорким взглядом он находил название улиц. Так он смог понять, что на данном этапе их долгой поездки находятся они на Мекленберг-Роуд. Ему это ни о чём не говорило. Он всё так же не понимал, где находится. Городок этот был простым, пешеходы слонялись по обочине дороги, совсем не обращая внимания на проезжающих мимо авто. Была у этого города и небольшая площадь, которая пустовала, словно полки с цветной упаковкой в канун Рождества. Этот городок очень отличался от того привычного Нью-Йорка, который видел Дэвид на протяжении всей своей жизни. Здесь не было высоченных небоскрёбов, толп иностранных туристов и вечной суеты. Город напоминал какой-то старый призрак, усыпанный старинными постройками, которые никто не хотел сносить, о которых администрация города, видимо, очень заботилась, раз не смела разбавлять их многоэтажными высотками. Погода была замечательной: конец лета, лёгкий осенний ветерок щекотал щёчки маленьких детей, играющих с родителями на площадке, которую озарял тёплый и совсем мягкий свет солнца, которое уже готово было уйти на покой.              Ритм здесь был спокойный, люди ездили на велосипедах в парке, кто-то гулял со своим четвероногим любимцем, кто-то фотографировал природу вокруг. А когда они проезжали мимо парка, то Блэк заметил молодёжь в ярких и странных нарядах, которые, вооружившись скейтами и необыкновенными велосипедами, коротали своё время за изучением разных трюков. Дэвида до глубины души поразило, кажется, полное отсутствие бездомных. Он не увидел ни одного бомжа на центральной улице, не увидел попрошаек или просто неопрятных молодых людей.              Это был простой семейный городок.              И что же здесь может быть интересного для меня?              Молодой человек задался этим вопросом. А они всё ехали дальше, ехали до того момента, пока не стало совсем смеркаться, и, отъехав весьма далеко от центра города, они остановились. Роберт привёз сына к высокому и слишком уж широкому по меркам небольшого городка зданию с кристально белыми стенами, огороженному по всему периметру колючей проволокой. Своей формой оно походило на панцирь гигантской черепахи, Дэвид смог насчитать в нём всего лишь пять этажей. На удивление большое количество окон имел только первый и второй этаж, остальные три обделили такой простой вещью, как окна. Их разглядеть там можно было, но всего пару-тройку штук, слишком уж они были похожи на маленькие форточки, а не на стандартные окна. Здание было охраняемым, несколько накачанных парней с автоматами в военной форме дежурили у высоких ворот. На табличке рядом с воротами было выгравировано название сего места — «бюро по исследованию паранормальных явлений». От этих слов в голове родился диссонанс. Дэвид никак не мог провести параллель между своим папашей и паранормальными явлениями, даже какие-то оскорбительные шутки от этой ситуации сейчас не лезли в его голову. Он был малость напуган.              Роберт, подъехавший к ним с рутинным и бесстрастным выражением лица, показал одному из парней какой-то неведомый пропуск, которого, безусловно, у Дэвида не было. Парень восточной внешности внимательно посмотрел на Роберта и, нахмурив свои толстые брови, сделал пару шагов от машины, махнул рукой, и ворота медленно распахнулись, впуская Блэков на, кажется, секретную территорию.              Они подъехали вплотную к зданию, где их вновь встречали вооружённые крепкие мужчины. Они же и подняли ворота просторного гаража, куда Роберт без особых усилий припарковал автомобиль.              — Пошли, — как-то приободрившись, сказал Роберт и покинул машину. Его примеру последовал Дэвид. После парковки они попали в рабочее помещение, где отец предложил молодому человеку накинуть на свои плечи белый халат. Дэвид не стал противиться и сделал это. После, минуя парочку лестничных пролётов, они оказались в весьма просторном помещении, в которой проводились некие работы. Только приглядевшись получше к тому, что происходило в белоснежных кабинетах, Дэвид понял, что это лаборатория для испытания определённых компонентов косметических продуктов на животных.              По спине детектива прошёлся холодок: он вспомнил слова Билли о том, что Bloody Bird зарегистрированы как компания по тестированию химических компонентов на животных… С другой стороны, он не понимал, какого чёрта это место называлось бюро по исследованию паранормальных явлений. Блэк-младший не подал виду, что от неожиданности осознанного, кажется, даже подавился кислородом и с ноткой издевательства и скептицизма произнёс:              — Ты хотел показать мне фабрику? — Роберт лишь промолчал на его вопрос, и они стали проходить дальше мимо кабинетов, затем подойдя к лифту, который мгновенно распахнул свои двери, стоило только отцу приложить к сканеру карту, подтверждающую его личность. Они забрались внутрь лифта, который беспрепятственно стал поднимать их на самый последний этаж. Пока Дэвид всё ещё метался в догадках, в его памяти всплыл момент, когда он вместе с Билли пробрался в одну из больниц Bloody Bird, где каждая дверь открывалась исключительно благодаря проходной карте сотрудника. Медленно, но верно пазл в его голове приобретал очертания полноценной картины, содержимое которой было ему малоприятно.              Стоило только Дэвиду попытаться заговорить вновь, как лифт немедленно остановился и распахнул свои двери, перебив парня. Он и отец в уже более размеренном темпе проходят прямо по абсолютно белоснежному этажу, в стенах которого по-странному отблескивает их собственное отражение. Похожи стены были на камень, а может, на пластик. Дэвид особо не разбирался в том, какой материал в строительстве может давать такой эффект.              — И чем же, по твоему мнению, я здесь заинтересуюсь? — спрашивает он, оглядываясь вокруг, и Роберт вновь молчит, но младший улавливает самодовольную ухмылочку на его устах. Дэвид напрягся от такого жеста и продолжил разглядывать коридор, в глубине которого увидел неведомую огромную конструкцию шарообразной формы. Он, с каждой секундой оказываясь к ней всё ближе и ближе, замечал, что она находится за слегка голубоватым остеклённым ограждением. Поначалу казалось, что эта металлическая конструкция парит в воздухе, но, если поднять взгляд выше, можно было заметить, как она крепится к потолку с помощью огромного количества проводов и кабелей. Эта сфера не похожа ни на одну вещь, которую Дэвид видел ранее. Похожа она на какое-то военное орудие или гигантский компьютер, способный вместить в себя информацию со всех цифровых носителей мира. Вокруг неё было совершенно пустое пространство круглой формы, это было подобие колодца, который на протяжении нескольких этажей был закрыт ограждением. Пробраться к этой пугающей махине было нереально. Всё-таки сумев взять себя в руки и оторвать взгляд от жемчужины вечера, Дэвид устремил свой взор в противоположную сторону от отца и увидел там короткие коридоры, которые оканчивались на широких металлических дверях, которые, в свою очередь, вели в неизвестную ему глубь. Только сейчас Дэвид стал понимать, что он находится на секретном и чрезвычайно охраняемом объекте.              Та небольшая и уступающая в масштабах лаборатория, которую он видел на первых этажах, казалась смехотворной пародией на тот размах, с которым были созданы верхние этажи этого здания. Она была создана для прикрытия, в этом детектив был уверен на 100%. Складывалось ощущение, что на воссоздание такой махины был потрачен далеко не один миллион долларов и совсем не один год времени.              Дэвид непроизвольно открывает рот, делая вид, что до сих пор не понимает, где находится, а потому абсолютно наивным и относительно шокированным тоном тихо вопрошает:              — Что это?              — Это то, что он искал… Bloody Bird, — горделиво приподняв подбородок, заявляет Роберт, осматривая мощную по всем возможным параметрам организацию. Повернувшись к сыну, он замечает его обескураженную от удивления мину и предлагает пройтись и осмотреться вокруг. Они направляются в правую сторону от лифта, и мужчина, приложив немало усилий, открывает огромную стальную дверь, больше похожую на ту, которой скрывают содержимое крупных банков от чужих глаз.              И, переступив порог, пока отец захлопывает дверь, Дэвид успевает узреть то, что оказалось Bloody Bird. Его сердце начинает биться с такой силой, словно это и не сердце совсем, а стоящая на режиме отжима старенькая стиральная машина, которая вот-вот улетит в стратосферу от того, как сильно её трясёт. Дэвид, если честно, чувствовал себя не лучше: из него словно выжало все соки то, что было предоставлено его взору. То, что он, кажется, видеть не должен был. Никогда…              Сделав всего пару шагов внутрь, детектив остолбенел, не в силах сделать ещё хоть один шаг, поскольку глаза начало саднить от режущей боли. Всё из-за света. Он был ярким настолько, что у Дэвида в голове вертелось только одно сравнение. Он словно восседал в кресле стоматолога, который то и дело совал ему в лицо свою яркую лампу. Стоило только ему об этом подумать, как свет начал становиться чуть приглушённым. Казалось, лампы немного тускнели. В связи с чем это произошло, он так и не понял.              Роберт, заметив то, как сын непонятливо нахмурился, невзначай пояснил, почему свет приглушили. С его слов, когда пациентов выводили из палат, свет повышал свою интенсивность, дабы им было тяжелее ориентироваться в пространстве, а после того, как их возвращали в палаты или кабинеты, освещение остановилось комфортным для человеческого глаза. То, как Роберт говорил об этом, заставило детектива провести невольную и грубую параллель с заключёнными в тюрьмах. Конечно, бюджета на такие технологии, которые бы помогли дезориентировать преступников с помощью яркого света, не хватало, но Блэк пару раз слышал, что особо опасных заключённых выводят из камер лицом вниз, дабы они не могли составить план побега.              Когда свет стал комфортным для его взора, он наконец-то увидел, что скрывала за собой эта массивная дверь. Гигантское больничное помещение, этажи которого были отделены друг от друга крепкими стеклянными лестницами, уходящими ввысь на целых три этажа. Дэвид не мог сказать точно, но мог предположить, что каждый этаж этого здания состоит более чем из тысячи квадратных метров. Здание внутри было похоже на огромный муравейник. Блэк путался, какая лестница и куда ведёт. Безусловно он понимал, что сделано это было специально, опять-таки, чтобы дезориентировать в пространстве. Всё было одинакового белого цвета, изредка встречались акценты в виде лестниц и стёкол голубоватого оттенка. Даже лифт был настолько прозрачным, что вода, идущая из-под крана дома, казалась невероятно грязной.              Здесь было множество, как он понимал, кабинетов и небольших лабораторий, огражденных дверьми с небольшими вытянутыми окошками, которых хватало, чтобы увидеть происходящее внутри. Там располагались неизвестные ему по своему применению аппараты, какие-то машины для пыток. Ей богу, кажется, он даже увидел в окне одного из кабинетов голый операционный стол.              Но, перестав совать свой острый взор и длинный нос в узенькие окошки, он вернулся к открытому пространству, где заметил огромное сооружение, выставленное на всеобщее обозрение. Помещение было ограждено от всего остального чёрными стёклами, которыми были вымощены стены и двери этого сооружения. По форме своей оно напоминало огранённый бриллиант или алмаз то ли ромбовидной, то ли квадратной формы. Со стороны могло показаться, что это какая-нибудь необычная и абстрактная инсталляция пока ещё неизвестного, но подающего надежды художника-скульптора. Однако Дэвид понимал, что в этом месте вряд ли что-то сделано для красоты. Красоты здесь не было ни в чём, пугало всё от потолка до пола, пугали лампочки, которые зловещим образом то потухали, то готовы были разорваться от яркого света, пугала та огромная махина, напоминающая неизвестный космический компьютер, которая встретила его в самом начале пути к этой лаборатории. Пугал этот невероятно чёрный купол, от которого не отблёскивала ни одна лампа. Он был абсолютно матовым, словно гигантская коробка. Его было видно даже несмотря на чересчур яркое освещение — он будто бы поглощал этот свет.              Дэвид мог бы сказать, что это место походило на ту больницу, где такие как Билли проходили реабилитацию. Всё было так же белым-бело от высоких потолков до пола. Однако, в отличие от стен, которые работали словно зеркало, отражая в себе всё и вся, потолок и пол были покрыты чем-то матовым. Если бы детектив провёл в этом помещении несколько часов, а может, и дней, он бы ни за что не смог сказать, сколько сейчас времени. Свет был комфортным, но складывалось ощущение, что если провести здесь больше часа, то он начнёт резать глаза, а тотальная пустота — сводить с ума.              Всё вокруг казалось Дэвиду нереальным, потому что он никогда не видел подобных необыкновенных сочетаний ни в одном месте, которое так или иначе могло бы называться больницей или лабораторией. Всё словно было срисовано из какого-нибудь комикса про будущее, которые Дэвид, будучи ребёнком, читал в тайне от отца. И слишком непонятные аппараты скрывались за закрытыми наглухо дверьми. И коридоры были один в один похожи на те, какие Блэк ранее видел в безымянной больнице. Тут не было ни одного острого угла, ни одного тёмного или мало-мальски вычурного акцента. Всё сливалось в одно огромное пространство, будто являясь частью инопланетного корабля, в котором не было понятно ровным счётом ничего.              Всё здесь сияло от чистоты, стены были такими же зеркальными, как и в коридоре, каждая дверь была оснащена электронным ключом — без карты сотрудника невозможно было попасть ни в одно помещение, будь то палата, лаборатория или банальная кладовка. Вокруг не было ни души, казалось, все сотрудники испарились, стоило только им зайти внутрь.              Одним словом, это не было похоже на то место, которое описывал Шепли в своих воспоминаниях, но и располагалось оно совсем не там, где, по словам мальчика, его держали. То место, где был заключён юноша, находилась близко к Нью-Йорку, а в частности к католическому приюту на его окраине. Он смог добежать до него за несколько часов, учитывая то, что тогда он был ребёнком. Только сейчас Дэвид задумался, что всё это произошло с ним больше семи лет назад… Сейчас Шепли было восемнадцать, а тогда десять.              — Со слов Шепли, полагаю, ты думаешь, что наша организация занимается похищением невинных детей, издевательствами и чем-то таким мракобесным, — проигнорировав шокированное состояние сына, говорит Роберт, ускоренном шагом направляясь в сторону одной из лестниц, идущих на верхние этажи. Дэвид последовал за ним. — Не знаю дословно, что он говорил тебе о Bloody Bird, но ты уверенно можешь забыть все его слова, — деловито шагая мимо кабинетов, объясняет он всё ещё удивлённо рассматривающему каждый уголок Дэвиду, который будто в прострации задаёт приготовленный ранее вопрос.              — Она принадлежит тебе?              — Большая её часть. Один хозяин не в состоянии держать такого мастодонта на плаву долгое время. Всего нас двое, но про своего партнёра по этому проекту я говорить не стану.              — И что вы здесь делаете? — стараясь скрыть эмоции, вызванные собственной глупостью от того, что он не смог догадаться о причастности к этому своего отца. Дэвид знал, что Роберт человеком был далеко не святым, но чтобы настолько… У него было много вопросов, и сегодня он хотел узнать ответы на все. Сейчас было необходимо играть роль заинтересованного в бизнесе отца сына, и из этой роли нельзя было выходить несмотря ни на что. А потому он боялся переиграть, так сказать, не хотел переборщить с натуральностью. Было необходимо держаться как никогда чётко.              — Я уже говорил тебе о том, что Шепли — дистинктив группы Y?              — Да, но ты не объяснил, какую роль он играет в неизвестном мне проекте.              — Сейчас ты всё узнаешь, — поднявшись на второй этаж, заявляет Роберт и, посмотрев по сторонам, вспоминая куда идти, шагает в левую от лестницы сторону, удовлетворённо охая.              — Ох, нам сюда.              Когда он приложил карточку к сканеру, дверь — кажется, единственной на этом этаже лаборатории — отворилась, запуская их внутрь. Она своими масштабами поражает Дэвида ничуть не меньше, чем то, что он успел увидеть на первом этаже этой организации. Сразу при входе располагается какое-то неизвестное ему устройство, больше похожее на гроб или солярий. По крайней мере, Дэвид помнил, как выглядит солярий. Не спрашивайте, почему он помнил, это старая и позорная история, которую не хотелось бы вспоминать в такую серьёзную минуту.              Чуть подальше, прямо посередине лаборатории располагается огромная система связанных между собой компьютеров с огромными экранами, вымощенная в виде полумесяца. Прямо за ними располагается какая-то пластиковая или стеклянная перегородка, которая, стоит только Роберту запустить компьютер, загорается, как и экраны. Дэвид осознаёт, что это не что иное как экран, экран, который он видел только в фильмах или комиксах.              За консолью располагается три изящных белоснежных стула, а перед этой конструкцией виднеются совершенно невысокие металлические шкафы с неизвестным Дэвиду содержимым. А с потолка свисают две достаточно длинные серые трубки, предназначение, которых для детектива всё также остаётся неизвестным ровно до того момента, пока Роберт не наколдовывает что-то в компьютерах. В один миг эти трубки соединяются еле заметным светом друг с другом, образуя полноценный экран словно в кинотеатре. Отец гасит свет, и экран становится всё более ярким и явным. Теперь на нём видно всё, что не приходится рассматривать на относительно небольшом экране компьютера.              — Дэвид. Посмотри сюда, — отвлекая Дэвида от шокированного обозревания всего вокруг, говорит Роберт, указывая ему на экран, прямо перед которым он становится. На экране возникает чёткое изображение какого-то оживлённого перекрёстка, и младший делает шаг вперёд, чтобы быть ближе к проекции. — Так видишь мир ты. Так вижу мир я, так видят мир все обычные люди — ничего удивительного, ничего сверхспособного, ничего странного, верно? Просто здания, просто деревья, люди, машины, всё слишком очевидно и неинтересно, — ярко жестикулируя, объясняет Роберт, увлечённо заинтересованный собственным рассказом, смысл которого сын пока что не понимает.              — А теперь… Вот как видит мир дистинктив группы зрения, — тише прежнего говорит Роберт, и картинка за его плечами меняется.              Сейчас Дэвид неожиданно для самого себя видит, как же много на ней всего. Фотография становится похожа на из ряда вон безобразную мозаику. На ней и люди, выделенные по бокам белыми очертаниями, и здания становится как-то неестественно прозрачными. Вся фотография в целом приобретает сине-белые оттенки, а несколько конкретных человек выглядят так, словно на них навели камеру с тепловизором. Время от времени картинка менялась, оголяя человеческие кости и фасады зданий, она постоянно поддавалась движению: то тела людей окрашивались неестественными цветами, то он и вовсе видел их скелеты. Здания то обрастали стенами, то сбрасывали их, словно змея старую кожу. На этажах многоэтажных домов ходят люди, бегают домашние животные, открываются и закрываются двери. Не с первого раза, но, присмотревшись, Дэвид понимает, что эти люди ходят по этажам здания, которое стоит за тем, на которое смотрит он сейчас.              Если бы Дэвид видел мир подобным образом, он бы слетел с катушек. Изображение было похоже на бред психбольного, но никак не на ту фотографию, которую показывал ему ранее Роберт. Даже смотреть на эту картину было тяжело, он почти зажмурил глаза и схватился за них пальцами, болезненно охая.              — Это примерная проекция, копирующая зрение дистинктивов. Поразительно, да?              Для нас с тобой это непонятное месиво, состоящее из каких-то линий, картинок, которые постоянно шевелятся, — переключая фотографию на предыдущую, уверенно рассказывает Роберт, пока младший облегчённо вздыхает от того, что наконец-то его зрение перестала мучить сильная боль, от которой аж лоб заболел так, словно ему дали безжалостного щелбана стальным пальцем.              — Примерно так мир начинает видеть новорождённый дистинктив в возрасте шести- семи лет, у которого только-только проявилось его особое зрение. Сплошной зрительный шум. Но как только он научится контролировать свою способность, он начинает видеть вот так, — вновь картинка сменяется на новую. И перед глазами появляется уже более приятная фотография: просто люди, выделенные ярким светом тепловизора. За ней следует другая фотография, на которой люди окрашены полупрозрачной тёмной массой, словно вуалью, но здания становятся чётко выделены. На другой картинке крайне хорошо видно человека стоящего рядом со светофором тело, которого будто просвечен рентгеном, видна каждая косточка. Следующая картинка приближает водителя, сидящего в самой дальней серой машине, стоящей на светофоре перекрёстка. Далее следует ещё несколько фотографий, на одной из которых ярко виднеется содержимое сумочки одной дамы, на другой можно увидеть скелет и внутренние органы какого-то конкретного пешехода. Но суть в том, что вся остальная фотография остаётся структурированной, обычной, такой же, какой видит её каждый из нас. Выделяются лишь какие-то определенные вещи или люди.              — Он может контролировать то, что видит, и всё сразу приобретает понятные формы, окрасы. Сразу видно, кто сидит в самой дальней от нас машине, видно, что ждёт за поворотом, что в сумочке у той дамочки, понятно, что находится на каждом этаже, каждой многоэтажки, и в его обзор подпадают прохожие позади него. Может увидеть воспаление лёгких у того горбатого мужчины выгуляющего своего Йорка. Он может посмотреть на них поближе, не делая к ним навстречу ни шага, а может и вовсе сконцентрировать своё зрение только на вот этом небоскрёбе. У него есть возможность расширить свой диапазон зрения до сотни километров или сузить до пределов этого здания или перекрёстка. Суть лишь в том, что он видит всё, что хочет, невзирая на огромное расстояние. Он видит всё, что происходит вокруг, на 360°.              Фотография снова меняется, только теперь выглядит она как обычное фото. Сейчас он видит, как простой человек, ничего сверхъестественного и странного разве что угл образа становится слишком уж велик для обычного человека.              — А это уже пример того, как дистинктив — Y видит в обычное время без активации зрения. Сохраняется лишь диапазон зрения, он по-прежнему видит всё вокруг в привычной и обыденной жизни, — на экране появляется сгенерированное с помощью компьютерной графикой изображение Билли, глаза которого озарены голубым сиянием, а на лице выступили неоновые сверкающие узоры словно выжженные огнём.       Дэвид чувствует, как в груди что-то очень болезненное щемит. Ему тяжело смотреть на пусть и ненастоящего, но такого живого и правдоподобного молодого человека. Он одет в привычную ему одежду, чёрную куртку, серую водолазку и такие же чёрные джинсы, но взгляд его какой-то пустой и безжизненный, каким Дэвид не видел его уже давно.       — А когда его глаза светятся, это означает, что произошла активации зрения дистинктива. Ты, наверное, не замечал никогда подобного, поскольку обычно дистинктивы стесняются показывать себя во всей красе, и Билли был очень скромным, с ним тяжело было договориться. Он не хотел показывать свои глазки. К слову, именно тогда мы узнали, что они могут активироваться непроизвольно, когда дистинктив находится в шоковом состоянии, переживает эмоциональное потрясение или в организме происходит мощный выброс адреналина. Их активация как защитная реакция.       На экране появляется запись с уличной камеры видеонаблюдения, непонятно, какого года, непонятно, какого дня и времени эта запись. Но на ней чётко и весьма неплохо видно юношу, который размеренным, даже осторожным шагом направляется неизвестно куда, как вдруг со спины на него нападает явно незнакомый ему человек. Как только мужчина делает только один резкий рывок в его сторону, как глаза молодого человека немедленно вспыхивают, словно только-только зажжённая спичка. А прежде, чем незнакомец успевает нанести Билли хотя бы какой-то удар, юноша молниеносно делает шаг назад и, развернувшись, резко хватает его одной рукой за шею, а другую руку заламывает за спину. На удивление, в этот момент по оголённой шее противника медленной, но напористой струйкой начинает стекать алая кровь, Билли держит его мёртвой хваткой всего несколько секунд, и мужчина падает лицом вниз. Роберт, увидев выражение лица сына, понимает, что тот даже не успел осознать сути произошедшего. Он не успел понять, почему на записи неизвестный нападавший упал замертво после нескольких простых действий Шепли. Мужчина усмехнулся и сказал, что ради него поставит эту же самую запись, но в замедленной съёмке.              И только в момент, когда запись прокручивается вновь, но в замедленной съёмке, детектив успевает заметить, как молодой человек одним резким движением достаёт из рукава длинный и тонкий нож-бабочку, этой же самой рукой он хватает своего обидчика за шею. Только тогда Дэвид понимает, отчего мужчина падает замертво.              — Реакции Шепли можно только позавидовать. Среднее время реакции человека в лучшем случае составляет 0.15 секунд, у дистинктива группы Y 0.4 секунды, — самодовольно, смотря на вновь появившуюся на экране проекцию Билли, поясняет Роберт. Дэвид заметил, что когда речь заходит о светловолосом, то мужчина говорит о нём так горделиво, словно юноша был его главным творением, словно был высшей точкой достигнутого в его жизни. И такое было странно слышать.              У Блэка-младшего легко получалось имитировать удивление, поскольку он правда был удивлён. Ведь обычно, когда они с Билли ввязывались в какие-то перепалки, то Дэвид особо не успевал наблюдать за мальчиком так пристально, как он мог сделать это со стороны.              — Если бы ты пробовал посмотреть ему в глаза, пока они активированы, то дольше минуты зрительного контакта не выдержал и начал бы пытаться отвести взгляд. Только уже не смог бы этого сделать.              — Почему? — в недоумении широкого распахнул он глаза.              — Потому что это закономерное явление, присущее всем дистинктивам группы Y. Им нельзя долго смотреть в глаза. На практике это сделать возможно, но лучше не стоит по той причине, что они наделены способностью вилять на психику. Чем дольше обычный человек смотрит в глаза дистинктива, тем быстрее дистинктив начинает сжирать человека, — рассказывает Роберт, параллельно с этим выискивая что-то в файлах на одном из компьютеров. — У простого человека начнётся лёгкое головокружение, приступы тошноты, повышенная тревожность, волнение и значительная боль в глазах и висках из-за повышения внутричерепного давления. Мы узнали это благодаря Шепли. Тогда же и начали исследование того, как дистинктивы могут влиять на людей, которые смотрят им в глаза долго. Нами было выяснено, что в ходе продолжительного зрительного контакта по истечении трёх, а в случае Билли одной минуты, он молниеносно и безвозвратно заключает в психологический плен своего оппонента. По истечении минуты человек не может самостоятельно отвести взгляд, — наконец-то мужчина находит какую-то старенькую потрёпанную запись в не самом лучшем качестве, и на ней Дэвид видит то, от чего он давится кислородом, а его самообладание падает куда-то на дно Марианской впадины. С каждой секундой просмотра этой записи сердце всё сильнее сжимается от неизгладимой тоски и сожаления, а то, с каким бесстрастным выражением лица отец смотрит на происходящее, заставляет крепко сжать кулаки от злости и ненависти, испытываемой к нему.              Это была четырёхминутная видеозапись с камеры наблюдения. В небольшом белом помещении с тусклым освещением сидел совсем ещё маленький Билли, забравшись с ногами на стул. А напротив него восседала блондинистая женщина, в образе которой выделяется лишь белый халат и очки с тонкой металлической оправой. Бледный, словно труп, мальчик смотрел на неё с еле скрываемой ненавистью и отрешённостью. Но больше в этом взгляде было боли и разрывающей душу тоски…              — Я хочу помочь тебе, — милым и понимающим тоном говорит мальчику эта женщина.              — Неправда, — тихо отвечает ребёнок своим хрустальным голоском.              — И я искренне хочу услышать, что тебе нужно. Я хочу понять, как я могу тебе помочь.              — Вы не можете мне помочь.              — Почему?              — Каждый раз, когда вы говорите, что поможете, мне становится больно из-за вашей помощи, — спокойно говорит он, робко и недоверчиво поднимая на женщину свой убитый тяжёлыми страданиями взгляд.              —Ты не даёшь нам сделать это эффективно своим недоверием, — уверенным тоном заявляет женщина, пытающаяся расположить мальчика к себе.              — Если вы сделаете это эффективнее, мне будет больнее.              — Билли, — тяжело вздохнув и поправив очки на переносице, женщина наклоняется ближе к хрупкому мальчику, который, кажется, из последних сил может удержать собственную голову, дабы она не повисла безвольно, как у тряпичной куклы, — Я хочу, чтобы ты доверял мне. Я хочу, чтобы ты сказал, в чём ты нуждаешься. Что я могу дать тебе, чтобы тебе стало лучше?              — Дайте мне скальпель.              — Я не могу дать тебе скальпель, — уверенно, но с видом полным сожаления отвечает блондинка.              — Почему? Вы же искренне хотите помочь мне. Тогда дайте то, что я прошу.              — Я не могу дать тебе скальпель, потому что я в курсе той ситуации, случившейся с санитаром, — признаётся она мальчику в причине отказа и, состроив понимающую гримасу, продолжает. — Я знаю, что ты сделал это не спец…              — Я сделал это намеренно.              — Хочешь сказать, что ты намеренно всадил санитару скальпель в шею? — медленно и чётко произнося каждое слово, уточняет женщина.              — Я целился в глаз, но не попал. Мои глаза заболели.              — Зачем ты сделал это специально?              — Раз вы делаете больно мне, почему я не могу сделать больно вам? — невинно спрашивает чересчур стеснительный и зажатый мальчик. Он совсем не был похож на того Билли, какого Дэвид знал сейчас. Сейчас перед его глазами был другой человек, это был напуганный, искалеченный ребёнок.              — Ты снова преувеличиваешь. У тебя всего лишь пониженный болевой порог, поэтому тебе больно.              — Мне больно, потому что я человек, и любому человеку, которому в глаза воткнут иглы, будет больно, — дрожащим голоском противится он, не соглашаясь с женщиной.              — Билли, ты не знаешь, как помочь себе, поэтому это делаем мы.              — Я знаю, как вы можете помочь мне, — боязливо убирая ноги со стула, он чуть наклоняется, чтобы быть ближе к лицу женщины.              — Как же? — недоумевает она и приближается ближе, получая тихий, но уверенный ответ.              — Посмотрите на меня… В глаза…              Очи Билли загораются.              А всё произошедшее после этих слов начинают комментировать сам Роберт. Он объясняет Дэвиду, что происходит с телом обычного человека, а детективу кажется, что он оглох, будто не может ни слышать, ни видеть, ни говорить. Он смотрит только на замученного мальчишку, держащегося из последних сил, который хватается за любые шансы спастись, который, несмотря на всё, что с ним происходит, не теряет надежды выбраться. Дэвиду вдруг становится стыдно, совестливо за то, что порой он порицал ту жестокость, с которой Билли подходил к этому делу. Сейчас он понимает, что молодой человек был прав во всём. Его не щадили, и он не должен.              «Ты не поймёшь. Никогда не поймёшь, что я чувствую, потому что не переживал того, что пришлось пережить мне».              — За несколько минут зрительного контакта дистинктив наносит столько психологических травм, что буквально может лишить здорового взрослого человека рассудка. Он захватывает своего оппонента в психологический плен, некий транс. Человек может начать испытывать боль, которой нет, ему может казаться, что у него лопаются ушные перепонки, идёт кровь из носа, глаз, ушей. Одним словом, дистинктивы группы Y влияют на подсознание своего противника. Они способны демонстрировать в этом подсознании всё, что им угодно, а человек будет думать, что это происходит взаправду, — женщину на экране начинает безбожно сильно трясти, а её голова дёргается, словно она безвольный болванчик. Она хватается за собственную шею, будто задыхается. На этом запись обрывается.              Выжить после такого, конечно, возможно, но жить — вряд ли. Прекратить этот процесс можно только если заставить дистинктива разорвать зрительный контакт. Если этого не сделать, то приводит это всегда к одному и тому же. К мучительной и долгой смерти.              — Только вдумайся, какая это огромная сила, ты только представь сколько пользы может принести один лишь дистинктив группы зрения. Он видит то, что происходит на другом конце города, стены ему не помеха, железные перегородки, защищённые секретные кабинеты, он увидит любой бункер. Всё подвластно его зрению. Самое важное и сложное — это контроль. Конечно, он может видеть всё сразу, но это сведёт с ума, потому что он будет видеть то, что ему не нужно: зрительный шум, помехи, галлюцинации. Чтобы подобного не происходило, нужен контроль зрения.              На экране снова появляется изображение Билли, только уже совсем другого возраста.              — У дистинктива группы Y способность проявляет активацию в возрасте шести-семи лет, а базовый контроль над этой способностью в 95% они достигают лишь к одиннадцати годам своей жизни. До этого момента такой ребёнок видит то, что ему видеть совсем не нужно, он просто не может контролировать своё зрение. Это травмирует психику, именно из-за большого давления на нервную детскую систему они достигают контроля над собственным зрением, дай бог, к одиннадцати годам. Если доживают.              — Безумие, — неожиданно для самого себя выдыхает Дэвид эти слова и, сделав пару шагов к экрану, принимается рассматривать какие-то причудливые расчёты и научные исследования, транслируемые там.              — Когда Шепли только поступил сюда, в ходе исследования мы выяснили, что его зрение было активировано в возрасте шести лет, и добиться чёткого контроля над этим зрением он смог к восьми годам. В этом возрасте он уже совершенно контролировал всё, что видит. Это удивительно, он очень способный мальчик. Это самое зрение помогает ему быть лучше, быстрее и манёвреннее обычного человека.              — Необычные дети, — с явным скептицизмом осматривая изображение юноши на экране, говорит Блэк-младший.              — Это не дети, — словно говоря понятную всем очевидность, усмехается Роберт. — Это дистинктивы — военное орудие. Они должны уметь принимать приказы и грамотно исполнять их.              Ты представляешь, с каким количеством военных может расправиться тот же самый Шепли? — уже явно перебарщивая с эмоциональностью, резко жестикулирует отец, очень уж восхищённый своей идеей. — Один выстрел — одна секунда, один труп. За минуту он может положить целый взвод, человек так не может. Дистинктивы — не люди и никогда ими не будут. И таким образом они могут принести нам больше пользы, чем если бы просто бездумно слонялись по нашей земле.              — Раз уж ты говоришь о всех дистинктивах группы зрения, почему не использовал способности кого-то другого для своего проекта. Зачем тебе именно он, почему гонялся за ним столько лет? — с ноткой недоверия и издевательского осуждения спрашивает он, пока Роберт включает свет, избавляясь от изображения на экране.              — Дэвид… Дистинктивы группы зрения встречаются так же редко, как альбиносы среди породистых скакунов. Точнее, даже не так. Немногие доживают до того момента, когда мы их находим. Более того, когда всё-таки они появляются, у нас их ДНК не подлежит копированию, его невозможно передать другому человеку. Чем раньше дистинктив овладел своей силой и получил контроль над ней, тем более податливым и живучим будет его код ДНК. Шепли как раз таки нам и нужен, потому что его ДНК поддаётся копированию, он отлично владеет своим зрением… А ещё потому, что он второй дистинктив группы Y, найденный мною за последние десять лет. Боюсь, что больше их нет.              — Почему они такие? — преследуя чувство искреннего интереса найти причину возникновения таких как Билли спрашивает Дэвид, ожидая услышать хотя бы какой-то ответ.              Молодой человек порядком обомлел от разговорчивости своего отца. Кажется, за сегодня он рассказал ему больше, чем рассказывал за всю жизнь в целом. Роберт был на удивление общительным, он словно хотел донести до Дэвида всё и сразу. Младший не понимал такого рвения своего папаши. Но припоминал каждый раз, когда его отец отличался особой разговорчивостью. Это обозначало только одно, ему что-то было нужно от Дэвида, а для этого было необходимо его заболтать. Сказать, что он так уж много всего просил, Дэвид не мог по той причине, что просил он не сам, чаще всего за него это делал Джаред. Он был неким парламентёром между ними, к младшему брату он приходил со словами «Папа сказал, папа недоволен, папа посоветовал, у папы к тебе есть просьба». Дэвида каждый раз умиляло то, как старший брат обзывал отцовские приказы маленькими просьбами. Если уж Роберт и награждал его такой роскошью, как личная встреча и серьёзный разговор, то было это крайне редко и каждый раз касалось только одного: бизнеса и денег.              Дэвид знал, что просто так сейчас разводить такой длинный монолог не будет, значит, Роберт преследовал какую-то цель, значит, была причина, по которой он прямо сейчас забивал голову младшего сына информацией о своей организации. Было в этом и много хорошего, поскольку Дэвид за этим сюда и пришёл. Особенно много он хотел узнать о Билли.              — Можешь поразмыслить об этом на досуге, ведь я тебе ответить не смогу, — пожав плечами, Роберт, видимо совсем не заинтересованный в том, откуда взялись дистинктивы, покидает кабинет, а сын торопится за ним. — Могу лишь сказать, что после наших вмешательств мои совершенные модели будут наделены всеми способностями, которые я перечислил ранее. В совершенной модели уже срощены клетки ДНК дистинктивов других групп, но мы не знаем, как отреагирует организм совершенной модели на новый введённый ей ДНК, тем более, такой, в котором есть неизгладимый дефект.              — Какой дефект? — нетерпеливо спрашивает Дэвид, шагающий за ускорившимся отцом.              — У Шепли травмированные глазки из-за снятия блока. К слову, именно из-за этого ему крайне тяжело пользоваться некоторыми своими способностями. Чем сильнее он напрягает своё зрение, тем больше от этого страдают глаза и тем меньше срок годности у такого дистинктива. Но это не критично, мы пока думаем, что можно сделать с этим.              — Срок годности?              Такое словосочетание, произнесённое в адрес детей, да, чёрт возьми, простых людей, вызывало у Дэвида еле сдерживаемую ярость. Эти слова звучали слишком высокомерно.              Слишком бездушно по отношению к живым созданиям.              — У каждого дистинктивного варианта, который здесь находится, есть свой срок годности, и чем больше он здесь использует свои способности, тем этот срок годности меньше и тем раньше он станет последним вариантом, — поясняет Роберт, приближаясь к двери очередного, как думает, Дэвид кабинета. И он оказывается прав. Они заходят в помещение, напоминающее картотеку: повсюду стоят стеллажи с бумажными папками, запах старенькой канцелярии врезается в нос детектива, который поражается подобной «библиотеке». Он относится к хранению файлов такого формата очень скептически, даже, наверное, с опаской. Вряд ли Дэвид позволил бы хранить хоть что-то в текстовом варианте, если бы управлял такой организацией. Лучшим выбором для хранения опасных или секретных файлов были цифровые носители, ибо, на крайний случай, всё можно взять и удалить безвозвратно. А здесь всё придётся сжигать дотла, чтобы никто не нашёл эти бумаги.              С другой стороны, Дэвид подумал о том, насколько остаются безнаказанными действия Bloody Bird. Они даже не страшатся иметь целую картотеку, в которой законспектирован каждый их пациент, каждый опыт и тому подобное. Поддержка у них — будь здоров, и детектив был в этом более чем уверен. Только знать бы, кто эти люди, какие конкретно личности поддерживают подобный бизнес.              — К примеру, Билли. Если бы он остался в больнице под моим контролем, учитывая наличие в его теле блока, то, по подсчётам специалистов, смог бы прожить примерно до восемнадцати, двадцати лет, принеся за столь короткий срок много пользы. Для сравнения, дистинктивы других групп доживают максимум до четырнадцати. Билли отличается от них невероятным контролем своих сил. Если дистинктив умеет их контролировать, то живёт он дольше тех, у кого этот контроль хромает или вообще отсутствует. Однако после побега он удалил чип блокировки. Самостоятельно или ему помогли — не знаю. Поэтому без него он может протянуть до двадцати пяти, тридцати лет. В обычной жизни дистинктивы живут дольше, ведь в обыденной жизни не сильно напрягают зрение, нечасто пользуются им.              — Чип блокировки, я так понимаю, был нужен для подавления сил, — догадливо подмечает Дэвид, пока отец роется в коробке с папками и, найдя нужную с именем Билли, убирает её на место.              — Да. Та запись разговора Билли с психологом — это причина, почему сдерживать его силу было необходимо двумя, а иногда и тремя чипами. Чип блокировки способностей дистинктивов состоит из небольшой капсулы и маленькой иглы, которая вживляется под кожу. В этой капсуле находится уже известный тебе препарат векурониум в крайне насыщенном виде. Раз в сутки он выбрасывает препарат в кровь дистинктива, ослабляя его способности. Служит он недолго, примерно дней десять. И если другим нашим подопытным хватало одного такого чипа, то вот ему следовало вводить несколько.              — А что будет, если этот блок удалить из организма дистинктива?              — Во-первых, последует немедленный всплеск сил, его кровь просто сожрет остатки препарата. Некоторое время он будет активнее обычного, продлится это примерно до 5 дней, а после могут начать проявляться побочные эффекты. У дистинктивов зрения они ярко выражены в острых болевых ощущениях зрительной системы. И данный дефект останется у них на всю жизнь, это как травма. И именно такая травма есть у Билли. Ему не следовало снимать блок.              — И сколько же лет жизни отбирает такой блок у дистинктива?              — Я могу сказать только примерные цифры, поскольку при носке блока силу контролирует не сам дистинктив, а этот небольшой чип. Скажу простыми словами.              Мы можем не только погасить его силу, но и активировать, благодаря замене чипа блокировки на чип активации. И из-за насильственного управления их способностями организм изнашивается намного быстрее, чем когда они контролируют себя сами. Один год постоянного ношения блока равен минус двум-трем годам жизни. Снятие блока останавливает этот процесс, то есть если с блоком Билли мог бы протянуть до примерно восемнадцати лет, то без него вполне может прожить и до тридцати.              — Я не понимаю только одного. Какой смысл ставить блоки на дистинктивов, чья сила вам нужна? Вы же их этой силы можете и лишить, — возмущённо вопрошает младший, следующий за отцом, который вновь поднялся и пошёл чёрт пойми куда. Дэвиду казалось, что он молча хочет показать ему все кабинеты.              — По-другому их невозможно контролировать, — пожимает отец плечами. — Дистинктив — кране сильное и неуправляемое создания, в своём развитии он превосходит любого из нас.              Ты никогда не замечал, что Билли умён не по годам? И это отнюдь не от того, что он долго и усердно учился. Нет…              Он дистинктив, и любая информация, которую обычный человек может усвоить за пару лет, дистинктивом усваивается за пару дней. Если для того, чтобы чрезвычайно тщательно прочесть огромный учебник, допустим, о научных трудах физики за 20-й век, простому человеку понадобится около нескольких недель, то дистинктив группы Y прочтёт этот учебник от корки до корки менее чем за сутки и запомнит его содержимое навсегда. Запомнит всё визуально, и, если ему понадобится вспомнить любой абзац из этого учебника, он наизусть без единой помарки перескажет написанное. Он может пересказать всё, что прочтёт там. Неважно, тысяча страниц там или три тысячи. Так работает зрительная память у Шепли. Дистинктивы других групп поглощают информацию столь же быстро, сколько и группы Y, но немного иным способом.              — Совершено, — восхищённо вздыхает Дэвид, на что отец усмехается и, вернувшись на первый этаж, открывает дверь в уже, кажется, свой личный кабинет. Стоит Дэвиду сделать лишь один шаг в это помещение, он тут же понимает, что это и есть личный кабинет отца, всё в лучших традициях Роберта. Великолепие, роскошь, ручная работа и мрачный стиль.               — И кто же додумался до такого? — серьёзно спрашивает молодой человек, присаживаясь напротив пока ещё пустого стула отца. И запускает руки в копну собственных чёрных волос, оттягивая их назад в попытке освежить свою бедную, уже распухшую и надувшуюся, словно барабан, от переизбытка информации, головушку.              — Элита… — вздыхает мужчина, цепляющий в баре бутылку, естественно, дорогого, коньяка и пару стаканов. — Даже больше, чем элита. Люди, в чьих руках наши судьбы. В том числе, моя и твоя.              — Ты поэтому заинтересовался в этом проекте?              — Дэвид… — демонстративно и тяжело вздохнув полной грудью, говорит Роберт, ставит стаканы на стол, медленно наливает в них коньяк, словно растягивая время перед неприятным для него разговором. Но когда их содержимое доходит до необходимого уровня, он невесомо ставит полуопустошенную бутылку на стол и присаживается напротив сына.              — В этот проект ввязался не я, а мой отец, Армандо… — от этих слов брови младшего непроизвольно подлетают вверх. Раньше Роберт практически никогда не разглагольствовал о своём отце. Единственное, что можно было услышать от Роберта насчёт Армандо, так это «я вас ещё жалею, а вот мой отец…» Исходя из этих слов можно было понять, что рассказы Роберта о его отце были бы не самыми приятными. Но, если уж мы будем до конца честными, то Дэвид помнит и то, с какой гордостью и уважением Роберт приводил в пример своего отца, как достойно он говорил о нём и как хотел равняться на этого человека, которого сам Дэвид не знал.              — У тебя был бы хороший дедушка. Ты его не помнишь, но он был неплохим человеком, старался дать своей семье всё самое лучшее. Правда, не всегда получалось, так как он хотел… Раньше я был, как и ты. Я отрицал тот бизнес, которым занимался мой отец, я не хотел иметь с этим ничего общего, мне казалось, что я не должен влезать в его дела. И даже после его смерти, когда люди, заключившие договор об этой сделке с ним, пришли ко мне, дабы уговорить продолжить это дело, я страшно сомневался.              — Почему ты передумал? — искренне непонимающим тоном спрашивает Дэвид, который прекрасно знал об упёртости своего папаши.              — Во время одного из опытов произошло примерно то же, что случилось с Шепли за ужином. Тогда отец погиб на месте. В силу того, что Билли — дистинктив с удалённым блокатором и травмированными глазами, он не смог убить нас.              «Значит, Армандо убил дистинктив…» Задумчиво прокручивая эту мысль в голове, Дэвид немного молчит, но, взяв себя в руки, решает продолжить разговор, который Роберт поддерживать не особо хотел. Для мужчины вспоминать об отце было тяжелой задачей. Он одновременно ненавидел и любил этого человека. Ненавидел за то, что тот лишил сына детства, отнял право выбора, право голоса. Однако одновременно с этим он дал ему саму жизнь и её смысл. А заключался он в этой организации, которая отошла в его владение после смерти Армандо.              — Дедушка — первый в семье, кто начал заниматься работорговлей?              — Да, — хлебнув немного коньяка из бокала, кивнул мужчина. — Он был первым, он только начал заниматься этим где-то в начале 70-х. Его основной бизнес в Америке шёл ко дну, с каждым годом он приносил всё меньше и меньше денег, с каждом годом мы жили всё хуже и хуже. Дело было в том, что от его бизнеса зависел и мой. Я тогда был всего лишь кем-то вроде начинающего бизнесмена, мне нужна была какая-никакая поддержка. Он знал, если на дно пойдёт он то и меня потянет за собой... И когда он начал внедряться в сферу работорговли, дела пошли в гору. Он мог помогать мне, мог помогать матери, нашим ближайшим родственникам, с некоторыми из которых был в хороших отношениях. Я не мог судить его, ведь тогда я не имел возможности заработать столько денег, чтобы ему не приходилось лезть в эту сферу ради нас.              Однажды ему посчастливилось достать товар для одного высокопоставленного человека в Ватикане, это был простой мальчишка с улицы, и этот товар оказался дистинктивом группы Y. Мой отец втёрся в доверие к этому ребёнку, пообещал, что вот-вот вернёт его родителям. Разузнав всё, что умеет этот мальчик, он узнал и про других дистинктивов… Мой отец увидел в этом золотую жилу, он подумал, что если найти и объединить всех дистинктивов в одно, то получится сверхчеловек. Он уверовал в то, что этот проект может стать баснословно прибыльным. Но тогда это были лишь слова. Однако скоро он смог заманчивой в форме преподнести эту идею одному своему хорошему другу, а он, в свою очередь, был неплохим знакомым министра обороны США. Потом состоялась встреча, сделка, составление проекта и выполнение самого проекта. Ты сам понимаешь, как всё это происходит, — отмахнулся Роберт рукой, дабы не объяснять банальные вещи. — Отец и тот его друг, они были единственными, кому по документам принадлежал этот проект. Ожидания были велики, но, прежде чем умереть, отец не смог их оправдать. А потому его партнёр по бизнесу остался один. Увы, в одиночку справиться с таким объёмом работы он не мог, поддержки от государства пока было совсем немного, поскольку предыдущая вложенная в них сумма ещё не оправдалась, а его друг не мог в одиночку привлечь достаточно инвесторов в этот проект… Тогда люди из правительства пришли ко мне.              Результат стали спрашивать с меня, — как-то неприятно поморщившись, рассказывает об этом Роберт, а младший допускает мысль о том, что, скорее всего, результат с него не спрашивали, а наглым образом требовали.              — После я встретился с его другом, мы поговорили, и я принялся за работу.              Я сделал это потому, что мне нужно было кормить семью. Тогда уже родился и Джаред, и ты, а отец после себя оставил мне полудохлый бизнес, который требовал страшных вложений. Я обязан был поставить его на ноги, довести дело отца до логического завершения и дать своей семье такую жизнь, какую я хотел бы иметь сам, когда рос. Мы были семьёй высокого достатка, но не были богаты, не были настолько богаты, чтобы не нуждаться ни в чём…              — Речь между тобой и Билли шла о Ватикане, потому что ты поставлял товар для Папы? — цепляясь своим острым слухом за слова Роберта о заказчике из Ватикана, спрашивает младший, даже не прикоснувшийся к бокалу с коньяком.              — Да, он заподозрил, что я являюсь поставщиком рабов в Ватикан.              — Его подозрения верны? — спрашивает Дэвид, готовый услышать. Ему всегда казалось, что он спрашивал только то, на что готов был услышать любой ответ и принять его. Но порой любознательность и чрезмерное чувство интереса молодого человека заставляли его задавать такие вопросы, ответ на которые он не был готов узнать, уж тем более принять. И от душевных терзаний его это никуда не девало. Но сейчас был не тот случай, он готов был услышать всё что только можно.              — Дэвид… Банк Ватикана — это единственный банк, о котором неизвестно ничего, он полностью закрыт от чужих глаз. Никто не знает, у кого конкретно там есть ячейка и сколько у кого денег, это единственный банк, в котором можно законным способом хранить и отмывать деньги преступного происхождения. В эту империю никто не может влезть, никто и ничего не может там менять, кроме самого Святого престола, но… Билли более смышлёный, чем я ожидал, и самоуверенный, что совершенно неудивительно, если знать его отца.              — Значит, он оказался прав, — кивнул младший, удовлетворённый ответом, который он услышал. В целом, ничего больше он предположить и не мог, даже не надеялся услышать отрицательный ответ. Он знал, что Билли был прав, просто не мог поверить. Он опустил взгляд и, взявшись за бокал с коньяком, отхлебнул немного.              Оба молчали. Дэвид пытался переварить всю полученную информацию, а Роберт ожидал, что сын вот-вот заговорит и задаст ему ещё тысячу вопросов.              — Ты знал его отца?              — Винсента? Да, знал, — как-то очень недружелюбно поморщившись, сказал мужчина, разминая затекшую не столько от усталости, сколько от старости шею. — Он был кем-то средним между журналистом и частным детективом, много он головной боли мне принёс, но его переплюнул Билли. Достойная замена… Их вытурили из Великобритании под угрозой расправы, он как прилежный муж и отец спасал свою семью. Хотя ранее там же он влез куда не надо и хотел придать огласке то, что не нужно. Поразительно, но эту же ошибку он умудрился допустить и в Нью-Йорке. Но здесь ему никто не дал шанса сделать шаг назад и бежать.              — Откуда ты узнал про Билли? Как ты понял, что он дистинктив?              — Это произошло случайно, — утвердительно закивав, прямо-таки в подтверждение своим словам заявляет Роберт, наблюдая за тем, как коньяк в их бокалах потихонечку испаряется. — Наш общий с его отцом знакомый, Сэр Люфенгер, устраивал благотворительный аукцион, продавал всякие дорогие и не очень элементы роскоши и искусства 19 века. Туда был приглашён и я, и он. В честь аукциона был организован приём. Был он, скажем так, светским, но семейным: все пришли с сыновьями, с дочерьми, жёнами, сёстрами, братьями. Винсент пришёл с супругой и сыном, а я с Джаредом. Всё это было ещё до того, как он подал на меня иск в суд за незаконно ввезённое из-за границы оружие. Я бы и не увидел Билли, тогда он был ребёнком скромным, везде ходил за ручку либо с отцом, либо с матерью, смущался новых знакомств, прятался за родителями. Но на его лице всегда была гримаса сильного интереса, ему всё было интересно, он был маленьким исследователем. Так вот, Винсент тогда потянул его за руку и тихонько подтолкнул ко мне, чтобы Билли поздоровался. Я сказал ему: «Здравствуй», а он молчал… Молчал, — в состоянии некого шока от тех действий ребёнка говорит Роберт, словно прямо сейчас вспоминает то, как смотрел на него мальчик, будто он уже тогда понимал, почему Билли молчит. — Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, и в этих глазах я увидел то ли страх, то ли злобу. Билли что-то понял, глядя на меня. Тогда он показался мне мальчишкой необычным, слишком непохожим на остальных. Он всё старался ходить поодаль от других, уходил из центрального зала, где был приём, и очень уж спокойно вёл себя. Для детей это редкость. Я узнал, что он дистинктив, в некотором роде случайно. Я пошёл в уборную и, проходя мимо одной из лестниц, ведущих на второй этаж, заметил Билли. Он держался одной рукой за перила и рассматривал картины. А глаза его светились как два фонарика. Я знал, что он с лёгкостью может меня увидеть, но всё-таки он был ещё ребёнком, и дети не всегда так же предусмотрительны и внимательны, как взрослые. Поэтому я быстро развернулся и ушёл.              — Это ты убил его родителей, чтобы забрать его?              — Да. Не сам, конечно… Приказ отдал я…              Винсент и Шантэль прекрасно знали об особенностях своего чада, а потому оберегали его изо всех сил. Подступиться к Билли было невозможно. Его буквально не оставляли одного ни на минуту, а когда оставляли, то за ним пристально следили. По-другому забрать его мы не могли… — с неким прискорбием в голосе признаётся Роберт, а в глазах его мелькает еле заметный грустный блеск.              «Ему жаль? Только сейчас ему стало жаль ребёнка, жизнь которого он искалечил?» — мысленно восклицал Дэвид, понимая, что скрыть своего осуждающего взгляда он не в силах.              А Роберт и не смотрел на него, он уткнулся глазами в стол, словно ему было совестно даже поднять взгляд на сына. Он не видел его глаз, но чувствовал то, что испытывал Дэвид сейчас. Осуждение прямо-таки пропитало его тело и душу. Младший готов был поклясться, что если бы он не обладал тем самоконтролем и терпением, какие выработал с годами тяжёлой жизни, то сейчас… Да что уж говорить, он ещё задолго до этих слов дал бы своему папаше в морду. Его глаза непроизвольно наполнились слезами, которые он мгновенно прогнал прочь. Он вдруг стал понимать, каким ребёнком был Шепли, как сильно был привязан к родителям. Сам мальчик ему об этом практически никогда не рассказывал. Он мог посвятить Дэвида в какие-то моменты из своего детства, рассказать про родителей, но про себя чаще всего не говорил ничего. А если и говорил, то какими-то короткими и неинтересными фактами. Даже они были интересны Дэвиду, потому что он любил этого человека…              Дэвид не мог понять, почему отец сожалел о содеянном только сейчас. Неужели тогда все его действия казались ему праведными и единственно верными? Даже если он жалел Шепли сейчас, почему он так рьяно рвался вернуть его обратно? Неужели та идея о создании совершенного дистинктива перекрывала его чувства?              — Но… Подожди, получается вас спонсирует правительство, именно поэтому все дела, относящиеся к вам, либо заминают, либо перебрасывают на кого-то неугодного властям? Получается, поэтому дом, в котором горели родители Билли, не потушили, а его объявили погибшим в пожаре?              — Вроде того... По сути, как таковой, нашей организации не существует, однако спонсируется она и поддерживается при помощи правительственных органов. Но и этих денег недостаточно.              «Недостаточно? Сколько же стоит это детище?!» — мысленно поражается младший, который знал, какие приблизительно суммы денег, так скажем, для развлечения остаётся у людей, восседающих на политических постах. Он не знал точных цифр, но у него были друзья, знакомые, которые на своих должностях зарабатывали столько, что каждый месяц могли бы вполне спокойно покупать по две квартиры в хорошем районе Нью-Йорка. Это были безумные деньги, и все ради них грешили по-разному: кто-то проворачивал коррупционные схемы, кто-то лез в криминальный бизнес в том же городе, где и работает, а кто-то где-нибудь подальше — желательно, за пределами страны. Суть была одна: все они имели широкие карманы, из которых прямо-таки выпирали крупные банкноты. Но, видимо, даже на такой грандиозный проект выделять суммы крупнее тех, которые могли нечаянно выпасть из их кармана, они не решались.              — Ты содержишь эту организацию за свой счёт или за счёт инвесторов, которым в обмен на кругленькую сумму предлагаешь воспользоваться твоими услугами? — удивлённо вскинув брови, вопрошает младший, поражаясь тому, насколько его отец увлечен и вдохновлён этим делом. Дэвид вдруг понимает, что эти же самые чувства Роберт хочет увидеть в сыне после их разговора.              — Её содержит высший свет…              У высшего общества много своих привилегий, запросов и противоречивых интересов. Существуют клубы яхт, клубы кубинских сигар, игры в покер, клубы для любителей игры в гольф. А есть клубы, годовой членский взнос в которые доходит до суммы в несколько миллионов долларов. Такое развлечение может позволить себе не каждый богатый человек. Знаменитые люди такие суммы не могут потянуть. Это совсем другая лига.              Через чёрный рынок мы сотрудничаем с одним таким клубом в США. Туда часто уходят последние варианты. Есть определённая группа баснословно богатых и влиятельных людей, которые предпочитают… Скажем так, нестандартный способ удовлетворения своих потребностей. Пожелания у всех разные. Есть группа людей, которая предпочитает видеть у себя в постели человека не старше пятнадцати лет, есть те, кто хочет видеть исключительно кареглазого худого мальчика, а у кого-то в приоритете совсем ещё дети… Кому-то нравятся голубоглазые девочки лет семи, кому-то — зеленоглазые мальчики до одиннадцати лет, кто-то любит рыжих, кто-то брюнетов, кто-то заказывает блондинов. Кому-то нужна русская девочка, кому-то азиатка, кому-то мальчик из мусульманской семьи, — сквозь ком в горле рассказывает Роберт. Он начинает некомфортно чувствовать себя, поправляет волосы, стучит иногда пальцем по столу, отводит взгляд — иными словами, он выглядит так, словно на этот разговор его заставил выйти сын, и это было правдой. Роберт пусть и был человеком противоречивым, но даже ему было совестно за то, на кого он работает. Даже ему не были понятны те желания, которые удовлетворяет тот клуб, инвестирующий в его организацию деньги. Но деньги были важнее… Важнее денег была идея… А идея была важнее всего остального, даже его принципов.              Он говорил бегло, иногда вздыхая, и часто брал паузы, словно набирался сил на то, чтобы озвучить свои мысли.              — Критериев много, но суть одна. Это стоит баснословных денег! А люди, заплатившие взнос в размере нескольких миллионов, десятков миллионов — неважно! — разделяют с нами ответственность за сохранение этих тайн. Каждый получает доступ к тому, чего он так желает, и это доступно им всего трижды в месяц.              Заказы у них, по правде говоря, сильно вычурные. Как только мне ни расписывали товар, который необходимо достать для их клиентов. Однажды даже написали свои пожелания в поэме на пять страниц… Это дорогостоящий клуб, название которого я не могу сказать. Его название запрещено произносить вслух, члены этого клуба не знакомы друг с другом в его границах, им запрещено знакомиться близко, нельзя говорить о чём-то личном, о семье, о своих детях, родителях, о политике, о религии. Там они могут только развлекаться со своим товаром и в такой же манере развлечения общаться, а лица их полностью закрыты масками. Там никто не возьмёт абы какой товар, клуб принимает конкретные заказы для удовлетворения конкретных желаний своих участников. Этот клуб… Скажем так, специализируется именно на детях, на подростках до шестнадцати лет.              Как ты понимаешь, процент от этого членского взноса делится между несколькими людьми — это организаторы, это директора, это поставщики, такие как я. Не всегда получается найти нужный товар в каком-то конкретном городе, приходится даже выезжать за пределы страны, чтобы найти идеальный для клиента товар.              — Билли… — только открывает Дэвид рот, чтобы выдвинуть ужасающее предположение, но Роберт не даёт ему договорить и раздраженным, грубым голосом, таким, словно ему необходимо оправдаться за глупость, которую он не совершал, говорит.              — Я не идиот, я бы никогда не дал им живого, вменяемого и работоспособного дистинктивного варианта. А уж тем более, динстинктива группы Y. Билли никогда не был в подобном месте, и ему несказанно повезло… — бегло оправдывается он, а у Дэвида аж на сердце отлегло от этих слов. Отец глубоко вздохнул и, проведя рукой по лицу, продолжил. — Но однажды его пытались приобрести у меня… Не буду говорить, кто это был, и, тем более, не стану разглашать, сколько это стоило. Но сумма была бешеной… Я не отдал его. Конечно, этой организации нужны были деньги, но Шепли нам нужен был больше.              — Я правильно понимаю, что участники таких клубов — слишком влиятельные люди для того, чтобы такое место грехопадения закрыли навсегда? — горестно усмехнувшись, озвучивает Дэвид свои пропитанные отчаянием и разочарованием мысли.              — Верно… Такие клубы по интересам встречаются не только в США. Конечно, самые скрытные и развитые из них находятся на территории Соединенных Штатов, Китая и, конечно же, Великобритании. Подобные клубы с баснословным членским взносом и не самыми праведными интересами есть везде. Варьируются только суммы и секретность подобных мест. До сих пор об этом неизвестно общественности, потому что слишком большим весом обладают личности, имеющие членство в таких клубах, и ещё потому, что неугодный товар подлежит ликвидации. Они ничего, никому и никогда не смогут рассказать, если попадут туда. Обратной дороги нет.              — Хочешь сказать, после того, как товар становится ненужным, от него избавляются, убивают? — уточняет Дэвид, дабы понимать, что происходит с детьми, которые погибают в страшных муках. Такой смерти не пожелаешь никому, такой жизни не пожелаешь никому и такой участи не повернётся язык пожелать кому-то. Это вызывает столько страха, что руки непроизвольно начинают трястись, это вызывает столько злости и едкого отчаяния, что оно разрывает грудную клетку изнутри. Блэк-младший слушал рассказ отца и еле скрывал дрожь в руках, даже старался не касаться бокала с коньяком, поскольку понимал, что отец сразу увидит, как его содержимое будет ходить ходуном.              — Не всегда. Бывают несчастные случаи, когда так происходит по вине заказчика или нескольких заказчиков. Ответственность за то, как они обращаются с полученным и желанным ими товаром, лежит только на них, и это понимают все члены этого клуба.              — Как думаешь, Билли мог знать о существовании этих клубов? — задаёт Дэвид вопрос, после которого Роберт продолжительное время молчит. Он будто перекатывает в своей голове мысли и догадки с одного места на другое в попытках найти худо-бедно односторонний и точный ответ.              — Возможно… — кивнул он головой, но немедленно поправил себя. — Скажу так, это было в досягаемости его возможностей, он мальчик очень способный, — от того, как Роберт назвал Шепли, Дэвида еле заметно передернуло. Обычно так к нему обращался сам детектив, в очень сакральные и редкие моменты. Обычно, когда он так называл юношу, тот смущался и прятал лицо. Ему было до чёртиков непривычно слышать то, как к его милому мальчику кто-то может обратиться подобным образом. — Этот крысёныш пронюхал даже про мои связи с Ватиканом, он даже знал, кто конкретно в Нью-Йорке делал подобные заказы. Если ты и не читал его статей, прочти на досуге, он был огромный занозой в моей заднице… Неизвестный аноним, создавший целую серию провокационных статей, человек, нашедший доказательства того, что чиновник под именем X заказывал для себя маленьких девочек и использовал их сам понимаешь в каких целях. Человек, который заставил понервничать чуть ли не каждого высокопоставленного и не самого праведного дядю в этом грёбаном городе. Человек, который выкрал из моей лаборатории с помощью тебя с десяток дистинктивных вариантов…              Человек, который несколько раз был так близок ко мне, что мог бы добраться до истины раньше на несколько лет… Этот человек определённо был осведомлён о том, что это за клубы. Вероятнее всего, он знал и их названия.              — А тот благотворительный вечер? Разве это не одно и то же? Не твоя ли организация устраивала его, разве не она давала своим подчинённым те же самые товары, за которые те в ответ инвестировали немалые суммы денег на продвижение твоей организации? — предлагает он к обсуждению свою догадку. Может, Дэвид ничего и не смыслит в бизнесе, в котором несколько десятилетий варится его отец, но вероятность того, что он чего-то не договаривал, всё же была.              — Это немного другая вещь… — отрицательно закивав, буркнул мужчина на бредовую догадку сына. — Дэвид, моя организация инвестируется с помощью правительственных органов. Все опыты, которые я провожу, всё оборудование, которое есть у меня, и все специалисты, которые работают над этим проектом, предоставлены мне за счёт власти.              Однако, когда создаётся что-то масштабное, нужно перетащить на свою сторону влиятельных и крайне обеспеченных людей, нужно сделать так, чтобы они стали твоими сторонниками, заручиться их поддержкой. Дэвид, на этом балу люди просто развлекаются друг с другом, а я провожу благотворительный аукцион, деньги с которого идут на некоторые нужды моей организации. Мне нужны не столько деньги, сколько люди, да и балы эти проходят всего лишь раз в сезон. Они инвестируют в Bloody Bird, а я утилизирую последних вариантов и завожу выгодных клиентов. Все получают то, что хотят.              — Ты притягиваешь сторонников во взглядах людей, на которых работаешь, а люди эти восседают в правительстве и отвечают за милитаризацию страны.              Если их цель — создать дистинктивный вариант, который станет военным оружием, то твоя цель — контролировать чёрный рынок работорговли США и Великобритании? — Дэвид уже перевернул в своей голове всё вверх дном, дошёл до самого дна и решил приплести сюда политику. Он буквально увидел прямой политический подтекст, который фигурировал во всей этой истории. Где политика, там большие деньги и большая ложь. Поприще это крайне интересное, почему бы не обсудить.              — Каждый работает ради того, во что верит, ради того, что в списке приоритетов у него на первом месте. Для меня это идея и цель, которую я унаследовал от своего отца.              — Зачем им это? — настаивает сын.              — Я думаю, ты сам понимаешь, — только и отвечает Роберт, не желающий говорить вслух о таких банальных и ясных всем вещах. Дэвид откидывается на спинку стула, и, после того как он потягивается, на его устах сверкает какая-то довольная ухмылка, что не на шутку удивляет отца, который подмечает сей факт.              — Ты выглядишь вдохновлённым.              — Мне нравится твоя идея… Только мы с тобой упустили одну важную детальку. Где Билли? Хотя нет, — тут же осознав, как он будет выглядеть со стороны, поправляет себя Дэвид и хватается за голову в болезненном жесте. — Не говори, кажется, сегодня достаточно информации, нужно переварить.              — Переваривай, — усмехается отец, но решает всё-таки ответить. — Я скажу если, что с ним всё в порядке, он жив.              — Но я думал, что он нужен тебе мёртвым.              — Если бы он нужен был мне мёртвым, я бы поймал его раньше, чем мы встретились, — отвечает Роберт на глупое предположение младшего, и в голове Дэвида медленно, но верно начинает складываться неприятное подозрение в сторону отца.              — Подожди, этот разговор. Эта лаборатория, организация, политические козни. Почему ты посвящаешь в это всё меня? Почему не просветил Джареда в свои делишки?              — Джаред не тот человек, который смог бы это понять. Более того, он сейчас не в самом лучшем состоянии.              — Подожди, подожди. Выходит, ты знал о том, что Билли и Джаред были в сговоре? — шокированно выдаёт парень, начинающий находить в прошлом те моменты, о которых бы знал и к которым был бы причастен Блэк-старший.              — Конечно, знал.              — Откуда?              — От Джареда, — тоном, полным очевидности, заявляет он.              — Он не мог тебе… — вдруг Дэвид замолкает. Он осознаёт страшное, — Ты без его ведома использовал его закрытую ячейку в оверворд банке? — глаза Дэвида непроизвольно широко распахнулись от осознания всесилия этого человека. Кажется, он был в курсе всего, что происходило ранее, и, кажется, он вносил во всё это свою лепту.              — И Билли про это пронюхал… Та последняя встреча, которая должна была состояться вечером, когда Шепли следил за Джаредом — это была встреча со мной… Билли, уверенный в том, что Джаред осведомит меня о его плане, решил на время дисквалифицировать твоего брата из этой игры…              — Это Билли стрелял? — не веря отцу, уточняет Дэвид, желающий услышать неприятную ложь вновь, дабы убедиться, что это она и есть.              — А ты покажи мне хотя бы одного человека не дистинктива, который может выстрелить другому человеку в голову и оставить его в живых. Билли что-то чувствовал по отношению к тебе, по этой причине Джареда он убивать не хотел. Ему было нужно только на время вывести его из игры. Но это было необходимо делать раньше, ибо на тот момент я уже знал всё.              — А то нападение на больницу, когда убили Оскара? — начинает молодой человек выдвигать уже абсолютно банальные догадки, в правоте которых он уверен.              — Я отследил местонахождение этой больницы по твоему телефону. Раньше, когда Билли шёл на настолько серьёзные дела, он никогда не брал с собой то, благодаря чему его можно было отследить. Однако тебе он начал доверять и даже не подумал о том, чтобы попросить тебя не брать с собой телефон. Оскар разгадал состав того вещества, которым надышался Билли на балу. Если бы Шепли узнал про это, он бы стал копать под тех, кто торгует этим наркотиком в Нью-Йорке. Так он дошёл до Джареда и обнаружил переводы из его ячейки в оверворд банке в Лондон ровно раз в сезон, когда проводится бал... То, чего я боялся... Всё это случилось.              Дэвид сидел с открытым ртом и не мог даже прокомментировать то, что говорил его отец. Сейчас казалось, что всё, что происходило ранее, было взаимосвязано друг с другом. Каждое действие было произведено не просто так. И он понимал, что Билли это знал ещё задолго до него.              — А чем вообще надышался Билли тогда?              — Это активный элемент для дистинктивов, он содержится в чипе активации, о котором мы говорили с тобой ранее. Что-то вроде наркотического вещества, однако это единственное психоактивное вещество, которое влияет на организм дистинктива. Они вроде как люди. Но для нас они оружие. Человека нужно уговаривать, доказывать, принуждать, заставлять, а оружие необходимо заправить для того, чтобы оно работало как нужно. Для истребителей это керосин, для автомата пули, для пушки ядра, а для дистинктива — альфа-пвп. Дёшево и сердито. Их легче накачать этим веществом через чип активации и пустить в бой. От действия этого препарата у них сносит крышу. Мозг активирует команду борьбы за жизнь, при должной дозировке они убивают всё и вся, не отдавая отчёта своим действиям.              Между ними вновь повисает молчание. Роберт медленно попивает коньяк, уже почти закончившийся в его бокале, Дэвид же гипнотизирует взглядом шкаф напротив себя, впадая в тягостные раздумья о целях своего отца. Он всё ищет там причинно-следственную связь. На первый взгляд ему кажется, что она достаточно проста, но, зная Роберта, он понимает, что просто быть не может. А это значит только одно — необходимо распутать этот огромный клубок фактов, доказательств, действий и последствий. Но сделать это можно лишь одним способом. И Дэвид знает, каким.              — Чего ты хочешь от меня? — чуть грустно спрашивает он.              — Мы много лет не ладили…              — Мы до сих пор не ладим, — воспротивился младший.              — Да… Но ты уже весьма взрослый человек… А мне через пять лет стукнет уже шестьдесят. И скажем так... Я уже не в лучшей своей форме.              — Я даже не заметил, — задумчиво говорит Дэвид, рассматривая покрытое небольшими морщинами лицо своего отца. Он видит седину на его волосах, видит уставший от жизни взгляд. Он понимает, что, каким бы трудным ни было его решение сейчас, оно всё-таки единственное правильное              — И я не заметил, Дэвид… Я не заметил, как вы успели стать такими взрослыми и серьёзными, а я успел стать стариком… Я всю жизнь хотел дойти до идеала, хотел, чтобы в старости я смог добиться такого положения в обществе, чтобы вызывать у вас с Джаредом уважение… Я хотел стать кем-то, на кого вы бы хотели равняться, кем-то, кому хотели бы помогать.              — Если ты хочешь, чтобы я продолжил это дело или помог тебе сейчас, скажи. Я готов… Но дай мне время… Мне нужно время.