Хрустальные бабочки с тонкими крыльями

Макс приходит на сцену "Москва" без повода, без призыва, без необходимости работать. Просто берёт себе коктейль, садится на барный стул в углу зала и смотрит. Сначала — как Артём нервничает. Мечется от стола к кулисам, проверяет листочки с кличками для банд (конечно, Заяц тут же предлагает свою помощь в отборе), общается с командами и даже — удивительно — умудряется дважды переодеться. "Модник", — ухмыляется Макс, думая, что друг подцепил это именно у него. Затем наступает время шоу. Гаус выходит на сцену, искрит своей невероятной улыбкой (у Зайца, честно, столько лет спустя всё равно всё внутри скручивается от восторга), кричит в микрофон, скачет, танцует, хохочет, сгибаясь пополам на стуле, и просто кайфует. Максим смеётся даже не над шутками борющихся команд — заражается чужим сиянием со стула рефери и не может отвести взгляд. И каждый раз замирает, стоит другу услышать знакомый голос через толпу зрителей (и как умудряется?) и посмотреть в его сторону. Улыбка сама растягивает губы, являя ямочки на щеках, а руки складываются в положение "большие пальцы вверх". Другую поддержку оказать на расстоянии десяти метров Заяц, увы, не способен. И не важно, что после баттла ему нужно бежать на собственный концерт: всё равно тратит минуты, мчит за кулисы, почти сбивая замерших зрителей, пару мгновений растерянно ищет взглядом любимую взъерошенную макушку, а затем радостно хватает Артёма за плечи, обнимает чуть не до хруста и что-то восторженно бубнит прямо на ухо. Гаус мягко и слегка ошалело улыбается, треплет по волосам, искрит каждой мимической морщинкой. А потом вдруг резко отстраняет от себя друга, лезет за телефоном в карман и замирает, глядя в открытый диалог. Максиму тревожно и обидно, он суёт нос — проверить, что так шокировало друга. Но Артём вдруг улыбается широко-широко, почти ослепляет счастьем и сам показывает переписку, хрипло произося: "Представляешь, Шаст подарит мне толстовку "Контактов"!" Макс чувствует, как возведённый за вечер восторг от чужого смеха, взглядов и этих объятий обваливается внутри подобно карточному домику. Как он мог забыть, за кем друг следит взглядом во время всех съёмок? К кому по тысяче раз подходит сверить вопросы и ответы по время "Контактов", лишь бы удостовериться, что в златокудрой голове всё необходимое есть? Лишь бы коснуться кончиками пальцев чужих ладоней. Заяц сжимает кулаки и кривит губы в подобии улыбки: "Ого! Наконец ты дождался, Тём! Весь год же хотел себе такую, а?" Гаус не слышит фальши, уже строчит что-то в ответ Антону, а потом и вовсе против привычки записывает видеокружок со своими эмоциями. Максим стягивает радость с лица, машет рукой и убегает на концерт. Ему ещё выступать. Артёму он сейчас уже не нужен.

***

Гаус занашивает серую толстовку чуть ли не до дыр. Натягивает каждое утро, радостно улыбается, пряча кончики пальцев в рукава, пританцовывает, нервно теребит край перед выступлениями. Не даёт никому примерить, возит на все региональные игры, разве что не забывает стирать. Месяц, два, три — ткань грубеет, покрывается катышками. Мозолит Максу глаза на каждой встрече и каждой фотографии с баттлов. — Тём, ты из неё вообще вылезаешь? — в один день не выдерживает Макс, снова видя приевшийся графитовый цвет. — Мне в ней комфортно, и она классно смотрится, что такого? Ты же свою бандану везде таскаешь, — по-доброму слегка огрызается Гаус, невольно проводя пальцами по ткани и едва заметно, совсем по-детски улыбаясь. Максим снова утыкается в телефон, пытается справиться со вспышкой обиды и агрессии. Вот толстовку "Минских" Артём совсем забыл уже. И подаренный Зайцем на прошлое рождество мягкий бежевый свитер крупной вязки (самый лучший! зря, что ли, Макс тогда три часа по "Европейскому" носился и выбирал что-то в стиле товарища) забыл на дальней полке шкафа, так ни разу и не надев. Заяц понимает, что чужое сердце радуется долгожданному презенту, что знак внимания от любимого человека ценнее всех прочих, что это, считай, парная одежда (и не важно, что парная не только с Шастуном, но ещё с тысячью людей по всей России и за её пределами). Макс понимает. Но от этого не становится ни капельки легче. Артём снова хвостиком таскается за Шастуном на съёмках новогоднего выпуска "Контактов". Наклоняется к сидящему на диване Антону непозволительно близко, говорит тихо — лишь бы никто не услышал — и приоткрытыми губами ловит каждое слово в ответ. Заяц ёрзает на своём месте у операторов, комкает рукава любимого свитера с облачками и нестерпимо хочет вклиниться между парнями, привлечь внимание, разделить. Он хочет, чтобы Артём наконец вылез из своей заношенной серой брони невзаимной влюблённости и огляделся. Но как Шастун слеп к чужим блестящим серо-голубым глазам, так и сам Гаус не видит преданно-загнанного карего взгляда в затылок. Парочка идиотов. И умный Заяц, не смеющий их разделить. Его отрадой становятся концерты "Минских" и баттлы "Москвы", на которые Антон не ходит. Там Артём ищет поддержки в безликой толпе и всегда натыкается на взгляд Максима. Заяц хотел бы верить, что в такие моменты им обоим тепло. Что они становятся на мгновение ближе. Что он может достойно поддержать Артёма, потерявшегося в своих чувствах и чужих овациях. Макс ловит его за талию, стоит другу пошатнуться, слезая со стула. Даже не секундное — миллисекундное касание чужих шершавых ладоней отзывается всполохом нежности внутри, ворует воздух на пару мгновений. Но магия рушится, и Артём сбрасывает с себя чужие руки, продолжая импровизацию. А Макс просто пытается вернуться в реальность и сохранить на коже чужие прикосновения. Гаус около минуты держал его за руку, лишь бы Заяц не наебнулся со стула, — это можно считать романтичным моментом? Хрустальные бабочки внутри, вспарывающие все органы невзаимными чувствами, согласно хлопают крылышками.

***

Конец декабря наступает незаметно. Кажется, ещё вчера они были вынуждены перенести концерт из-за недельного локдауна, а вот уже улицы покрылись шуршащим снегом и новогодними украшениями. В офисе холодно. Макс приносит всем не кофе, нет, — коробку энергетиков. А что, им ещё все дела до 2022 закончить нужно. Но он также приносит тёплый макиато (чуть не пролил, пока всё тащил!) и пачку обезболивающего: Артём любит сладкое, и у него часто болит голова от недосыпа. Стаканчик заискивающе стоит посреди стола с вызывающей подписью "Гаус" на красном боку, а Заяц на все вопросы удивлённо вздёргивает брови и уверяет, что это не он принёс — всё уже было, когда он пришёл. Артём верит и довольно улыбается, попивая напиток, а вот Горох иронично поднимает бровь и шепчет на ухо: "Может, ты уже признаешься, Ромео?" Максим только шикает на друга, отмахиваясь, и продолжает молча наслаждаться расслабленным восторгом на чужом лице: "Ну точно кот, которому дали сметаны". Серёжа тяжело вздыхает и отсаживается обратно в угол дивана. Бог свидетель, он пытался. Когда в офис влетает радостный Шастун, размахивая телефоном, и Горох, и Заяц чувствуют: это не сулит ничего хорошего. Только Артём спокойно отставляет допитый кофе и внимательно смотрит в чужие сияющие глаза. Макса гость не так интересует: он ловит каждое легчайшее изменение в мимике Гауса. — Мы выбрали место для новогоднего корпората! Уже на следующей неделе проведём, чтобы поближе к праздникам у всех была возможность время с близкими провести! — радостно сообщает Шаст, чуть не пританцовывая. — Там такая площадка, вы охуеете! А ещё я там новость классную расскажу, — он подмигивает. Заяц успевает заметить это и тут же следит за взглядом Артёма. А тот тает, дёргает шнурочки на байке и предвкушающе улыбается. — Звучит многообещающе, Тош. Максима мутит от несоответствия. Гаус редко обращался к друзьям уменьшительно-ласкательно (да и имена "Серёжа" и "Макс" это не особо позволяли). Ещё реже Артём соглашался на шумные тусовки. А тут два в одном. Заяц что-то отвечает после пинка Гороха, тоже пытается улыбаться и через секунду ретируется в коридор под предлогом перекура. Как же от всего этого тошно. В курилке к нему присоединяется Горох. Друг слегка воротит нос от крепкого дыма, но остаётся стоять рядом и наблюдать, как Максим делает затяжку за затяжкой, бездумно глядя в серую стену. Такую же графитовую, как ненавистная толстовка "Контактов". — Не нравится мне, как Тёма на Шаста смотрит. Ни к чему хорошему это не приведёт, — качает головой Серёжа и краем глаза наблюдает за реакцией друга. Заяц крепче сжимает сигарету и инстинктивно тянет вниз рукав свитера. — Может, встречаться будут, — выдыхает с дымом и тут же закашливается. Горох хлопает по спине — кажется, сильнее, чем того требует ситуация. Пытается выбить вместе с дымом всю дурь. — Ага, и уедут в закат на розовых пони. — Ой, заткнись, Серёж, — беззлобно тянет Заяц, выбрасывая бычок в урну. Будто он сам не знает, что, стоит Шасту сделать что-то не так, он утащит на дно не только Артёма, но и самого Максима. Ведь он Гауса ни за что не отпустит. — Знаешь, как испанцы говорят? Будь что будет.

***

Зал для корпоратива действительно красивый. Всё сияет неоном, под потолком развешаны золотые гирлянды, а в углах ютятся шикарные ёлочки с шарами в цветах всех их проектов. Даже "Минская" ёлочка есть: вон, красуется у барной стойки, горделиво выпятив красные украшения. Именно рядом с ней находится Артём. Снова в своей любимой толстовке, расслабленный, слегка улыбающийся и потягивающий шампанское из тонкого бокала. Гаус не особо любит пить: берёт алкоголь скорее для соответствия атмосфере. "Хотя лучше бы оделся прилично", — внутренне возмущается Заяц, но вслух только радостно приветствует друга. Если Артём любит молча, преданно и самозабвенно, Максим последует его примеру и не будет нарываться. Вокруг грохочет что-то из новогодней дискотеки 90х, к ним подходят здороваться все знакомые коллеги с ТНТ, каждый считает своим долгом устроить "смол ток", спросить о планах на будущее и возможном для парней праздновании рождества в Беларуси. От всего этого Артём с каждой минутой всё сильнее мрачнеет, отвечать начинает односложнее, вздыхает. Максим как может спасает ситуацию, переводит чужое внимание на себя, ввязывает в полилоги Гороха и Шевелева, стоящих чуть в стороне. Делает всё, чтобы его взъерошенное солнце совсем уж не потухло в этом дымном от электронных сигарет синем полумраке. И в один момент Максим упускает важную деталь. Антон приходит на праздник, ведя под руку красивую русую девушку. Они одеты с иголочки, сияют искренними улыбками, привлекают внимание всех присутствующих. Пока Макс увлечён рассказом какой-то байки креативному продюсеру, Шаст успевает представить свою девушку кому-то рядом с минской компанией и, проигнорировав Артёма, через считанные мгновения уйти с ней дальше по залу. Пока Макс размахивает руками и чуть не сбивает бокал с барной стойки, Гаус в паре метров за его спиной цепляется побелевшими пальцами за эту самую стойку и просит у бармена что-то покрепче. Когда Заяц оборачивается, уже становится поздно, но он ещё не видит подвоха. Только тревожным резким шагом навстречу реагирует на боль в чужих серо-голубых глазах. Артём напивается за эти считанные минуты. Опыт студенческих лет кричал ему: не смешивай. Но сейчас он был глух к голосу разума. Когда некоторое время спустя Гаус опасно кренится вбок, Макс тут же подставляет своё плечо, обрывая диалог с Серёжей на полуслове. Шевелев мгновенно понимает ситуацию и взволнованно бежит за стаканом воды. Горох хочет подхватить Артёма под второе плечо, но в этот момент рядом с ними оказывается Антон. — Артём? Тебе плохо? — щёлкает пальцами перед побелевшим лицом друга и тут же резко переводит злой взгляд на Максима. — Вы как допустили, чтобы он так набухался, блять?! Вы ж лучше всех знаете, что он пить не умеет! Ладно, не умеет, не любит даже. Макс, ты ж с ним весь вечер был, какого хуя?! Заяц сжимает челюсть, лишь бы не ответить, и кулаки — лишь бы не отпустить Гауса и не кинуться на Антона. Всё из-за тебя же, Шастун. Потому что ты даже не подошёл к нему лично представить Иру. Ведь Артём тебя любит, из толстовки, подаренной тобой, не вылезает. А ты упорно глаза на чужое вырванное и протянутое сердце закрываешь. Так же, как сам Артём Зайца, годами влюблённого, игнорирует. Когда злость у обоих проходит и они разрывают зрительный контакт, возвращается Шевелев. Аккуратно помогает Артёму сделать пару глотков, переглядывается с друзьями и тихо, Максу на ухо, предлагает: "Давай ты его сейчас домой отвезёшь? А Горох у нас сегодня останется. Справишься?" Заяц благодарен, что Серёжа именно такую идею предлагает. Думает: друзья у него намного догадливее возлюбленного. Он кивает, поудобнее перехватывая чужую руку, и ведёт Гауса к выходу.

***

На улице Артёму становится легче. Конечно, не обошлось без рвоты, но Макс считает, так даже лучше: токсины выходят из организма. Когда они приезжают в полумрак квартиры, где парни забыли выключить разноцветные гирлянды (у Гороха какая-то страсть к ним, честное слово), Гаус уже чувствует себя достаточно трезво, чтобы стоять самостоятельно. Они заходят в квартиру, и Максим тут же летит на кухню — за водой и энтеросгелем. Прошлые попойки научили универсальному способу спасать себя от плачевных последствий. Возвращаясь, он находит Артёма на диване. Друг свернулся калачиком, лежит, уткнувшись носом в подушку и совсем не реагирует на слова Зайца. Чуть не скулит: плохо. Не физически: дыра в груди от сердца вырванного гноится. Шаст ведь сегодня всем Иру представил. Как свою девушку. Макс садится рядом, гладит по голове и плечам, просит: выпей воды и лекарство, пожалуйста, Тём, тебе же лучше будет. Гаус слушается, поднимает взъерошенную голову, делает пару глотков и запястьем стирает прозрачные капли с губ. А потом снова падает на подушку, смотрит пустым взглядом на переливы гирлянд и вдруг начинает хрипло рассказывать. Про то, как влюбился, как был рад вместе работать, носить серую толстовку, слышать "Без тебя, Тём, не справился бы" и проводить ночи за переработками, лишь бы быть нужным и важным. Макс слушает все слова друга, кивает и аккуратно проводит ладонями по шершавой графитовой ткани. А у самого внутри — бабочки из тончайшего хрусталя. Режут желудок, лёгкие и сердце, разрывают все органы невыносимыми чувствами. Но он молчит. Приносит другу ещё воды, сидит рядом до самого рассвета, дожидаясь, пока тот забудется сном без сновидений. А потом укрывает пледом и садится на пол рядом с диваном: "Не волнуйся, я сторожу твой сон". Одна ночь в чужой квартире плавно перетекает во вторую, а затем и в третью. Артём почти всё время молчит, только раз порывается извиниться, но Максим его быстро останавливает: "Не за что". Они снова привыкают друг к другу. Заяц каждое утро встречает Гауса на кухне неровными блинчиками и сладким кофе, исподтишка любуясь чужим заспанным лицом. Артём милый — в своём домашнем сером свитере и затёртых штанах, со следом зубной пасты у уха (и как умудрился?) и вечной привычкой таскать за собой по квартире любимую кружку. У них вырабатывается негласное правило: ни слова о том вечере или о чувствах. Поэтому звонки Серёж зачастую сбрасываются, а чат на четверых в телеграме полнится длинными вопросами и короткими ответами. Максим уверен: Горох его при встрече убьёт за такие приколы. Но сейчас ему намного важнее вытащить Артёма из этой эмоциональной ямы. На четвёртый день Гаус приходит на кухню, видит традиционные блинчики и, едва заметно улыбнувшись, шутит: "Меняй". Максиму кажется, он сейчас запрыгает от радости: наконец-то друг стал приходить в себя. Он на скорую руку делает яичницу, ставит две тарелки на стол и выжидательно ухмыляется: что ещё скажешь? Артём облизывает пересохшие губы и тихо смеётся: "Не даёшь ты мне второй раз использовать этот приём!" — а потом садится за стол, поджав под себя ногу, и смотрит на застывшего Зайца: "Чего стоишь, блинных дел мастер? Еда остынет". Артём оживает. Сам приходит к Максу, когда тот от скуки пытается бренчать на забытой в шкафу гитаре, качает головой и показывает, как правильно. Включает вечером фильм, подзывая на диван Зайца, и делится своим попкорном и мандаринами. Даже разрешает другу заказать полутораметровую ёлку из икеи и набор красных шаров к ней, а потом они вместе под аромат какао и советские песни вперемешку с "Королём и шутом" наряжают красавицу прямо в коридоре — других достойных мест в квартире не находится. Макс счастлив. Стоит боли уйти из глубины серо-голубых радужек, он чувствует, что и хрустальные бабочки внутри успокаиваются, перестают резать внутренности и вызывать приступы агрессии в сторону одной двухметровой личности в разномастных перстнях. Теперь на сердце остаются только забота и всепоглащающая нежность. И кажется, уже не важно, что будет дальше. Лишь бы Артём улыбался.

***

Тридцать первое декабря наступает неожиданно для обоих. За окном долгожданный снегопад укрывает Москву воздушным одеялом, люди спешат купить последние подарки, а инстаграм полнится чужими итогами года. Заяц сосредоточенно вчитывается в рецепт оливье (вряд ли Артём простит ему ещё одну порцию блинчиков) и думает, как бы так сделать, чтобы Серёжи его не убили за двенадцатичасовой игнор сообщений. Он был слишком занят: они с Артёмом играли в приставку и обсуждали последние музыкальные тренды. Звонок в дверь прерывает его поток мыслей. Из ванной выглядывает удивлённый Артём с влажными волосами: "Ты чё, смог доставку продуктов заказать?" — но Макс отмахивается, скорчив недовольную рожицу. Не успевает он обогнуть сияющую ёлку посреди коридора, как входная дверь распахивается. — Ё моё, полторы недели в свою же квартиру не могу попасть, а ещё звонить должен! — доносится с порога знакомым голосом. — Блять! А это что за зелёное чудовище? Максим не знает: ему смеяться или искать пути отступления, но дорогу на кухню уже преграждает Гаус. Что ж, остаётся только вперёд. На коврике перед дверью обнаруживаются Серёжи: все в снегу, краснощёкие, замёрзшие — и с дюжиной шуршащих пакетов на двоих. — А мы тут вам еды принесли! Новый год же! — улыбается Шевелев и отряхивается подобно собаке. Горох рядом закатывает глаза и всучивает Зайцу свои пакеты. — Иди разбери, партизан. Хули сообщения не читаете? И ОТКУДА ТУТ ЁЛКА? Артём, я знаю, это ты позволил... Гаус разводит руками: "Я не я, ёлка не моя" — и ретируется на кухню с оставшимися продуктами. Там они с Максом разбирают чужие покупки, пока Серёжи моют руки и Горох громко и несерьёзно возмущается творящемуся беспределу. "Ага, Сталина на них нет", — шутит Шевелев, заваливаясь на один из стульев и с любопытством глядя на двоих друзей. Стоит Артёму отвернуться, Макс машет Серёже рукой: "Потом, все потом". Друг пожимает плечами и включает весёлую рождественскую песенку. Вечером они ютятся на кухне, перетащив ёлку поближе к её дверям, пьют шампанское и наперебой предлагают лучшие варианты зимнего досуга. Стараниями Макса с Горохом пока побеждают караоке и лепка снеговиков. Часы показывают половину двенадцатого, свет люстры заменяется на зелёно-красные гирлянды и кухонные лампы, из печки доносится равномерный гул: скоро курица по личному рецепту Сергея Гороха будет готова. Вдруг Артём подрывается с места: "Сейчас приду". Возвращается он уже в красивом бежевом свитере с высоким воротом и длинными рукавами. Макс узнаёт свой давний подарок и чувствует, как внутри всё сжимается в комок нежности и любви. Не забыл всё-таки. Полночь подкрадывается боем курантов, внутренним восторженным напряжением, речью чужого президента и улетевшей с посыла Гороха в потолок пробкой шампанского. Парни замирают с бокалами в руках, смотрят друг на друга и мысленно повторяют самые заветные желания на следующий год. Десять... Одиннадцать... Двенадцать! Кажется, весь мир вдруг взрывается сотней радостных звуков. Звон стекла смешивается с нестройным "Урааа!", за окном грохочет разноцветный салют, отбрасывая цветастые всполохи по всем стенам. Макс чувствует мимолётное шершавое касание на щеке и удивлённо поворачивает голову. Гаус стоит совсем рядом, искрит счастливыми глазами и улыбается. А потом произносит одними губами: "Да, это был поцелуй на стыке двух лет. Ты против?" Максим чувствует, что хрустальные бабочки внутри превратились в искристые бенгальские огни: греют и душу, и сердце. Он отвечает широкой улыбкой и, стоит Серёжам деликатно отвернуться к окну, шепчет в чужие губы: "Я хоть когда-нибудь был против?" Наконец-то они были счастливы. А серая толстовка осталась воспоминанием из прошлого года в самой глубине шкафа. Но Макс клянётся: выкинет её при первой возможности.