О чем мы молчим?

— Я сбросил себя с шахматной доски в качестве пешки.

— Тогда твоя задача стать ферзем и вернуться на доску.

      Я помню.       Помню как шел по холодным длинным коридорам Хогвартса, прокручивая в голове лишь одно. То, что теперь мешало мне спать. А если я и спал, то ночь тешилась моими кошмарами. Под моими глазами пристроились темные впадины, которые выдавали мои бессонные ночи. И мало кто знал истинную причину моей бессонницы.       Я шел, раздумывая, что моя жизнь теперь не будет правильной. Она никогда и не была правильной, но тогда это казалось своего рода шуткой. Преимуществом перед кем-то ниже. Да, родиться в чистокровной семье и презирать тех, чья кровь испачкана, было моим преимуществом.       Но сейчас, когда это снова не просто повод оскорбить человека, а повод его пытать, насиловать и убивать, оно перестало быть преимуществом.       Я продолжал идти по тихому коридору спящего Хогвартса, пока в мои мысли насильно не вторгся её очередной оклик. Третий уже, наверное. Я слышал, что кто-то тихо меня звал, но отвечать и вести дальше занимательную беседу с ней мне не хотелось совсем.       Потому что беседа с ней теперь не преимущество. Не сейчас, когда я вынужден делать всё, чтобы делать больно таким как она. Не сейчас, когда боль будет доставляться не только словами. Не сейчас, когда она уже окрикивает меня, а моему телу не хватает сил повернуться и огрызнуться на неё.       Я хочу, чтобы она отвалила, ибо её занудство безгранично. Даже не имея значка старосты, она очень хорошо играла эту роль. Ей удавалось достать любого.       Я слышу быстрый стук её каблуков. Она будто бежит. Я решаю резко обернуться, чтобы вытянуть руку для дистанции, как она, не ожидая такого поворота (или разворота моего тела), врезается в меня и ударяется носом о мою грудную клетку. Больно. Мне. Она отходит и потирает нос. Я смотрю на неё и продолжаю молчать: у меня просто нет сил говорить ей, какая она дура. Зато силы подумать об этом есть.       Ты дура. И ты заслужила это.       — Малфой, ты что творишь?!       Кто бы сомневался. Гриффиндорский птенчик с собственным гнездом на голове подал голосок. Я ухмыляюсь, разворачиваюсь и ухожу.       — Малфой!       Мне плевать, что ты там кричишь и плевать, зачем ты это делаешь. Лучше вытри грязную кровь со своего носа тем платком, что неожиданно оказался у тебя в руке.       Неожиданно для тебя.       Я ходил по лабиринтам Хогвартса, пока не оказался у коридора, где она пустила птиц в Уизли. Это было прекрасно. Прекрасно-ужасно-смешно. Я сажусь на холодную плитку, а руками подбираю голову. Все, чего мне сейчас хочется, чтобы те самые птицы растерзали мою грудную клетку и вырвали оттуда темнеющее сердце. Убийственно заслуженная смерть для меня.       Я продолжал сидеть, пока пробирающий меня холод коридоров мрачной ныне школы не надоел. Можно уже и отправиться в подземелья. Не менее мрачные и холодные. Идея окунуться в свои ночные кошмары не была привлекательной, но отлежаться в своей постели до утра не так уж и плохо.       (Это просто ужасно, а не плохо. Лежать, пялясь в потолок.)

***

      Я максимально тихо старался зайти в гостиную, но поджидающий на кресле силуэт пригрозил мне шиканьем из-за шума, который я, вероятно, успел все же создать. У кого-то тоже ночь бессонная. У кого-то тоже всё лето выдалось таким же как у меня. Отягощающим юность и приносящим физическую и эмоциональную боль.       — Тебе не спится? Почему ты после отбоя ходишь по школе? Где ты был вообще? — полушепотом спрашивает меня силуэт.       Мерлин, ну и к чему этот допрос. Я чертовски вымотался, я хочу лечь в кровать, а не слушать очередное дерьмо. А оно точно начнет выливаться на меня от этого человека. Как и всегда. Страдали оба одинаково, но козел отпущения лишь я.       Вернее, я тот, за кого почему-то переживали больше чем за себя.       — Не хочешь говорить — не говори. Я ушел спать.       — Тео…       Не знаю, зачем я его позвал. На самом деле я хотел, чтобы он ушел. Нет, я хотел, чтобы его там не было изначально. Хотел, чтобы его вообще не было со мной. Но он сидел и ждал меня. Да, точно ждал. Он оборачивается ко мне, а половину его лица освещает луна от окна.       — Тео, я… мне снятся кошмары. И все.       И ты об этом знаешь.       Я хотел бы сказать ему, как желаю вырвать свое сердце. Хотел бы вылить на него все дерьмовые мысли. Но он последний, кто это заслужил. У него хватало своих больных мыслительных процессов.       Он разворачивается обратно в сторону спальни и, подходя к двери, тихо, но так, чтобы я услышал, бросает: «Мне тоже».       Я остаюсь стоять один в гостиной.       Примени кто на мне легилименцию, явно испугался бы такого скопления мыслей. Опасных, тревожных, полных возмущения и ощущения несправедливости мыслей.       Несправедливость.       Заслуженно ли я ощутил всю силу несправедливости мира?       О, да.       Я был обычным. Но заносчивым. Уродом. Я стал тем, кого из меня делали. Творили. Сотворили в итоге. Был ли я собой все это время? Не знаю. То, что после лета осталось от меня, настоящее ли? Не знаю.       Но одно я знаю точно: в моей голове прочно засела мысль, что я должен на многое повлиять и изменить следующие предрешенные ходы. Если это шахматы, я сброшу все фигуры, что потребуется.       Сегодня, когда я остался один и ушел после занятий в тот туалет, где иногда моей компанией становилась плакса Миртл, я собирал себя по кускам, бесконечно разваливаясь, разбиваясь, ломаясь. Я бил кулаками обо все поверхности, я кричал. Я страдал.       Но никто никогда об этом не узнает.       Безысходность. Так его вроде называют. Положение, в котором ты ничего не можешь изменить.       И если сейчас ничего не понятно, и если сейчас я кажусь разбитым и сломленным, сломанным, то я — Драко Малфой — сбросил первую фигуру на шахматной доске.       Себя.