Дзынь

      В сумраке больничной палаты едва ли можно было различить силуэты мебели. Незаправленная кровать, стул с наваленной на него грудой вещей, платяной шкаф. По комнате гулял сквозняк, но у обитательницы палаты в психиатрическом отделении Мунго не было сил (да и желания) закрыть окно. Она сидела, вжавшись в угол, и беспрестанно теребила длинные рукава сорочки. Губы шевелились, но она не издавала ни звука. Уголок её рта нервно дергался каждый раз, когда она слышала посторонние звуки, но быстро об этом забывала и вновь сосредотачивалась на рукавах одеяния.       Гермиона Грейнджер лишилась рассудка.       Когда-то блестящая волшебница, боевая подруга Гарри Поттера, умнейшая ведьма своего тысячелетия. Маленькая девочка, попавшая в новый, пугающий, враждебный мир в возрасте одиннадцати лет, смогла доказать всем сомневавшимся в её силе, её уме, как сильно они ошибались. Ребёнком она была худощавой, со слегка длинными передними зубами, с непослушными кудрями на голове. Её мантия всегда была безукоризненно выглаженной, но один чулок так и норовил сползти ниже колена. Сумка, доверху набитая учебниками и пергаментами, оттягивала плечо девочки. На уроках она всенепременно знала ответы на вопросы преподавателей ещё до того, как они успевали их задать. С горящими глазами она пересказывала целые главы учебников, что не могло не восхищать даже слизеринцев, относившихся к ней с предубеждением. Она была главной школьной зазнайкой ровно до Святочного бала на пятом курсе. Все резко обратили внимание на то, что она может быть элегантной, женственной и очаровательной. Виктор Крам смотрел на неё влюбленными глазами и пытался шептать комплименты на ломаном английском (ее имя в его устах звучало просто волшебно: «Гер-ми-во-на»). Она продолжала быть лучшей ученицей Хогвартса, но теперь в перерывах между занятиями ей приходилось скрываться от настойчивых поклонников (вроде Кормака Маклаггена).       Повторный год в Хогвартсе выдался непростым. После войны отношения между некоторыми учениками были накалены до предела, но Гермиона взяла на себя роль миротворца, убеждая всех вокруг, что каждый заслуживает второго шанса. Слизеринцы попали под своего рода протекцию девушки и со временем стали терпимее относиться к её попыткам их оправдать. Минерва Макгонаггал, новая директриса Хогвартса, одобряла политику Старосты девочек, но стала замечать странности в ее прежде безукоризненном поведении. Заспанный вид на занятиях, невнимательные ошибки в заданиях, мечтательный взгляд. Обеспокоенная Макгонагалл вызвала её на разговор: — Добрый день, Гермиона, — как бы то ни было, Минерва души не чаяла в девушке. — Добрый, профессор, — Грейнджер зевнула и вытянула ноги под стол. — Что-то случилось?       Минерва сложила руки перед собой, потом, задумавшись на секунду, наколдовала две чашки и заварник с ароматным чаем. — Это я хотела у Вас спросить, Гермиона. Вы стали рассеяны, невнимательны, постоянно витаете в облаках… Это совершенно нормально для девушек Вашего возраста, но… Не для Вас, Гермиона. Не для Вас. У Вас просели оценки! Мне казалось, это абсолютно не в Вашем характере. А на той неделе Слизнорт мне жаловался, что Вы стали регулярно пропускать его занятия.       Гермиона задумалась и окинула взглядом кабинет директрисы. Клетка Фоукса пустовала; видимо, он вылетел на охоту. Портреты предыдущих директоров тихо переговаривались, лишь Дамблдор улыбался уголками глаз, поправляя свои очки-половинки. — И что же, по-вашему, со мной происходит, профессор Макгонагалл? — Я бы предположила, — она прочистила горло, — что Вы влюбились.       Гермиона скучающе взглянула на носки своих ботинок (их стоило почистить) и откинула назад волосы. На секунду задумавшись, она выдала: — В Малфоя. Мы вместе уже несколько месяцев.       А спустя полгода после этого разговора Гермиона Грейнджер, бледная и разъяренная, запустила Авадой в Драко Малфоя на платформе 9¾ вокзала Кингс-Кросс. Позже на допросе она призналась, что сделала это из ревности, что заподозрила его в связи с Асторией Гринграсс, что за день до этого он предложил её стать его женой, что её эмоции наложились и смешались, из-за чего она на секунду потеряла контроль, но колдомедики на медицинском осмотре заметили деструктивные процессы в её мозгу. Гермиона будто была проклята, из-за чего её действия стали импульсивными, решения – необдуманными, а поведение – опасным. Сначала её поместили под домашний арест, под предлогом защиты от обезумевшего от горя Люциуса Малфоя, но постепенно условия её содержания становились всё строже и строже, пока суд не постановил заключить её в психиатрическом отделении. К тому моменту Гермиона совсем перестала понимать, чего от неё хотели колдомедики, но стихийная магия начала вырываться и разрушать предметы мебели. Ввиду полной беспомощности девушки, суд постановил связать её магию внутри, дабы Гермиона не могла навредить окружающим (пусть и неосознанно).       Нарцисса Малфой была убита горем. Она потеряла сына; она потеряла девушку, которая вскоре могла бы назвать дочерью. Прежде статная, аристократичная до кончиков пальцев женщина стала лишь тенью себя прошлой. Она тихо передвигалась по Малфой-Мэнору, стараясь не встречаться с мужем, и часто сидела в комнате сына, которая частично была заполнена вещами Гермионы. В один из таких дней она случайно обнаружила записную книжку девушки, которую та редко выпускала из рук. Дилемма – читать или не читать – могла бы стать болезненной, если бы не желание Нарциссы оправдать Гермиону. Она не верила – не могла поверить, что Грейнджер из ревности убила бы Драко. Она бы скорее собрала вещи и тихо ушла. Сделав глубокий вдох, Нарцисса раскрыла блокнот на дате за день до убийства.       «Всё же невозможно обратить Обливиэйт, пора бы это признать. Я столько раз пыталась понять, как работает память, что, кажется, начала терять свою. Сегодня мне потребовалось полчаса, чтобы понять, кто я, кто этот мужчина рядом со мной в постели, где я нахожусь. Кажется, я всё ещё не уверена, что понимаю это. Но.       Меня зовут Гермиона Грейнджер. Когда мне было семнадцать, началась война. Чтобы обезопасить родителей, я стерла им память и убедила переехать в Австралию. В тот момент это казалось правильным решением. Нет, это всё ещё правильное решение. Два года назад я смогла проигнорировать боль в сердце, но сейчас, когда я вернулась к своей обычной жизни, я снова думаю о них. Как они живут. Что любят. Вернулись ли они к стоматологии или выбрали себе новое дело всей жизни.       Тогда я решила, что смогу обратить заклинание. Черт возьми, меня называют умнейшей ведьмой столетия, мне что, не по силам какой-то Обливиэйт? Я начала экспериментировать. Тогда я сблизилась с… Драко? Кажется, его так зовут. Он мощный легилимент и помог мне понять, как именно заклинание «вычленяет» то, что нужно удалить.       Затем была череда побед. Я постоянно удаляла-восстанавливала-удаляла-восстанавливала свои воспоминания. Сначала это было что-то незначительное, вроде моего любимого блюда на завтрак. Со временем я стала забывать, что именно я люблю, поэтому, чтобы не расстраивать Драко, оставляла для себя мини-подсказки, поэтому довольно долго я могла делать вид, что эксперименты венчались успехом. Но затем я решила стереть из памяти Драко. Точнее, те моменты, когда он называл меня грязнокровкой. Он отговаривал меня (почему-то запомнилось, как он держал меня за руки и с дрожью в голосе умолял этого не делать; говорил, что без прошлого я перестану осознавать настоящее). Я так верила в свою гениальность и так была ослеплена своим горем, что забыла о мерах предосторожности.       Ошибки случаются. Моя состояла в том, что я удалила не тот эпизод, который хотела. Я случайно избавилась от момента, когда влюбилась в него. С тех пор каждое утро я убеждаю себя в том, что люблю его. Что он не Пожиратель Смерти, который хочет меня убить. Что прошлая-я смогла его простить и полюбить. Что он не держит меня под Империо, а наша жизнь – не иллюзия.       Но однажды я могу этого не вспомнить. И мне страшно, что я могу натворить».       В неприемные часы в двери Мунго скользнула женщина, одетая во всё черное. Санитар сначала не узнал её под вуалью, но позже кивнул и пропустил. В руках у неё были кремовые розы – пациентка, к которой она шла, их когда-то любила. Женщина сняла тонкие кружевные перчатки и передернула плечами. Больница действовала на неё угнетающе. Безликие серые стены; светло-зелёный пол. Было слишком стерильно. Как на кладбище. Нарцисса Малфой неровно выдохнула и направилась на шестой этаж, в психиатрическое отделение. Негромко постучавшись, она скользнула в дверной проём и закрыла за собой дверь на замок.       Гермиона, как обычно, сидела на подоконнике. Парочка заклинаний и решётка на окне гарантировали её безопасность. Стены вновь были исписаны одним именем – Драко, Драко, Драко. На глаза Нарциссы навернулись слезы. Ей следовало бы ненавидеть убийцу сына – вместо этого она носила ей горячие обеды. Ей следовало бы проклясть ведьму, пока никто не видел, но у неё не поднималась рука.       Нарцисса подошла поближе к Гермионе. Та не была заинтересована в общении, поэтому даже не удостоила гостью взглядом. Волосы были растрепаны, рубашка была чем-то запачкана, а носки между собой не сочетались. Гермиона что-то бормотала. Прислушавшись, Нарцисса услышала: «Лондонский мост падает, // Падает, падает. // Лондонский мост падает, // Моя милая леди». Любимая песня Грейнджер.       Однажды Нарцисса слышала, как Гермиона эту песню пела Драко. Они расположились на веранде, и девушка тихо шептала слова: — Лондонский мост падает, моя милая леди… — Ты моя леди, — улыбнулся Драко, заправляя волосы её за ухо.       Гермиона рассмеялась. — Напомню, что я ещё не ответила «да». — Но ты не ответила «нет», а, зная твой нрав, от сомнительного предложения ты отказываешься в ту же секунду.       Девушка хихикнула. — Ты же знаешь мой ответ. — Но я хочу его снова услышать, — Драко приподнялся на локтях и посмотрел ей в глаза.       Гермиона замерла. — Рядом с тобой я чувствую… «дзынь». Как в одном маггловском мультике про вампиров. По-моему, это красноречивее, чем тысяча признаний в любви и тысяча согласий.       Поэтому моменты, когда Гермиона пела, дарили миссис Малфой надежду, что где-то внутри перипетий сознания была заперта настоящая Гермиона. Видимо, это не позволяло ей сдаться, поэтому она упорно возвращалась в Мунго, в осточертевшую палату психиатрии, распутывала волосы девушки, кормила её куриным супом, подолгу смотрела ей в глаза. Она верила, что этот самый «дзынь» пусть и не вернёт ей сына, но, быть может, вернёт невестку. И тогда ей вновь захочется смеяться.