Расписное

Полузаброшенная деревня Пущино встречает их наледью на толстом слое снега, скрипом прогнившей древесины и матюками дрожащего от неприятного холода Гилберта, укутанного в самоё тёплое до состояния «мы идём выгуливать ребёнка». Только обычно маленькие дети не используют весь багаж нецензурщины, смешно шурша ногами. Так знакомо и по-детски «шурх, шурх, шурх» от соприкосновения ткани штанов. Короткий переезд на все новогодние и рождественские каникулы Иван устроил лишь по двум причинам: Гилберт и шум города. Слышать пьяные возгласы под окнами в три часа ночи ему не хотелось, а Гилберту было как-то плевать — с появлением интернета он стал его самым верным спутником и другом. И, что логично, вдали от цивилизации даже мобильная сеть ловила с перебоями, что уж говорить о wi-fi и кабельном интернете. Так что Гил ныл — совсем немного, даже несерьёзно, потому что Великому Пруссии не подобает быть маленькой девочкой, хотящей домой, — ругался, но выбора у него как-то и не было. Сидеть одному дома целых три недели ему не хотелось. И это не потому, что там холодно, одиноко и пусто, нет. Просто Иван дебил. Да. Именно так. А за дебилами надо следить. — Нам ещё долго идти? — негодует бывший Пруссия. — Почти пришли, — размыто отвечает Брагинский, и Гилберт хочет кинуть в него обледенелым снегом. Желание пропадает в ту же секунду, едва он вспоминает, что перчатки в карманах куртки, а не на руках. Надевать их на таком холоде ему не хочется. Ему и так хорошо. Ну, почти. Было бы ещё лучше, если бы он сидел в тепле, под несколькими одеялами и этой двухметровой печкой под боком. Ну или не под боком, это уже чистые условности. До нужного дома — старого, но целого и нигде не покосившегося — они доходят спустя ещё десять минут ходьбы. По традиции первым в новый дом нужно запускать кошку, чтобы она прогнала весь негатив и поселила добро и позитив, но кошки с ними не было. Зато был Гилберт, который своими гневом, ненавистью и желанием убивать тоже наверняка мог прогнать весь негатив, нечисть и ближайших соседей. Поэтому его и запускают первым, после чего бывший Пруссия возвращается обратно на улицу, злобно — если так можно высказаться — чихая и пытаясь что-то сказать сквозь чихи. — Ты, блядь, — начинает Гил, снова чихает, а затем всё же прекращает, — видел, что там за пиздец? — Пока нет. — Вот и пиздуй смотреть. Иван только улыбается и заходит в дом, пригнувшись из-за низкого для него дверного проёма. Первым делом его встречает полутьма и огромное количество пыли, от которой свербит в носу. Уборку тут, судя по всему, не проводили со времён, когда главный символ деревни разрушили, а может и того раньше. Теперь понятно, почему предлагали дом по скидке. Дело не только в том, что деревня медленно подыхает от старости, но и в том, что дом несмотря на свой вид, нуждается в, как минимум, уборке. А в момент уборки найдутся и другие косяки. Первым делом, несмотря на наисильнейшее желание чихнуть — что приведёт к взрыву маленькой пылевой бомбы уж точно, — Брагинский открывает засохшие от старости окна, едва не выбивая деревянные рамы вместе со стеклом. Но это всё же срабатывает и в комнаты их небольшого домика попадает свет и свежий морозный воздух, поднимающий пылинки, которые блестят под лучами солнца. М-да, потребуется что-то большее, чем это. Пара мокрых тряпок и вёдра воды. Тряпки тут точно должны быть, а если нет или же они рассохлись от старости, то придётся на тряпки отправить что-то из одежды. Его, Ивана, одежды. За свой шкаф Гилберт готов убивать. Как будто там есть что-то, чего Россия не видел. А видел он всё, начиная от военной формы разных времён и заканчивая женским платьем. Вопросов он не задавал, но они остались. Хотя... Это же Гил. — Пизде-е-е-ец, — тянет бывший Пруссия, осторожно ступая в дом. Холодно, так ещё и пыльно настолько, что уже не чихать хочется, а блевать. — Ты должен был купить дом именно в жопе мира и именно настолько древний, что я младше этой халупы? — Да. — Ты серьёзно? — Да, — кивает второй раз Иван. — А теперь ты ищешь тряпки, пока я хожу за водой. — Вопрос. Откуда у тебя вёдра? — интересуется Гилберт, скрывая покрасневший нос за шарфом. — В сарае должны быть. — Ну-ну, — в голосе бывшего Пруссии сквозит сарказм. Потому что если дом необитаем почти сто лет, то в каком состоянии должна быть мебель? Тем более вёдра, которые наверняка уже прогнили и сгнили в сарае. Который тоже наверняка уже прогнил и сгнил, но это так, мелочи. — В следующий раз покупай не дом в нескольких километрах от цивилизации, а какой-нибудь курорт. — Мне кажется, или ты разнежился? — Иди ты, — бурчит Гил и уходит искать тряпки. Ну или то, что может выполнить их функции. Он не разнежился. Он же Великий Пруссия. На влажную уборку помещений, совмещённых с дракой мокрыми тряпками, у них уходит около двух часов. Ещё час занимает выбрасывание точно умершей от времени мебели и полчаса — без десяти минут час, если считать возню за вид и цвет кровати — на заказ новой мебели. И, как финал дня, почти сорок минут на то, чтобы затопить печь и понять, как она работает. Брагинского со своими советами Гилберт посылает на три весёлых буквы, стараясь понять всё сам. Немного обжигается, подпаливает себе отросшую чёлку, но всё же умудряется как-то заставить железную бандурину работать, после чего требовательно просит Ивана переставить печку на ковёр, вопреки всей возможной пожарной безопасности. Россия же предварительно выбивает всю пыль и вошь из ковра на улице с помощью ветвистой палки. Атмосфера в доме становится чуть лучше и приятней на вид. Хотя, сам дом всё же нуждается в ремонте. Что ж, до Нового года они успеют сделать этот дом... своим. — Больше я с тобой никуда не поеду, — предупреждает Гилберт, шкрябая вилкой в банке с разогретой тушенкой. На нормальный ужин у них нет ресурсов по типу нормальной плиты и посуды. — Холодно, голодно и ты падла. — Ты тоже самая замечательная падла, — фыркает Иван. Его атмосфера никак не смущает. И тушенка не смущает. За несколько лет войны и не к такому он привык. А Гилберт разнежился. На пенсию пора, ага. Главное ему это не говорить, а то обидится. — Если завтра тут не будет кровати, я поеду к Людвигу. У него, в отличие от тебя, все мозги на месте и он живёт в тепле, комфорте и уюте. А, и ещё он не сука и не обижает меня. — Где я тебя хоть раз обидел? — по-детски удивляется Брагинский. Ну может он слегка поиздевался, но ничего смертельного или прям обидного он не делал. — Лезешь своими холодными руками мне под одежду, сволочь. Деньги не даёшь. В какую-то жопу мира увозишь. — Первое, ты часто не против. Второе, я не даю тебе деньги на покупку «вот этого охуительного танка». Третье, ты сам согласился. — Сука. — Кобель, — отвечает Иван. — Ага! Признаёшь, что ты сука! Россия лишь многозначительно улыбается одной из своих убийственных улыбок. Гилберт многозначительно затыкается. Не потому, что он боится Брагинского, нет. Потому что он помнит рифмованный ответ. Ну и потому что Иван падла и может придумать что-то, что даже сам Великий не разберёт. Ночью первого дня Гилберт спит рядом с Россией не потому, что хочет, а потому что спать на полу холодно, а маленький диван пусть и крохотный, но один-единственный на весь дом. Так что выбора нет. К тому же Иван тёплый. Наглый маньяк, больной на голову социофил и по сути человек, которому дорогу перебежит только чёрная кошка-суицидник. Ну или Гилберт. И это не потому, что он такой бессмертный и храбрый — храбрость не синоним безумства, — а потому, что своих Брагинский бьёт редко. По крайней мере Гил может потом пойти пожаловаться Оле и пусть она наказывает младшего брата. Если бы Байльшмидт делал ставки, то он бы поставил всё на Ольгу — она лишь выглядит такой мирной и милой, но по сути это термоядерная бомба. Как Солнце — тёплое, греет, а потом взорвётся и оставит от своей системы пару горящих камушков. Да, хорошее сравнение. В такие моменты осознания Гилберту немного так хочется построить камнями надпись «Спасите наши души» и позвонить Людвигу. Людвига Иван тоже не тронет. Потому что они оба помнят, чем это может закончится. — Я слышу как ты думаешь, — сонно шепчет Иван в чужую шею. — И о чём я думаю? — Если будет нужно, то я готов Людвигу перегрызть горло, если он подумает тебя у меня забрать. — В таком случае, — ладонь Гила медленно опускается на чужую грудь, прямо над сердцем, — я буду вынужден тебя убить. Брагинский тихо смеётся, и от этого смеха по телу Байльшмидта бегут мурашки, а волосы на загривке поднимаются дыбом. — А ты уверен, что у тебя получится? — Будешь звучать дальше как ебанутый маньяк, и я задушу тебя подушкой, — предупреждает Гилберт. — Не сомневайся в силах Великого, способ тебя убить я найду. Так что не доводи меня до греха. — Сказал человек, который может провести экскурсию по всему Аду и поприветствовать самого Сатану. — Цыц, иначе я действительно придушу тебя. И Иван замолкает. Вот и хорошо, вот и умница. — Завтра чтоб привёз кровать, — сонно бурчит бывший Пруссия. — Иначе что? Снова пригрозишь подушкой? — шепотом интересуется Россия. — Я тебе жить тогда не дам. — Ты мне и так не даёшь. — Сука. — И тебе спокойной ночи.

❅❅❅

К концу недели ударными темпами Брагинский проводит и привозит всё необходимое для комфортного существования своей области. Мебель привозят быстро, несмотря на гололедицу и сугробы, газ, воду и отопление устраивают за два дня и несчастную буржуйку отправляют в угол на всякий пожарный. Из своего логовища на диване под кучей одеял Гилберт всё же выбирается, чтобы устраивать прусскую диктатуру и злобно шипеть, едва Иван делает что-то не так. Некоторые требования Брагинский игнорирует специально, стараясь оставить этому дому то, что ему уже привычно — старый дух давно ушедшего, несколько ковров на стенах, сервиз в немного кривоватом серванте, покрытый пылью и невинный в своём существовании для красоты, даже старую кровать он не выкидывает, лишь оставляет снаружи дома. От матраца уже давно осталось ничего, кроме гнилой трухи и ржавых пружин, но суть осталась и даже вся эта древность спокойно выдерживает вес Ивана, вспомнившего детство или то, что им является. На немой вопрос «какого хуя ты делаешь?» он спокойно отвечает, что это такая детская забава — прыгать по старым матрацам, как на батуте. Гилберт лишь в непонимании изгибает белёсую бровь и на предложение попрыгать всё же нехотя соглашается. Снимает его с кровати Брагинский к обеду после нескольких часов уговоров. — Обувку сними, всяк сюда входящий, — торжественно объявляет Россия, выкатывая в прихожую отстоявший своё на улице ковёр. По коврам нужно ходить в носках или же без них, но никак не в ботинках и сапогах с налипшим снегом и грязью. После пары ударов влажным от мытья сервиза кухонным полотенцем Гил запоминает эту информацию, оставляя ботинки в углу и показывая довольному собой Ивану язык. Сервиз после чистки начинает блестеть и сохнуть на подставке для посуды, пока Гилберт решает разобраться — разъебать, если уж быть предельно точным, — с "шкафом". Честно говоря Брагинский к тому моменту решает уже заказать новую мебель, зная навык криволапости Байльшмидта, но на его удивление он возвращается, во-первых, целый, а во-вторых целым остаётся и сервант, под левую заднюю ножку которого бывший Пруссия положил маленький брусок дерева. И, что логично, сервант перестал подавать признаки башни в Пизе. — Можно его вообще уложить и прибить эту херь, — предлагает Гилберт, получая в награду за свою работу пирожок. Настоящий, пусть и не домашний, но всё же пирожок. С луком и яйцом. — Если это работает — не трогай это, — отмахивается Брагинский и нагружает Гила работой дальше. Ничего такого ужасного и тяжелого, что требовало бы высшее техническое образование. Просто отнести высохший сервиз обратно в сервант, взять лопату и разгрести снег перед домом и, самое сложное и невероятное для Великого, сидеть на стуле и не мешать после всего этого. Работу он выполняет на среднюю четвёрку — снег перед домом он убрал, но вот только сугробы вокруг него увеличились в размере. И лопату Гилберт сломал. Но это не его вина, лопата просто старая и сгнившая. К вечеру на кухне уже спокойно греется на газовой плите чайник, а Байльшмидт упихивает в себя тарелку пюре с котлетой. Гораздо лучше, чем еда быстрого приготовления и консервы. — Завтра можно будет чердак разобрать, — почти мечтательно произносит Иван. — Подожди... Чердак? — Да, у этого дома есть чердак и подвал. — Это что ещё за скрытые уровни? — в никуда негодует Гилберт. — И что ты планируешь там найти? — На чердаке планирую найти ёлочные игрушки и украшения для дома под Новый год. А в подвале... Ну, даже не знаю... Пристанище сатанистов с кучей трупов и костей? — Ха-ха, — без энтузиазма смеётся область. — Может там велосипед. — Из «Пила»? — Нет, блядь, из подвала. Может там Украина. — М-м, классика. Но я бы предпочёл Урал. — Тебя никто и не спрашивал. Пойдём смотреть. — Сейчас? В ночь? — А что? Ссыкотно? — Если ты думаешь, что там будет свет, то ты сильно ошибаешься. Навернёшься с лестницы, сломаешь себе шею и будешь тем самым трупом у пристанища сатанистов. — У меня есть телефон с фонариком, если ты не знал. — Ладно, хорошо, как хочешь. Если хочешь идти — иди. Только меня не зови, я туда ночью не полезу. — Трусишка-зайчишка, — показывает язык Гил, берёт телефон со стола, а затем уходит в проходную, где одевается около трёх минут, судя по звукам. Потом хлопает дверь, и Иван преспокойно снимает закипевший чайник с плиты, наводя себе чай. В том, что Гилберт хер пойми как убьётся, он не сомневается. Сомнения лишь касаются двух вещей: сам он из подвала вылезет или всё же решит Брагинского позвать. Байльшмидт возвращается из небытия спустя полчаса копания в хламе от бывших владельцев дома. Находки в основе своей его порадовали, исключая только пару упавших от времени и, возможно, непогоды стеллажей с банками, которые, логично, разбились при ударе и продукты в них сгнили. Но то, что не упало, всё ещё осталось целым и вроде бы съедобным. Никаких велосипедов, сатанистов и трупов он не нашёл. Было бы интересно и даже хоть немного пугающе, но нет. Солёные огурцы есть, маньяков нет. Если, конечно, исключать Ивана, который успевает за пару чашек чая умять пакет имбирных пряников. В таком случае все солёные огурцы и остальные консервы достаются Пруссии методом завоевания.

❅❅❅

— Не доёбывайся, — бурчит Гилберт, настраивая роутер. Брагинский от чистого сердца не понимает, что он делает и как, но доверяет ему в этом деле. Если сломать лопату — новую, а не ту древнюю — или утюг Гил ещё способен, то вся техника ему подчиняется так, будто он для неё создан. Может поэтому после появления бывшего Пруссии в доме Ивана появился интернет, умный телевизор и сенсорный телефон. Раньше бы он на это смотрел как на бесполезный и ненужный мусор, а сейчас это стало почти необходимым. Ко всему хорошему привыкают быстро, но только сам Байльшмидт потребовал вернуть ему интернет. Сам просил, сам настраивает. — Я хотел тебя выгнать на улицу погулять со мной, — отвечает Россия, шурша носками по красно-чёрно-цветному ковру. — На улице холод, снег и пиздец, так что нет, я туда не пойду. Пруссак перезагружает роутер с помощью зубочистки и садится на стул, довольно включая свой планшет и нетфликс на нём. — Между прочим я вывез тебя из Москвы ради того, чтобы ты ходил на улицу и держался подальше от технологий. — Я тот самый человек из поговорки, отъебись. — Ги-и-ил, — хмурится Брагинский. — Не-е-е-ет, — с той же интонацией отвечает ему Байльшмидт, водя пальцем по экрану в поисках своего недосмотренного сериала. — Я и так с тобой в это Простоквашино поехал чтобы один дома не сидеть. Вот, приехал. Сижу не один. Всё. — Сейчас ты либо сам со мной идёшь гулять, либо я отнимаю у тебя планшет и силой утаскиваю в сугроб. Гилберт отвлекается от планшета и щурит алые глаза: — Повтори? Знакомая интонация, обычно она обозначает лютейшую бойню с кровью и кишками по стенам, но Брагинский не был бы упрямцем, если бы реагировал на неё. — Либо ты сам со мной идёшь, либо я тебя силой утаскиваю и лишаю планшета. — А ты не ахуел? Не ставь мне ультиматумы, потому что в ином случае я перестану быть милым добрячком и, — он наклоняет голову, — как ты сказал? Перегрызу горло? Вот это я и сделаю. Теперь отвали, я смотрю ведьмака. Иван лишь долго выдыхает, качая головой, а затем подхватывает Гилберта на руки, перекидывая его через плечо, игнорируя визжащую сирену матюков и совсем несерьёзные удары по плечу и спине. — Отпусти меня, verdammtes Schwein! — Если ты думаешь, что сможешь вывести меня из спокойствия с помощью нацистских фразочек, то ты ошибаешься, — Гила всё же отпускают, но не на свободу, а на табуретку-пуф в проходной. — Планшет. Байльшмидт прижимает технику к груди, всем своим видом показывая протест. — Ты его сломаешь. — Не сломаю. — Если сломаешь, то я упакую все вещи и уеду. С абьюзером я жить не собираюсь. — С кем? — С таким, как ты. — М-м, для меня даже термин придумали, — Россия протягивает руку, и пруссак нехотя отдаёт ему ноутбук, уже почти готовый слышать хруст бедного планшета. Даже зажмуривается, лишь бы не видеть этой ужасной картины. Вместо этого Иван просто убирает планшет на самый высокий шкаф в комнате, даже на цыпочки привстав. — Всё. Теперь гулять. — Ты такая сука. — Я тоже тебя люблю, а теперь одевайся, хочу тебе кое-что показать. Весь энтузиазм Гилберта делать хоть что-то пропадает, а потому он просто послушно плетётся по какой-то едва-едва протоптанной тропе, следуя за несущим лопату, ведро и пару пластиковых пакетов Брагинским. Мысль ударить его чем-то по голове и оставить в лесу кажется заманчивой, и в то же время нет. Он ведь не сделал ничего ужасного, хотя мог. За все те... Сколько они уже вместе живут?.. М-м... Много лет... Ладно. За все те годы, сколько они вместе прожили, Россия мог сделать что угодно. Избить его, унизить его, разрушить и уничтожить его имущество, но нет. Ничего такого, что можно было считать абьюзом. Байльшмидт верит, что так и будет дальше продолжаться. В конце концов Иван монстр, маньяк и псих только на словах. Ну и... Не только. — Куда мы, блядь, идём? — Гил недовольно пинает снег под ногами, пряча руки в перчатках в карманы куртки и вжимая голову в плечи. Холодно. Ебучие русские морозы его доконают. — Увидишь. И спустя какое-то время Гилберт действительно видит кучу небольших ёлок, одну из которых Брагинский очень осторожно выкапывает, упаковывает корневую систему с землёй в пакет, а затем опускает пакет с ёлкой в ведро. Байльшмидт только чихает, вытирая нос рукавом. Его вытащили из тепла, уюта и комфорта ради ёлки. Удивительно. Можно было бы просто её принести, он даже был бы больше рад. — Ты угрожал мне ради ёлки? — Пушистой ёлки, прошу заметить, — поправляет Иван, мягко и с заботой оглаживая колючие ветки молодой ёлочки. Действительно пушистая и он её не срубил, а выкопал, что даёт возможность вернуть её обратно в лес после праздников. Главное полить и добыть где-то удобрения для хвойных растений, чтобы уж точно ёлка прожила счастливую жизнь деревца в лесу. — Пиздец. Ради ёлки ты отвлёк меня от сериала и от пива. — Между прочим скоро Новый год. Нам нужна ёлка. И ты вне телефона, кстати, тоже. — Звучишь как бабка, — бурчит пруссак, разворачиваясь. Он не любит холод и полубессмысленные прогулки по холоду, зимой и в гололёд. — А теперь быстро домой, пока я не заболел и не сдох. — Я тебе не дам сдохнуть. — А я и не спрашивал твоего разрешения, падла. Брагинский не отвечает на это, осторожно подбирая ведро и отдавая мешающуюся при транспортировке лопату бубнящему что-то под нос Байльшмидту, который без наставлений и направлений сам доводит их до дома, попросту следуя по их следам: его, менее крупным, и огромным лапищам чудовища под два метра роста. Медведи нервно и завидно курят в сторонке от вида. Возможно, Великий преувеличивает, но ему всё можно. К тому же да, он имеет на это право, и да, Россия огромен. Или огромна. Оба утверждения в какой-то степени верны. Ещё более верным является утверждение о том, что Гил домой хочет. В тепло. Уют. И, желательно к своей любимой технике. И последнее он выполняет. Половину оставшегося вечера Гилберт прячется под кучей одеял возле обогревателя, смотря свой сериал на планшете и подгрызая отданные ему на растерзание сухарики. Иван же в это время смотрит какой-то фильм, крутящийся по телевизору, пока устанавливает ёлку в её огромный горшок, планируя вернуть лесную красавицу обратно домой после Рождества.

❅❅❅

За все семьдесят пять лет совместной жизни с Гилом Брагинский понял несколько вещей. Ничего ужасного или очень секретного, обычные вещи, которые люди узнают друг о друге спустя годы жизни. Например Байльшмидт только выделывается, притворяясь обособленным волком-одиночкой. Гилберт не любит одиночество. Всем своим нутром он нуждается хоть в ком-то, кто будет рядом с ним и готов его... терпеть. Его и его черту истинной белки хранить всё в большом количестве. Может, поэтому Иван и решил оставить ему подвал. Пусть радуется и не забивает полки в книжных шкафах своими дневниками. И плюшевыми игрушками, большинство из которых были различными медведями. Так много вопросов и так мало желания искать на них ответы. Второй вещью, которую бывший Пруссия скрывал более чем хорошо было то, что он может сделать всё, что хочет. И не потому, что его в любом случае спасёт брат или Россия, а потому, что он может. Однажды ради проверки этого факта Иван "попросил" его выучить какой-нибудь язык. Через месяц Гилберт стал посылать Брагинского на китайском. То, что у самого русского заняло около пяти лет у пруссака получилось за месяц. Спор Гил выиграл, а потому получил свои заслуженные книги — некогда единственное его развлечение в одиночестве. Потом появился интернет, и Гилберт за пару недель выучил как готовить болоньезу, играть в шахматы и метать топоры. Последнее совсем немного так напрягало. Повторять судьбу старухи-процентщицы не хотелось. Но сам факт есть факт, Байльшмидт может выучиться всему, ему нужно только время и стимул, и чтобы никто за ним не смотрел, иначе магия не работает. Третьим пунктом, который Брагинский выучил сам с помощью метода проб и ошибок, а также совпадения череды десятков событий, что привели их к логичному итогу сна в одной кровати, стало открытие того, что Гилберт не любит грубость по отношению к себе. Да, словесные баталии ему привычны и те же драки не приносят ему дискомфорта, но в постели никакой грубости. Никаких БДСМ, что опровергало легендарную шутку про любовь немцев к таким видам извращений, и никаких унижений. Гилберту такое не нравится. Ему нравится доводить, но не быть вжатым в кровать и использованным силой. Однажды ради того же научного — воистину только научного, а никакого не садистского — интереса он создал иллюзию насилия. И больше попыток не делал. Не только потому, что Гил скинул его с себя с такой силой, что Иван чуть не проделал новый дверной проём в стене, но и потому что вид пруссака был... неважный. Слёзы ему не идут, это Брагинский запомнил и подчеркнул воображаемым маркером. И эксперименты свои он прекратил по этой же причине. Ну, может, ещё по той, что позвоночник от таких кульбитов болел ещё какое-то время. Один из десятков вопросов, которые России лень раскрывать. Единственный вопрос, на который хочется получить ответ — это что там себе напевает Гилберт, стоя на табурете и устраивая экзекуции над ёлкой с помощью найденных на чердаке игрушек. Мишуру и гирлянды пришлось покупать, но в целом было очень даже красиво. Небезопасно — любой пинок такой ёлки будет фатален и для ёлки, и для стеклянных игрушек на ней, — но красиво. — Sag, wer hält mich fest im Arm? — напевает Гил, вешая на ветку ёлки игрушку в виде шишки на ветку, — Schlittenfahrt und doch ist mir warm, — следующая игрушка в виде блестящего шара с нарисованными кисточкой и краской снеговиками опускается на место, где когда-нибудь вырастет маленькая или нет шишка. — Paare drehen sich geschwind, — маленький стеклянный бантик оказывается на одной из верхних веток, блестя розовым стеклом. — Musik verweht im Wind! Иван медленно подкрадывается со спины, вслушиваясь в слова. Может он и выучил немецкий, но по факту это ему ничего не даёт. Текст песни ему точно не знаком. — Что поёшь? — Байльшмидт от чужого голоса подскакивает на табуретке, едва не падая вместе с бедной ёлкой. — Ты ахуел подкрадываться?! — Ага, — кивает Брагинский, ловя кинутую в него игрушку, которая чудом от таких фокусов не разбивается о его ладони. — Не ломай игрушки, им почти полвека. — Похуй, — дёргает плечами пруссак, слезая с табурета и роясь в коробке, доставая оттуда мишуру. — Так что за песня? — Подумай, — пальцы ловко сплетают из тонкой проволоки удавку. — У тебя же для этого есть думалка на плечах. — Прошу помощь зала, — отвечает Россия, заставляя Гила надеть удавку из мишуры ему на шею и усмехнуться. — Ладно, я сегодня добренький, так что подскажу, — Иван удивляется. Гилберт не ругается, так ещё и в хорошем настроении. Зимнее чудо, не иначе. — Словно в прошлом ожило чьих-то бережных рук тепло, — Байльшмидт двигается под собственные слова, улыбаясь. — Вальс изысканных гостей и бег лихих коней. — Серьёзно? Ты текст наизусть выучил? — Гил кивает. — И сколько раз ты пересмотрел «Анастасию»? — Пару-тройку десятков раз? — пожимают плечами в ответ. — В нём Советский Союз показан как зло во плоти, красота. Тем более у тебя был диск с ним и видик только его читал нормально. — Ты мог и что-то ещё смотреть. — Что, например? Индийские фильмы? Или советские, где женщины выбирают долбоёбов? — Гилберт фыркает. — Нахер. Неинтересно. Лучше уж мультики буду смотреть. Многозначительный взгляд Брагинского пруссак прерывает метанием клубка мишуры ему в лицо. Опять, классика. — Теперь свали и не мешай мне украшать ёлку и дом. — А если не уйду? — Тогда я буду тебе петь песню из «Анастасии» на всех известных мне языках. А их шестьдесят, — жажда убивать и калечить в алых глазах выглядит так же естественно, как рыба в воде. — На моей памяти ты не можешь говорить на половине из них, — усмехается русский. — Aur ab main tujhe sammati deta hoon, ki isase pahile ki main aap hee tujhe usake paas bhejoon, shaitaan ke paas ja. Немного кривой в произношении хинди болезненно бьёт по не привыкшим к такому ушам. — А-а! Помоги-и-ите! На меня напал полигло-о-от! — театрально пугается Иван, но всё же уходит, унося с собой брошенную в него мишуру, которой он украшает дверные проёмы и окна. Под Новый год нужно будет попросить Гилберта целиком спеть ту песню. Даже несмотря на то, что он потом Россию за это придушит.

❅❅❅

— Ты дышишь и мешаешь мне спать, — недовольно бурчит Гилберт, устраиваясь на чужой груди. Даже несмотря на то, что кровать двухспальная, он всё равно устраивается максимально близко к Ивану, укладываясь ему на грудь и переплетаясь ногами и руками. Неудобно, но Гилу, кажется, комфортно. По крайней мере ему нравится его портативная печка, которую можно пнуть. Ну или быть пнутым, смотря на ситуацию ночью. — Если я не буду дышать, то я умру, — шепчет Брагинский, упираясь подбородном в чужую макушку. — Тебе нужен труп в постели? — Да, — Байльшмидт пихается руками, заезжая локтем прямо по нижней паре рёбер. — Умирай быстрее. — Знаешь, что убивает людей в моём возрасте? — М? — Секс. — Если это такой жирный намёк на то, что тебе хочется трахаться, то я скажу, что я его увидел, понял и проигнорировал, — если намёк Гилберт игнорирует, то ладонь на пояснице, мягко гладящий сквозь ткань спальной футболки, он не игнорирует. Даже наоборот, мягко потирается о ладонь сам. Он не против секса, пусть и выделывается. Если бы он был против, то он бы прямо сказал, без увиливаний и многозначительных намёков. Нет значит нет. Это Иван знает и помнит. — А если я очень попрошу? — Брагинский переворачивается, меняя их местами и тычась носом в бледную кожу шеи Гилберта, который к таким фокусам уже привык. — Пожалуйста-пожалуйста? — он оставляет влажный поцелуй, обдавая горячим дыханием мокрый след, от ощущения которого Байльшмидт покрывается мурашками. — Плохо просишь, — фыркает пруссак, облизывая губы. — Да-а? — по-детски тянет Иван, притягивая Гила к себе за талию. — И что мне нужно сделать, чтобы ты сказал «да»? — Положи и не трогай меня, я на Новый год. Россия лишь поднимает брови в лёгком удивлении, а затем широко улыбается: — Сегодня у тебя состоянии селёдки под шубой? — Да. Буль, — Гилберт губами издаёт звук лопнувшего пузырька. — Шубы, правда, нет. — Купим. — Отлично, — бывший Пруссия ухмыляется. — Что дальше? Будешь ебать меня по-советски в позе собак? — Ты такое не любишь, — отвечает Брагинский, а затем, подумав, добавляет: — Неженка. Чужое колено между его ног оглашает короткую, но очень важную констатацию: если Байльшмидт неженка, то Иван станет кастратом. Возможно даже мёртвым кастратом, если Гил переборщит с силой удара. Мило. Пиздец пугает, но мило. Русский на пробу целует свою область в уголок рта, ожидая любую возможную реакцию. Гилберт не был бы самим собой, если бы не давал шанс на летальный или полулетальный исход событий. Но никакого ужаса не происходит, планета не взрывается, вулканы всего мира не детонируют, а моря не скрывают континенты под толщей воды. Это можно даже назвать успехом. Можно было бы, но это только начало. — Я тебе не нежная девственница. Собрался ебать — еби. Иначе я засну в процессе твоих... что ты там делаешь? — Люблю тебя. — Вот и будешь любить спящее бревно, извращенец. — Ты и так бревно в постели, Гил, — довольно подмечает Брагинский, затыкая поток зловредности нормальным поцелуем. Гилберт поднимает кулак в желании его ударить, но удара не случается — кулак расжимается и падает на шею Ивана, обнимая её. Вторая рука Гила до боли сжимает его волосы, заставляя отстать от губ и перейти на шею. Чужой просьбе — от которой он точно немного облысеет — Россия внемлет, оставляя медленно наполняющиеся красными и фиолетовыми оттенками засосы, некоторые из которых он специально оставляет на челюсти, чтобы нельзя было скрыть шарфиком, только тональным кремом. Подлость за подлость. Когда на плече и шее почти не остаётся места для новых меток, Иван оставляет свой финальный штрих в виде укуса на их стыке, слушая чужое шипение. Не от боли, это он знает наверняка. Когда Гилу больно он не шипит слово «Сука» со смыслом «хватит малевать меня, блядина, я сейчас кончу». Только он может запихнуть так много в одно простое слово. Великолепно. Больно, потому что Гилберт царапает ему шею пальцами, но всё равно великолепно. Лишнюю одежду с пруссака Брагинский снимает с осторожностью, с которой обычно к минам подходят. На ласковые поглаживания Гил выдыхает что-то похожее на «не нежничай», но ему это нравится. Минимум грубости, максимум нежности. Язык чешется это сказать, но портить секс маленькой смертью не хочется. Бывший Пруссия вплавляется в него, стонет, едва одна из почти ледяных ладоней опускается по животу вниз, касаясь чуть влажной головки стоящего члена и медленно растирая выступившую каплю предъэякулята по тонкой кожице. — Ты милый, — улыбается Иван, двигая запястьем и перебирая пальцами. — З-... заткнись, — пруссак тяжело сглатывает и закрывает рот ладонью, лишь бы не стонать. Получается с натяжкой — стоны глухо ударяются о кожу, но не исчезают. — Разведи ноги, пожалуйста, — просит русский, нехотя отстраняясь и роясь в стыке каркаса кровати и матраца в поисках таких важных вещей, как презервативы и смазка. Гилберт просьбу выполняет, пытаясь отдышаться и прекратить так зловредно улыбаться. Даже поцелуй его в этом не останавливает. Даже лёгкая асфиксия от недостатка кислорода этого не делает. Улыбка превращается в приоткрытый от ощущений рот, когда его касаются холодными от смазки пальцами. Байльшмидт запрокидывает голову и стонет, едва внутри оказывается один палец, медленно разминающий мышцы. Дискомфорт оказывается слабым, почти ничтожным и гаснущим на фоне ощущений ладони на члене. Иван может и маньяк, но как удовлетворять в постели за почти век научился с помощью метода проб и ошибок, и он точно знает, что Гилу нужно, когда это нужно и как. И да, он всё ещё неженка, требующий к себе много внимания и много любви. Брагинский его любит. Своей особой любовью. — М-м... — два пальца внутри ощущаются особенно остро, особенно когда Россия находит простату, вжимая в неё подушечки пальцев, отчего Гилберт совсем не величественно вскрикивает и прогибается в спине, судорожно сбивая простынь под собой. — Блядь! — Уже? — тихий смех вызывает у пруссака приступ ежиности, который Иван подавляет только что найденным методом. Вся натянутая агрессия лопается от пары прикосновений и одного поцелуя с укусом кончика языка. — Тогда ещё немного? — Трахай уже, заебал, — бурчит Гил. Вся его спесь исчезла, белые пряди намокли от пота, а бледная кожа покрылась розовым цветом от румянца. Точно не от смущения. У Байльшмидта нет такой функции. Смущаться он не умеет. Краснеть — да, но точно не отводить глаза в приступе стыда. — Я ещё даже не начал, дорогуша, — пальцы покидают чужое нутро и вытираются о простынь — которую даже не жалко, несмотря на дельфинчиков на ней, — после чего Иван пытается вскрыть упаковку презервативов. Не получается так быстро, как хочет пруссак, а потому он привстаёт и открывает цветной квадратик зубами, не мучая ни себя, ни Брагинского. Второй презерватив Россия открывает без помощи, раскатывая его по члену Байльшмидта под острую ухмылку. Тут дело не в безопасности, а в том, что Гил после секса сразу ложится спать и только утром начинает ныть. По-особенному, как Великий. — Бо-о-оже, ты такой тормоз, — шепчет Гилберт, расслабленно выдыхая, когда уже готовый ко всему Иван пристраивается, позволяя обнять себя ногами, а затем плавно толкается, слушая чужое шипение на грани стона. Пруссак скрещивает ноги, обнимает его за плечи и действительно стонет, когда Брагинский подбирает медленный и глубокий темп, почти полностью уничтожая расстояние между ними и выцеловывая всё, что он хочет сказать, на чужом плече и шее, умудряясь шептать нежности без получения люлей по голове. Байльшмидт запрокидывает голову, подставляя шею под горячие губы, и скользит ладонями по чужой шее и тонкой линии волос, прижимая Ивана к себе, вместо слов выдавая только различной тональности постыдные звуки и двигая бёдрами в такт, лишь бы не выпускать Брагинского из себя. Брагинский в ответ не отпускает его, тяжело дыша и постанывая каждый раз, как Гилберт сжимается на особо глубоком толчке. — Люблю тебя, — шепчет Россия, касаясь губами мочки уха. — Неженка. — Я... — пруссак сглатывает и облизывает губы, пытаясь восстановить сбившееся и сбивающееся дыхание, — л-л... Сука... — мысли весело катятся в никуда, и он сбивается. — Liebdich, — спутанно шепчет Гил, целуя Брагинского и вздрагивая всем телом от мощной судороги оргазма, прижимаясь к Ивану. Русский улыбается, мягко оглаживая пульсирующий в латексе член, совсем немного сжимая головку, выбивая стон. Мягкий и хрупкий, как и весь Гилберт. Неженка. Сам русский доводит себя до финала рукой, выходя из находящегося в посторгазменной неге бывшего Пруссии. Ему достаточно и вида такой сексуальной картинки и немного воображение в смеси с памятью. Как бы пруссак не выставлял себя самым лучшим воином, но его место точно было среди шелка, вельвета и золота, в окружении любовников. Именно так. От такой мысли узел в животе завязывается до боли, а после распускается, принося блаженство и следующую за ним усталость. Такое хочется увидеть и не видеть вовсе. Гилберт весь только его. Если же нет, то его... цветы или что-то другое получат самое лучшее удобрение в виде пары убитых человек. Или не человек. Но это так, маньяческое. Брагинский ложится рядом, оглаживая чужой живот. К этому моменту Гил успевает привести себя в относительный порядок и улечься поудобнее, чтобы после залезть обратно Ивану на грудь. Никаких слов, никаких звуков, почти полная тишина, которую разбавляет медленное дыхание. Гилберт не говорит, что хочет селёдку под шубой.

❅❅❅

Россия нарезает крабовые палочки с той же нарезкой, что и овощи до них. Всё настолько привычно и уже заучено, что он даже не ищет Гилберта, потому как он вполне понятно сидит под столом, по-кошачьи выпрашивая вкусняшку. Не ту, которую обычно дают в различных фильмах с логичным рейтингом, а самую простую, но оттого не менее вкусную. Крабовые палочки без крабового мяса в них вполне выполняют эту цель. — Нет, не дам. Это на Новый год. — Нахер новый, я хочу в старом поесть. — Жди. Остались сутки до праздника, — как-то незаметно это подкралось. Вроде бы ещё вчера они только приехали в этот старый дом, а сегодня в нём уже стоит наряженная ёлка и всё вокруг украшено мишурой и гирляндами, на половину из которых потребовались удлинители и разветвители из-за нехватки розеток в доме. На старенький «рубин» и такой же старенький ЗИЛ-63 розеток ещё хватало, на всё остальное, увы, нет. К сожалению, оба эти раритета пришлось отправить на чердак: телевизор просто не работал с современными ресиверами, а холодильник сдавал позиции и решал по ночам устраивать им маленькие потопы. Выбрасывать их не хотелось из-за тёплой памяти, но и работать с ними было невозможно. Поэтому чердак стал их вторым пристанищем, а Гилберт заказал новую технику и особенно гордился холодильником, который вмещал в себя несколько кастрюль. Как минимум кастрюля с ужином и кастрюля с супом вместе с маленькой кастрюлькой салата умещались в нём без проблем. Новогодние праздники — это тест-драйв для любого холодильника, что в СССР, что в современном СНГ. Пережить множество кастрюль с блюдами, которые некоторые и сейчас позволяют себе только на Новый год, ещё нужно попытаться. Гилберт отказывается ждать ещё несколько часов ради того, чтобы нормально поесть. С переездом в СССР некоторые вещи для него так и остались непознанными. Например, почему Брагинский всё ещё отказывается устраивать себе праздники просто потому что он может? Не понятно. Это какая-то культурная депрессия из-за нехватки всего ради идеи. Тупо, непонятно, Гил продолжает не понимать и требовать крабовые палочки. Или сразу уж салат. — Принеси солёные огурцы, будь добр, — просит Иван, отправляя нарезанные палочки в общую миску. — Я тебе не ребёнок, за бесплатно не работаю. — Я дам тебе половину крабки. — Ладно. Принесу. Это никогда не перестанет работать. — И помидоры потом тоже принеси, на ещё один салат потребуется. — Может сразу две банки? — лениво тянет Байльшмидт. — Сразу две банки ты ёбнешь, и мы останемся без огурцов, которые ты уже все сожрал. Гилберт недовольно скрещивает руки на груди: — Сам виноват. За две крабки. — Цена поднялась за факт? — Россия удивлённо приподнимает брови. — Цена поднялась за факт, что у тебя на меня стоит. Оплата заранее. Иван только цокает языком и отдаёт две крабовые палочки, которые пруссак быстро съедает, уходя в свой подвал, обставленный так, как он захотел. Брагинский даже видел, что там: ковёр на стене, потому что стена тонкая и её чуть ли не продувает, пара ковров на полу по той же причине, стеллажи с консервами, диван с креслом и плейстейшен. Откуда? Хотелось бы знать, но Гил ведь сам никогда этого не скажет. Байльшмидт притаскивает обе банки, получая в награду указанную ранее половину крабовой палочки и один из огурцов. Не в награду, а просто благодаря ловким рукам, острому языку и умению поглощать всё чужое внимание себе. Если говорить короче, то он попросту ворует огурец из банки при помощи лежащей на столе вилки. Быстро, просто, очень вкусно. И даже лёгкий подзатыльник не заставляет его пожалеть о содеянном. — Люблю тебя, — говорит пруссак, подкрадываясь за очередным лакомством. — Просто так ты этого не говоришь. Тебе должно быть либо очень хорошо, либо очень плохо, либо ты что-то задумал. Огурцы не дам, — Брагинский встаёт так, чтобы банка с соленьями не покидала его поля зрения. — Вообще не дам. Это на Новый год. Гилберт обиженно щурится и садится на табурет, напоминая недовольного кота, который хотел устроить хаос и мировой коллапс, а его заставили есть корм. Привычный, в целом, вид. Ивану нравится. Гилу, в целом, всё нравится тоже. Включая приближающийся Новый год.