Темные Тени

Середина мая по-прежнему окутывала деревню тонкой вуалью пробуждающейся жизни. Майский день выдался ясным, но не шибко жарким: солнце, хоть ещё не набравшее летней силы, разливало по земле мягкий золотистый свет, пробиваясь сквозь лёгкие облака. Воздух был напоён множеством ароматов сладковатой пыльцы цветущих вишен, терпким запахом влажной земли после ночного дождя, свежестью молодой травы и едва уловимой горечью старых деревянных построек. Лёгкий ветерок шевелил ветви деревьев, заставляя их отбрасывать на каменистую дорогу причудливые кружевные тени, которые скользили и переплетались, словно живые. Словно были обитателями этих таинственных, но таких очаровывающих краёв. Путь Стефана, после прибытия из убежища, начинался, как и всегда с огромного каменного моста. Его свод, выгнутый дугой над неглубокой рекой, был сложен из тёмного камня, испещрённого трещинами. Швы между блоками поросли травой, а на перилах сидели вороны, оживлённо гаркающие, встречая заблудшего путника. Вода под мостом текла тихо, журча на мелких перекатах, и в её зеркальной глади отражались облака и ветви ив, склонившихся над берегами. Молодой человек, будто придерживаясь уже какой-то регулярной стратегии, ступил на изувеченный временем величественную переправу, камень под ногами которой был приятно тёплым от солнца, однако в тени разрушенных сводов сохранял прохладу, и на мгновение остановился, окинув взглядом окрестности: за мостом дорога снова сужалась, петляя между очередными руинами, ведущих к алтарю. Забавно, что при прошлой жизни он практически никогда не покидал деревню и не выходил через эти ворота, а нынче… это стало его обыденным маршрутом. И, судя по всему, это не закончится никогда. Матерь определённо заимела на него свои права и более не пожелает отпустить из своего укромного убежища, где несчастный парень вновь взял на себя роль узника… и вдобавок мальчика для утех. От последней мысли его обвеяло холодом. Сам не зная почему, но после всех тех раз, что между ними было с Мирандой, Стеф чувствовал себя довольно скверно – и даже не столь морально, как буквально физически: что в процессе близости всё это тело будто сдавливали, ломая кости и сжимая органы, что после, когда ощущения вымученности и надломленности, как если бы его переехал деревенский трактор, не давали ему покоя. И это было довольно странно. Признаться, молодой человек, размышляя на сон грядущий, случайно представлял Леди Димитреску на месте Миранды, и что было бы с ним, если бы именно гигантская кровопийца и душегубка скакала на нём так страстно и остервенело, как это делала достопочтенная Матерь сия деревни? Вне всяких сомнений, тогда бы болезненные чувства, что беспокоили его сейчас, легко бы поддавались объяснению. В конце концов, Альсина в полной мере могла бы напрочь раздавить его, раз уж на то пошло. Но никак не Миранда. Однако, так это было бы или не так, именно после слияния с ней самочувствие оставляло желать лучшего. Возможно, в этом был как-то замешан чертов мегамицелий. Ведь ежели он на его голову влияет, когда тот в ней, вызывая странные видения и заставляя слышать голоса давно умерших, то и, вероятно, на организм в частности. В любом случае, размышляй – не размышляй, выбора у него не было. Отказать Матери Миранде было бы смертным приговором… да и это просто невозможно. Каду предопределяет исходы за своего носителя. В угоду своей создательницы, разумеется. Про нравственные терзания Стеф решил не думать вообще. Единственный из всего этого был плюс – он жив и здоров, не обременён ужасным ожиданием погибели и теперь-то будет на правах остальных мутировавших уродов, свободно разгуливать по деревне… пока мамочка не позовёт под крылышко, либо из прихоти ему их не обрежет. Поэтому, пока у него есть время и возможность, брюнет намеревался просто чуток прогуляться по окрестностям Старого Городка, якобы осматривая территории, которые впредь будет “сторожить и защищать от нежелательных захватчиков”, каким только образом – чёрт поди разбери. Будучи полностью погружённым в свои мысли, Стефан и не заметил, как добрёл до уже хорошо знакомых старых врат с крылатым эмбрионом по центру. Он осторожно толкнул створку и тут же раздался протяжный скрип, уже такой хорошо знакомый. Как только парень шагнул через порог, пейзаж мгновенно переменился: за вратами открывался просторный перекрёсток, залитый солнечным светом. По центру площади неизменно располагался древний жертвенник – небольшой и невысокий каменный престол, покрытый выцветшими узорами и следами столетий. На его вершине лежали подношения: увядшие цветы, выцветшие ленты, потемневшие монеты, словно застывшие свидетельства забытых обрядов. Камень, тёплый от лучей майского солнца, отливал тусклым блеском, а вокруг него витала едва уловимая аура древности. Чуть в стороне, к его искреннему изумлению, на небольшой площадке у старого дуба с раскидистыми ветвями, стояла старая добрая телега Герцога – прямо-таки настоящая передвижная лавка! Ящики и сундуки, сложенные на платформе, были украшены причудливой резьбой, а с бортов свисали разноцветные ткани и диковинные безделушки. Сам Герцог восседал на краю телеги, небрежно раскинув ноги, в своём неизменном пышном наряде – бархатный серый камзол переливался в лучах, а на пальцах сверкали перстни. Но больше всего его поразила встреча с человеком, который так активно разговаривал с торговцем. —… да эта сука меня в могилу сведёт! — возмущался он, активно размахивая руками, словно бы демонстрируя сказанное. — Если вы и дальше так будете выражаться, друг мой, то определённо так она и сделает. — с привычной мерзкой улыбочкой до ушей отвечал ему Герцог, в одной руке держа какой-то маленький блокнотик, а в другой пышущую дымом сигару. — В конце концов, всем нам известно о том, что у неё есть уши на каждом шагу. Куда бы вы не пошли. — Знаю я, — мрачно изрёк седовласый мужчина. — Этим-то она меня и бесит. Как минимум, разумеется. — Про “как максимум”, Лорд Гейзенберг, думаю, говорить не стоит. Тут мы с вами сойдёмся во мнениях. «Его ещё здесь не хватало!» — промелькнуло в голове и, дабы не нарваться ни на кого из них, Стефан, отступающе, сделал шаг назад, но под подошвой сапога неожиданно предательски хрустнула ветка, утерянная каким-то улетающим прочь вороном. Оба мужчины мгновенно обернулись. На секунду в их глазах читалось неподдельное замешательство, они явно не ожидали свидетелей. Герцог, как ему это свойственно, первым взял себя в руки. Его лицо мгновенно преобразилось: от удивления не осталась и следа –на губах появилась привычная лукавая улыбка, а в глазах заиграли озорные искорки. — Стефан! — воскликнул он с преувеличенным радушием. — Какая приятная встреча! Вот уж не думал, что мы так скоро с вами встретимся. Гейзенберг тоже сменил выражение лика, теперь оно стало приветливым, нежели раздражённым или удивлённым, как до этого. — Малец! — хрипловато произнёс он, протягивая руку для рукопожатия; он продолжал стоять на месте, надеясь, что молодой человек подойдёт к ним сам. — А ты тут какими судьбами? Неужели Матерь смогла отпустить своего птенчика на волю и даже не наказать за своеволие и непослушание? Стефан, недолго думая, подошёл к мужчинам и пожал протянутую широкую руку, облачённую в кожаную перчатку, в качестве приветствия. — Я сам ушёл. Гейзенберг тихо хмыкнул. — Вот как… Сам ушёл. И она позволила? Вопрос четвёртого лорда деревни растворились в тёплом майском воздухе площади подле алтаря. Несколько секунд никто не говорил. Ветер лениво шевелил края плаща седого владыки, а где-то в телеге негромко звякнуло несколько бутылей. Стефан не торопился с ответом. Он бросил короткий взгляд на очередного большого ворона, что, тихо каркнув, резко из кустарников взмыл в небо, и, проводив птицу взглядом куда-то за горизонт, он спокойно произнёс: — Позволила. Но есть нюанс… скажем так, мы договорились – своего рода сделка. Гейзенберг моргнул, будто не сразу поверил услышанному. — Сделка? Молодой человек кивнул. — После всех моих… “непослушаний”, как ты выразился, она меня, конечно, пожурила. Но этим дело и ограничилось, — он говорил ровно, без напряжения, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном, стараясь не выдать безумный вихрь переживаний, что узлом скручивали нутро и путали мысли. — Если так посмотреть, то я ей более не важен, поэтому и отпустила. Карл несколько секунд молчал, глядя на него. Потом его усмешка медленно вернулась к губам, но на этот раз в ней было больше недоверия, чем присущего ему ребяческого веселья. — О-о… — протянул он. — Сделка с Мирандой. Класс, — после чего тихо бархатисто рассмеялся, качнув головой. — Ты серьёзно сейчас? Со стороны телеги послышалось тяжёлое, недовольное сопение. Герцог слегка поёрзал на своём месте, выпустив очередную струйку сигарного дыма. — Ах… — нарочито удручённо вздохнул торговец. — Должен признаться, подобные договорённости редко заканчиваются так… выгодно, как кажется вначале. Гейзенберг бросил на него быстрый взгляд и снова сквозь свои черные круглые линзы уставился на Стефа. — Знаешь, что меня смущает? — сказал он, шагнув ближе, затем наклонился чуть вперёд и голос его стал ещё ниже. — Миранда не заключает “выгодных для всех” сделок. Никогда. — Знаю. Но тут… иначе, чем кажется. Будь уверен, у меня всё под контролем. Карл демонстративно сплюнул себе под ноги, выражая этим, надо думать, своё на этот счёт мнение. Но без словесного ответа парня не оставил: — Ага, бабушке расскажешь. Или дедушке. Ты совсем кукухой поехали или как? Что за сделка, пацан? — Детали сделки… я раскрыть не могу. Седой владыка поднял бровь. — Не можешь? Стефан слегка повернул голову в сторону телеги. Взгляд его скользнул по массивной фигуре Герцога и снова вернулся к Гейзенбергу. Намёк был более чем прозрачным. Не стояло этому хитрому лису знать всех подробностей, что происходили с ним и с Матерью Мирандой, тем более ежели он о них каким-то ещё чудом так и не прознал. Лучше уж он потом объяснит всё своего “новоиспечённому” братцу без лишних ушей, лукавых глаз и злых сердец, даже если впредь придётся и братца лишать многой информаций, потому как сторону свою Стеф, к несчастью, был вынужден принять. Гейзенберг на секунду замер, потом медленно усмехнулся, поняв всё без лишних слов. — А-а… вот оно что. Он почесал подбородок пальцами перчатки и метнул золотые глаза в сторону телеги торговца, заставив того мягко рассмеяться. Герцог, кажется, даже не стал делать вид, будто не понял, что речь шла о нём. «Чёрт возьми, Гейзенберг! Ещё показушнее ты быть не мог?». — Ах, дорогие мои друзья… неужели вы думаете, что старый добрый торговец интересуется вашими секретами? — с театральной любезностью произнёс торгаш, разводя толстыми руками. — Я всего лишь скромный наблюдатель. Обыкновенный лавочник. — Угу. Самый скромный наблюдатель в этой чёртовой деревне, — буркнул Карл Гейзенберг и вынул из внутреннего кармана своего плаща цвета хаки серебряный портсигар с каким-то выгравированным на ней орле, раскинувшего огромное крылья; взгляд со Стефа он не спускал. — Ничем непримечательный лавочник. Конечно-конечно. Несколько секунд они просто молчали и глазели друг друга, отчего со стороны могло даже показаться, что они обмениваются мыслями. Но Герцог знал, что ни один из них этого не умел. Точно знал. — Личный разговор, значит, — кивнул седой владыка и достал из футляра одну толстую сигару, резво прикусив её между губ; и даже с этой продолговатой шуткой во рту он с лёгкостью тянул свою фирменную ухмылочку. — Что ж… теперь мне стало ещё интереснее. Стефана немного смутило то, что четвёртый лорд деревни, совершенно не скрывая, так просто говорил о разговоре тет-а-тет, словно бы Герцога здесь не было, чем лишь подогревал его внимание к теме, которую тому знать было совсем необязательно. И об этом хитрый лавочник отлично понял даже между строк, уже по взглядам. Со стороны магазинчика на колёсах вновь раздался какой-то незамысловатый смешок. Герцог наблюдал за ними, покачивая головой и улыбаясь во все желтоватые тридцать два. — Ах, какие неожиданные повороты судьбы… — протянул он. — Старые союзы меняются быстрее, чем ассортимент в моей лавке. — Что это, мать твою, значит? Герцог неторопливо поднял взгляд на Лорда Гейзенберга. На его губах играла привычная, загадочная улыбка торговца, который знает немного больше, чем говорит. И, кажется, ни одному Стефану захотелось ударить по этому заплывшему жиром лицу. — Достопочтенный Лорд Гейзенберг… — проговорил он своим гнусавым высоким голоском. — Повторюсь, я же всего лишь наблюдатель. Торговец, если угодно. А наблюдатели иногда замечают… некие перемены. Докурив свою сигару и аккуратно потушив её об круглую, слегка расширяющуюся к основанию, с плавными, чуть тяжеловесными линиями, пепельницу, после чего убрав блокнотик, в который, скорее всего, записывал должников, он лениво сцепил пальцы на животе. Вся поза так и кричала, что он готов был вылить на них вест поток своих бредовых мыслей со сложными метафорами и загадочными посылами. — Люди приходят. Люди уходят. Вчера они служат Матерь Миранда, а сегодня… идут собственной дорогой. Герцог слегка кивнул в сторону Стефана, вынудив Гейзенберг тихо усмехнуться, но по нахмуренным бровям можно было уловить дольку подозрения. Поддав из металлической зажигалки огонька, он прикурил конец сигары, с огромным удовольствием выпустив вверх приличные клубы вонючего дыма, и сказал: — Звучит так, будто ты хочешь сказать что-то с неебически глубоким смыслом, толстяк. — после чего опёрся рукой о край бочки, слегка наклоняясь к торговцу. — Давай без твоих загадок. Ты намекаешь на что-то конкретное… или просто любишь слушать собственный заумный пиздё… Торговец так громко рассмеялся, что последнее слово Лорда Гейзенберга потерялось среди шумного гогота. — О, нет-нет, что вы, мой друг! — он сделал паузу и снова улыбнулся. — Я просто размышляю. Полёт мыслей. Прошу извинить, если вёл вас в некое заблуждение. — Ага, знаю я тебя, плута. — изрёк Карл, выпуская ещё одно облако серого дыма. — Знаешь… меня вот всегда забавляло. Ты вроде как обыкновенный (отчасти, по крайней мере) торговец, но иногда говоришь так, будто знаешь больше, чем любой из нас. Мягкая улыбка в очередной раз засияла на полном лице лавочника. — Знание – это тоже своего рода товар. — Угу, — хмыкнул Гейзенберг. — Только ты почему-то редко продаёшь его целиком. — он легонько потряс сигару на весу, стряхивая тонкую полоску пепла. — Всегда оставляешь что-то при себе. — Осторожность – лучшая привычка для человека моего… положения. Четвёртый лорд деревни недоверчиво прищурился, но спорить не стал. Он снова затянулся сигарой – глубже на этот раз – и медленно выдохнул клубы через нос. Затем перевёл взгляд на Стефана. — Кстати, — сказал он, будто между делом. — Ты вообще куда шёл, когда наткнулся на нас? Брюнет только пожал плечами. — Никуда конкретно. Просто прогуляться. — Прогуляться, значит, — тихо усмехнулся седой владыка, покатив сигару между пальцами; огонёк на её конце лениво тлел. — Что ж… тогда у меня для тебя предложение. Он оттолкнулся от деревянной большой бочки и сделал пару шагов в сторону каменной дороги, ведущей прочь от Алтаря. — Давай прогуляемся вместе. Стефан слегка нахмурился. Гейзенберг оглянулся через плечо. Улыбка на его лице стала чуть хитрее. — Я знаю одно место. — и вновь затянулся сигарой, медленно выдохнув дым в сторону голубого неба; эти его замысловатые паузу между фраз начали раздражать парня. — Интересное место. И, будь уверен, ты там сто процентов ещё не был. — после чего слегка кивнул в сторону дороги. — Там можно спокойно поговорить. Карл Гейзенберг бросил короткий взгляд на телегу Герцога, который всё так же сидел, наблюдая за ними с загадочной полуулыбкой, и постукивал пальцами по громадному животу. И тут же вернул взор на молодого человека. — О твоих секретах. И о моей горячо любимой Мамочке Миранде. — тон его стал куда тише. — Без лишних ушей. — Ты представляешь, как странно это звучит? — также тихо спросил Стеф, нарочито наигранным шёпотом. — Если хочешь позвать меня на свидание – спешу тебя огорчить… Седоватый мужчина на мгновение прищурился, качнув сигарой во рту, и в следующую секунду свободной рукой коротко, без злости и без размаха, отвесил подзатыльник молодому человеку. — Шутник хренов, — проворчал он сквозь табачный лист, что нервно сжимал зубами. — Ты малость не в моём вкусе. Стефан по-доброму и негромко рассмеялся, потирая слегка ушибленное место на затылке. — А кто в твоём вкусе? — Ни за что не поверишь. — Я постараюсь. Карл сперва не ответил, лишь плотно затянулся, задержал дым на секунду дольше обычного и отвёл взгляд, спрятанный под тёмными очками с круглой оправой, будто разглядывал что-то за плечом собеседника. С кончика сигары бесшумно, тонким слоем осыпался пепел. По задумчивой физиономии и непривычному молчанию со сторону Гейзенберга можно было сделать вывод, что тот сейчас стал куда серьёзнее, чем никогда прежде… да и обычно тоже. Вопрос хоть и являлся исключительно порождением затянувшейся шутки, но седого владыку почему-то заставил похмуреть, как грозовую тучку. И если бы Стеф не знал Карла, то сказал бы, что тот прокручивает в голове образы объекта своего вожделения и тот горькое осознание, что никогда и никому о нём не смог бы рассказать. Но он знал лорда деревни. По крайней мере, он так думал… что знал. Со стороны телеги послышался какой-то изрядно загадочный смешок и, его следствие, хриплый кашель. — Любопытно… — едва ли не промяукал Герцог. — Тяжело вас не понять, Лорд Гейзенберг. Очень тяжело. — Что ты там гундишь, торгаш? — вмешательство, свойственное лавочнику, не в своё дело четвёртому владыке деревни явно по душе не пришлось – его резко разгневанная интонация сейчас не дала бы солгать. — Лучше заткнись и не суйся, пока я не… — Всё-всё, — расставив свои крупные толстые ладони перед собой в подобие защитной позы, протараторил тот. — Не стоит горячиться, мой многоуважаемый вспыльчивый друг, я просто сказал, что не могу осуждать вас в своём выборе. В конце концов, не нам выбирать, кого природа принудила любить. Даже если этот кто-то тебе… хм, противен. Слова Герцога не могли не заинтриговать Стефана ещё сильнее. О ком же он говорил? И неужели у Карла, мать его, Гейзенберга, который славился своим ржавым металлическим сердцем и полной ненавистью ко всему живому, что его окружало, где-то в глубинах таятся к кому-то сильные чувства? Складывалось ощущение, что поверить в такое было бы очень трудно. «Ну и ну! А дедок-то ещё не прочь тряхнуть стариной. Интересно только… с кем? Потенциальные кандидатки слишком юны для тебя, Гейзенберг. Не уверен, что они ответили бы тебе взаимностью». — Повторять не стану, Герцог. Завали, нахрен, свой поганый рот, пока я сам его тебе не закрыл. Повторять действительно не пришлось. Торговец не стал испытывать судьбу и резко умолк, погрузившись в очередное чтение, вновь раскрывшегося в его руках, блокнота. — Так что, — видимо, следом лорд решил выпалить свой гнев на рядом стоящего парня. — Ты со мной или будешь тут и дальше стоять, задницу чесать? В ответ Стеф лишь тяжело вздохнул, опустив руки, затем ответил: — Ну веди… делать-то мне сейчас всё равно нечего, — его взгляд ненароком упал на круживших над деревней крикливых вороном, из-за чего из груди вырвался очередной тяжёлый вздох. — Показывай своё “интересное место”. На лице Гейзенберга сразу появилась довольная улыбка, обнажающая идеально ровные белоснежные зубы. — Вот это уже разговор. — снова он поднёс сигару к губам и сделал короткую затяжку, выдохнув в лицо парня очередной клуб дурно пахнущего дыма. — Обещаю, тебе понравится.

***

Карл Гейзенберг резко остановился у края площадки и неторопливо затянулся сигарой. Кончик табака снова вспыхнул тёплым оранжевым светом, после чего тот медленно выдохнул. Дым густыми клубами тут же поднялся вверх и потянулся к ясному небу, славно захотел заволочь чистейшую синеву поднебесья, нагнав ненастную непогоду на всю деревню. На мгновение эти сизые завитки зависли в воздухе, но затем резво начали распадаться и растворяться в голубой пустоте, потерпев сокрушительно поражение. Гейзенберг чуть прищурился от солнца, что било прямо по круглым линзам тёмных очков, и лениво стряхнул пепел. Серые крошки упали на каменную плиту у его грязных кожаных сапог. — Хм… — тихо протянул он. На то самой площади, где в первые дни мая, было роскошное мероприятие, звавшейся местом “Проведения Церемонии”, дыхание весны чувствовалось ощутимее: запах тёплой земли, свежей травы и нагретого солнцем камня. Но иногда эту мирную картину нарушал резкий звук, что мешал полному наслаждению тёплого месяц. Где-то вдалеке каркнули вороны, отчего Стефан машинально поднял голову. На самой вершине одной из статуй, восседающих на своих каменных тронах четырёх королей разместилась большая жуткая птица, неподвижно наблюдающая за ними. Чёрное перо блеснуло на солнце, словно наконечник отравленной стрелы, нацеленной в самое сердце. Гейзенберг заметил его обеспокоенный взгляд на чёрную птаху и тихо усмехнулся. — Забавно, правда? — сказал он, с нахмуренными бровями глядя на крикливого ворона, выдыхая очередные сизые облачка дыма, летящие друг за другом. — Такой прекрасный день… а всё равно ощущение, будто эта пернатая сука где-то рядом и подслушивает. Дым окончательно растворился в небе, оставив после себя лишь запах табака и лёгкое колебание тёплого воздуха. Стефан оставил комментарий Карла без внимания. И вместо того, чтобы бесконечно ждать то, что по сути ожидать было бессмысленно, седой владыка лишь вновь задумчиво хмыкнул, равнодушно повёл плечами, отвёл взгляд и вдруг шагнул к самому центру “Чаши Гиганта”. Наклонившись, он провёл пальцами по старым выступам механизма, словно на ощупь вспоминая его устройство, и очевидно куда-то нажал, потому как следом тут же раздался сухой щелчок, затем ещё один - глубже, откуда-то изнутри, и на мгновение всё вокруг них замерло. А затем камень под ногами дрогнул. Сначала едва заметно, потом сильнее. Глухой, тяжёлый гул прокатился под площадкой, будто сама земля проснулась от долгого сна. Механизмы, скрытые в глубине, пришли в движение: заскрежетали древние шестерни, застонали металлические крепления. Плита, на которой стояли оба мужчины, медленно начала опускаться вниз, заставив Стефана занервничать и задёргаться, как маленького щенка, которому впервые за его коротенький срок “посчастливилось” услышать громогласные раскаты грома. Свет солнца стал отдаляться, и тёплый весенний воздух остался наверху, уступая место сырости и прохладе мрачных земных недр. Голубое небо с растворяющимися в нём клубами дыма от сигары Гейзенберга постепенно сужалось в неровный проём, пока не превратилось в узкую полоску. Потом же… исчезло вовсе. Тень незамедлительно поглотила их. Спуск был воистину долгим. Каменные стены сменились грубой металлической кладкой, после голыми скальными породами, в которых были вмонтированы трубы и ржавые конструкции. Где-то внизу гудели механизмы, отдаваясь вибрацией в ногах. В полумраке огонёк сигары Карла казался единственной живой искрой, которая позволяла мало-мальски, но хоть что-то видеть. Пока платформа медленно уходила в недра земли, Стефан всё же начал говорить. Без лишних пауз, без прежней осторожности, словно понимал, что теперь-то их уж точно никто не услышит. Он рассказывал о своей теперешней судьбе; о том, как Матерь Миранда не просто оставила его в живых, а изменила его роль; о том, что он больше не подопытный, не оболочка, не просто пленник; о том, что он стал частью структуры, которую она создала. Частью владык. Не равным им, разумеется, но стоящим ближе, чем кто-либо из обычных людей. Стражем деревни. Тем, кто должен был удерживать некий баланс между хаосом и её замыслами. Слова эхом отражались от стен шахты, смешиваясь с грохотом механизмов. И чем больше он говорил, тем отчётливее становилась мысль, что ему больше не нужно было бежать, прятаться и бояться чего-либо или кого… теперь он такой же, как и они… теперь он может полноправно существовать. Гейзенберг слушал молча. Только в какой-то момент он чуть повернул голову в сторону Стефана, окинув его взором, скрытым под тёмными, как мрак недр, оправами круглых очком. В тусклом свете мелькнули лишь его слегка приподнятые в искреннем удивлении брови. Даже для него это звучало как-то… неожиданно. К сожалению парня (а может быть, и к счастью), четвёртый лорд деревни на это ничего не сказал, но в том, как он сделал очередную затяжку – глубже, чем прежде – и медленно выдохнул дым в темноту, чувствовалось: услышанное его действительно смогло его ошарашить. Гейзенберг будто бы ожидал всего, но только не этого… хотя, как думал Стеф, самое очевидное, что могла сделать Миранда, не убивая своего протеже, это как раз таки назначить его одним из владык этой проклятой деревни. Разве нет? По сути, конечно, владыкой она его не сделала, однако же… а вдруг, Карла смутила не сама суть приравнивания простого пацана к членам четырёх семей основателей, а отведённая ему роль “мамочкиного пёсика”? Платформа тем временем достигла нижнего уровня, остановившись с глухим ударом в каком-то узком небольшом тоннельчике, каменные стены которого почти сходились, оставляя лишь проход, достаточный для одного человека. Сырость сочилась из трещин, а по полу тянулись тонкие ручейки воды. Карл Гейзенберг не задержался ни на секунду – он просто двинулся вперёд, очевидно, зная этот путь наизусть. Стефан последовал за ним. Через несколько шагов впереди показался желанный свет. Сначала тусклый, серый, потом он стал намного ярче. Они безусловно двигались наружу. Но куда? Разе столь длительный подземный спуск не привёл бы их в самые глубины? Как они оказались на поверхности? «Опомнись, Стефан, мы же всё то время находились в горах». После подземной духоты воздух показался резким и прохладным, но всё такой же ясный день, о, чудо, по-прежнему оставался безоблачным. Однако здесь, среди горных хребтов и воистину крутых вершин, он ощущался иначе: тяжелее, пропитанный запахом металла и копоти. Перед глазами раскинулся очередной огромный каменный мост. Но в отличие от тех мостов, что находились в деревне, этот был абсолютно плоским (за исключением каменных сплошных перил по бокам), словно высеченным из цельной породы – без арок, без изящества, просто тяжёлая плита, перекинутая через глубокую пропасть. Поверхность его была шероховатой, местами треснувшей, но всё ещё надёжной. Мост соединял два островка, и на той стороне… возвышалась фабрика. «Ну конечно, Гейзенберг!», — послышался в голове свой собственный голос. «Что ещё за интересное место может быть, как ни собственный дом». Громоздкая, тёмная, изломанная конструкция из металла и кирпича, с торчащими трубами, из которых лениво поднимался дым. Она выглядела скорее, как живое существо, чем как здание… тяжёлое, дышащее, постоянно работающие внутри себя. Подход к ней был перегорожен высоким решётчатым забором. На воротах висела покосившаяся табличка: «НЕ ВХОДИТЬ» За ним царил настоящий хаос. Вся территория была завалена металлоломом: ржавые балки, перекрученные конструкции, разбитые механизмы. Повсюду валялись останки машин, искорёженные, полуразобранные, словно их бросили на полпути к восстановлению… или уничтожению. Где-то сбоку, наполовину утонув в грязи и металле, стояло старое подобие какого-то бронированного и изрядного большого трактора, вместо колёс у которого были… резиновые подобия гусениц; такой ржавый, неподвижный, но всё ещё внушающий тяжёлое, гнетущее ощущение. Стефан остановился, оглядывая всё это. Гейзенберг тем временем шагнул на мост, даже не оборачиваясь. Он сделал затяжку, затем вдруг остановился на полпути и слегка повернул голову. — Кстати, — прозвучало из его уст так неожиданно, что молодой человек даже дёрнулся; тот же в свою очередь спокойно вынул сигару изо рта и протянул её Стефану. — Хочешь? Молодой человек бросил короткий взгляд на толстую табачную скрутку и покачал головой. Огонёк на её конце до сих пор тихо тлел, совершенно не обращая внимания на дуновения ветра. — Нет. Седой владыка усмехнулся. — Ой, да ладно тебе! Пару-тройку затяжек не убьют тебя. Хотя я, в общем-то, искренне сомневаюсь, что даже если ты таких дюжину за день выкуришь, тебе это какой-то ущерб принесёт. Поэтому… — Я просто не хочу. Не став спорить, четвертый владыка лишь пожал плечами и вернул сигару обратно, снова зажав её в зубах. — Ну, хозяин - барин. Он выдохнул дым в сторону пропасти, и серые клубы тут же унесло ветром. Затем, неторопливым шагом, спрятав руки в карманы пальто, продолжил идти по мосту – прямиком к воротам своей фабрики, абсолютно не сомневаясь, что Стефан последует за ним. Когда они приблизились к ограждению, стало ясно, что та табличка, явно кричащая страннику, что входить сюда - не самая его лучшая идея, была скорее насмешкой, чем предупреждением. Решётчатый забор был высоким, местами перекошенным, но прочным, а сами ворота тяжёлые, с толстыми металлическими прутьями, покрытыми ржавчиной. Гейзенберг даже не замедлил шаг, он лишь слегка поднял руку, и в воздухе возникла какая-то едва уловимая рябь, словно от языков пламени, тянувшихся вверх. После чего раздался резкий металлический скрежет. Прутья ворот дрогнули, как если бы кто-то невидимый дёрнул их изнутри. Старые петли застонали, и створки медленно, с усилием начали расходиться в стороны, не столько открываясь, сколько вытягиваясь, подчиняясь чужой воле. Магнитное поле, невидимое глазу, но ощутимое в каждом звуке скрипа и напряжения металла, обуздало механизм. Гейзенберг даже не посмотрел на ворота, он, чёрт возьми, просто прошёл внутрь. Стефан на секунду задержался у входа, наблюдая, как металл всё ещё тихо вибрирует, а затем быстрым шагом направился за ним. Внутри территория казалась ещё более хаотичной. Под ногами скрипели мелкие обломки: гайки, куски листового железа, обломанные детали. Слева валялась перевёрнутая рама машины, справа – груда ржавых труб, переплетённых между собой, как корни мёртвого дерева. Тот самый бронированный странно выглядящий трактор (хотя, внимательнее рассмотрев, Стеф понял, что ничего общего эта большая штуковина с ним не имела) теперь был ближе, его броня покрылась пятнами коррозии, вытянутое дуло застряло под странным углом, словно его вывернули силой. Внешний участок завода напоминал больше местную свалку, нежели владения одного из лордов этих мест. Надо было признать, что на самом деле каждая территория владык деревни так и кричала о своём землевладельце даже больше, чем он о себе сам, поэтому, ежели хорошо знать Карла, можно было уверенно заявить, что его земли были под стать ему очень кстати. И если Стефану весь этот хлам казался интересным и необычным, отчего тот всматривался в абсолютно любой мусор, что валялся в высоких кучах и под ногами непосредственно, желая, видимо, уловить ещё больше нечто, что могло быть ему совершенно незнакомо, то Гейзенберг вновь прошёл мимо всего этого, не обращая ни малейшего внимания. Путь он держал прямо к массивным дверям своего странного жилища – и лишь это его волновало по большей мере. Дверь была огромной, прямо-таки сплошная металлическая плита, вмонтированная в стену, с множеством швов, болтов и странных механических вставок. Никаких ручек или замков не было видно, что странным шибко не казалось, вряд ли со способностями хозяина этого сооружения они вообще были необходимы, особенно после того, как тот одним жестом ладони отворил ворота. Стефан остановился в нескольких поступях позади, наблюдая за тем, как “по волшебству” рук Карла Гейзенберга они с грохотом раскрываются. Гейзенберг сделал последнюю затяжку, затем вытащил сигару изо рта и бросил её на землю, сразу же раздавив её подошвой сапога, оставляя лишь тлеющий след, тянувшийся к ясному небу. После этого он поднял ладонь, на этот раз движение было более резким, и слегка заржавевший металл отозвался на его “зов” сразу же. Внутри двери что-то загудело, задвигалось. Послышались щелчки, скрежет, десятки очередных скрытых механизмов одновременно пришли в действие. Затем – мощный удар изнутри. Дверь дрогнула и начала медленно раздвигаться. Металлические пластины расходились с тяжёлым, давящим звуком, открывая тёмный проход внутрь четвёртого владыки. Изнутри мгновенно дохнуло жаром, запахом масла, ржавчины и чего-то ещё… более тяжёлого, непонятного, чего-то такого, с чем Стефу ещё не приходилось сталкиваться. Да чего греха таить – всё это сооружение и его окрестности были невероятно диковинными, из-за чего ярко выделялись среди всего деревенского антуража румынской горной глубинки. Гейзенберг опустил руку и, без лишних промедлений, шагнул внутрь, а металл вокруг тем временем всё ещё тихо гудел, реагируя на силу своего повелителя. Стефан сделал паузу только на мгновение, после чего, не став задерживаться снаружи, переступив порог, последовал за ним. Двери завода за ними захлопнулись также произвольно, также шумно, как и открылись. Место, куда они вошли, напоминало нечто вроде прихожей, если это слово вообще подходило для этого помещения. С потолка свисала тусклая лампа, качаясь на проводе и отбрасывая неровный свет на стены. Вдоль одной из них были вбиты кривые металлические крюки, на которых висела верхняя одежда Гейзенберга: тяжёлые плащи, кожаные куртки, пропитанные запахом масла, пота, сигарного дыма и чего-то крепкого, спиртного. Некоторые из них были порваны, другие заляпаны тёмными, жирными пятнами. Пол был завален хламом: старые инструменты, обломки деталей, куски проволоки, какие-то коробки, давно потерявшие форму – всё лежало вперемешку, будто никто никогда не пытался навести здесь порядок. Неудивительно, но даже это место – самое “входное” – уже давало понять, в каком состоянии находится вся фабрика… что находилось в “главном” помещении представить было нетрудно. Гейзенберг не остановился, прошёл мимо, всё также не бросая даже малейшего взора на этот беспорядок, что обволакивал прохожую, и толкнул следующую дверь. За ней начиналась лестница, уходящая вниз. Они спустились, без всяких остановок. Ступени, как и всё здесь вокруг, были металлическими, изношенными, местами прогнутыми. Каждый шаг отзывался глухим звоном, который эхом расходился по стенам. Внизу их встретил узкий коридор; вдоль его стен и потолка тянулись ржавые трубы, из некоторых местами вырывался пар резкими струйка и неприятным шипением, заставляя молодого человека подаваться в сторону (насколько это было возможно, разумеется), дабы не обжечься; Гейзенбергу было же плевать и на это, он только периодически, когда скопление горячего воздуха, вырывающегося из щелей в трубах, касалось его лица, прикрывался рукой). Свет был тусклым, желтоватым, словно здесь никогда не знали настоящего дня. Да и была ли нужна эта информация месту, которое походило больше на тайное логово злодея, нежели на укромный дом, в который хотелось бы вернуться? Вскоре Карл остановился у очередной двери и тут же толкнул её плечом. Дверь открылась, и они вошли в ещё одно помещение, которое походило уже на рабочий кабинет… если бы этот кабинет принадлежал человеку, одержимому железом, естественно. Комната была просторнее, чем предыдущие, но порядок здесь был таким же условным. Повсюду стояли столы и верстаки, заваленные инструментами, чертежами, металлическими деталями. Некоторые механизмы лежали разобранными прямо на поверхности, словно их бросили в процессе работы, собираясь в скором времени с ними разобраться. Запах нагретого железа, что витал внутри, проник в ноздри, нещадно обдав спёртой духотой. Но что показалось молодому человеку самым здесь странным так это то, что небольшая часть помещения была завешана массивным полотном болотного цвета; ткань свисала тяжёлыми складками, закрывая целые участки комнаты, слишком большие, чтобы быть случайными, как можно было заподозрить. Его взгляд невольно на них задержался. «Интересно, что же ты там прячешь, Гейзенберг?». В помещении висело напряжённое молчание. Карл Гейзенберг стоял всего секунду, а после резко пришёл в движение. Он прошёлся по комнате, потом ещё раз, аккурат быстрее, будто не мог стоять на месте. Его поступи глухо отдавались о металлический пол, цепляя валяющиеся под ногами детали. Где-то звякнула упавшая гайка, скрипнул отодвинутый ящик. Он остановился у одного из столов, окинул его взглядом, затем с раздражением оттолкнул в сторону. — Не то… пошёл нахер! — рявкнул он себе под нос. Следом схватил небольшой, более-менее устойчивый столик, стоявший у стены, и буквально перетащил его в центр комнаты. Ножки скрипнули по полу, оставляя царапины среди старых следов. Не останавливаясь, Гейзенберг развернулся, зацепил ногой какой-то хлам и вытащил из-под верстака ветхий деревянный табурет. Он выглядел так, будто пережил не один десяток лет: ножки были потёрты, одна чуть короче другой. Седой владыка поставил его рядом со столиком, проверил устойчивость, надавив рукой, удовлетворённо хмыкнул и резко повернулся к Стефану: — Эй, — кивнул он в сторону стоящей неподалёку невысокой деревянной, грубой, сбитой из досок коробки. — Подтащи это сюда. Сядешь. Тон его не оставил пространства для споров. Чего бы тот сейчас не задумал, припираться даже в шутку с ним не стояло. Посему парень молча, лишь пожав плечами от нечего деланья, подчинился распоряжению. Пока Стефан двигал коробку, Гейзенберг уже снова отвернулся и полез куда-то за верстак, отодвигая инструменты, коробки и металлические детали. Раздался глухой стук, далее тот выпрямился, откашлялся и отряхнулся свободной рукой, держа во второй тяжёлую стеклянную литровую бутылку, на мутноватом стекле которой была выведена простая надпись румынскими буквами: “votcă”. Долго не копошась, Карл вернулся к столику и с шумом поставил сосуд с прозрачной жидкостью, чья суть была ясна как этот чёртов майский день, на поверхность. Он аккуратно, с некой отцовской нежностью провёл пальцами по горлышку, будто проверяя, на месте ли пробка, затем усмехнулся. В комнате запахло ещё и спиртом, резким, почти жгучим, смешавшимся с привычным запахом железа и масла. Карл поднял взгляд на Стефана. Теперь всё выглядело так, будто разговор действительно только начинался, и с бутылкой водки на столе он набирал куда более красок, чем мог бы. Четвёртый лорд деревни по-хозяйски развалился на своём ветхом табурете, чуть откинувшись назад, будто и не в его интересах был весь этот разговор, хотя внимательный взгляд выдавал обратное. Стефан сидел напротив, на грубой деревянной коробке, которая слегка поскрипывала под его весом, и покалывала торчавшими щепками задницу. Но грех было жаловаться, на самом деле, парень был просто полностью уверен, что эта неудобная коробка являлась самым лучшим седалищем из всех здесь возможных. А на столе по самой гостеприимной красоте стояла уже открытая литровая бутылка и две стальные рюмки, такие простенькие, потёртые, с царапинами и вмятинами, будто их не раз роняли на этот же твёрдый пол. Гейзенберг, как оказалось, хорошо подготовился. И кто бы мог подумать? Помимо спиртного, Карл приготовил нехитрые закуски: грубая, нарезанная толстыми ломтями колбаса с плотной тёмной оболочкой, из которой выступал жир, поблёскивающий в тусклом свете, запах был насыщенный, копчёный, с лёгкой остротой; рядом – куски чёрного хлеба, неровно отломанные, с плотной коркой и тёплым, чуть кисловатым ароматом; на жестяной тарелке лежали овощи: крупно нарезанные солёные огурцы, хрустящие и блестящие от рассола; ломти помидоров, уже слегка подвявшие, но всё ещё сочные; головки чеснока, раздавленные ножом, источающие резкий, терпкий запах. Где-то сбоку валялась луковица, разрезанная пополам, раскрытая слоями, как лепестки. Ну прямо-таки шикарная композиция мужиковского застолья! Не хватало только карт и сигарет для полной картины типичного сельского магарыча. Гейзенберг плеснул водку в одну рюмку, затем во вторую и придвинул одну Стефану. — Ну давай… за твою вновь спасённую задницу, — хохотнул он. Металл тихо звякнул от столкновения пару рюмок. Карл взял свою без лишних раздумий, уверенно, почти привычно. Он лишь коротко кивнул, будто сам себе, и опрокинул её одним движением. Ни паузы, ни реакции. Только тихий выдох через нос, после которого он сразу потянулся за закуской, словно это была не крепкая водка, а что-то куда более безобидное… стопка воды, например, но с хреном. Стефан же задержал свою рюмку в руке на секунду дольше, посмотрел на жидкость, затем перевёл взгляд на Гейзенберга, и только после этого поднёс стопку к губам. Глоток дался куда тяжелее, чем сидящему напротив “собутыльнику”. Он едва заметно поморщился ещё в процессе, а когда проглотил, резко зажмурился, будто пытаясь переждать жжение. Плечи его чуть напряглись, дыхание сбилось на мгновение. Горло обожгло сильнее, чем в прошлые разы его опыта с алкоголем. Такого он, конечно, ожидать не мог, хоть, надо признать, и догадывался. Карл на это только хрипло посмеялся, затем отщипнул кусок колбасы, закинул в рот и, пережёвывая, бросил: — Значит, если она собирается официально тебя объявить частью нашей ебанутой семейки, то ты – мне брат, получается? — О-о-ох… — вытерев рукавом рубахи губы, на которых ещё остались капли общигающего спирта, выдохнул брюнет. — Наверное…ух, понятия не имею. — Зная любовь этой поехавшей пернатой сучки к игре “дочки-сыночки”, то и тебя она в эту блядскую систему вписала. Я нихерашечки не сомневаюсь. Поэтому давай, братец, за новоиспечённого члена этой херовой семейки! Рюмки снова наполнились, прозрачная жидкость слегка дрогнула от неосторожного движения стола. Карл чуть приподнял стальную стопку над головой, зажимая её донышко двумя пальцами. — За тебя! — он слегка наклонился вперёд. — И за то, чтоб ты не сдох раньше времени, когда Миранде надоест “играться” с тобой. — Славный тост, — кисло улыбнувшись, ответил Стеф. — Другого я от тебя не ждал. Сталь вновь тихо звякнула, когда их рюмки столкнулись. Гейзенберг, как и в первый раз, сразу опрокинул свою, и так же легко, как и прежде. Стефан же, хоть и без прежнего колебания, всё равно сжал чарку чуть крепче, осторожно сделал глоток, и вновь на мгновение зажмурился, когда то же жжение прокатилось по горлу. Он тихо выдохнул, опуская стопку на стол, и почти сразу потянулся за закуской, сначала за огурцом, затем за хлебом, словно стараясь как можно быстрее перебить вкус. Молодой человек, конечно, уже знал, что привычная некогда пища его больше не насытит и, вероятно, просто упадёт камнем в желудок, но всё же рецепторы по-прежнему работали, значит, чисто для эфемерного удовольствия можно было и закинуть чего-нибудь в рот. Что, в конце концов, зря дед старался? Уголок губ седого владыки, что наблюдал за кривляющейся физиономией своего новоиспечённого родственничка, чуть дёрнулся в усмешке. — Не твоё, да? — лениво бросил он. Стефан ничего не ответил сразу, лишь коротко качнул головой, всё ещё приходя в себя после глотка. Затем без ответа Лорда Гейзенберга оставить не смог: — Плевать, привыкну. — То-то же! А мы с тобой одного поля ягодка, сынок, — он вновь потянулся к закускам, не глядя ухватил тот же ломоть колбасы, откусил прямо так, без лишних церемоний, и, жуя, кивнул самому себе. — Я тебе это не первый раз говорю, но после всей то хероты, что всплывает – ещё больше в этом убеждаюсь. И это меня, буду эгоистично откровенен, не может не радовать. Далее Карл взял кусок хлеба, прижал к нему чеснок, словно даже не замечая резкого запаха, и снова закинул в рот, после чего, чавкая, продолжил: — Не, ну, я не совсем дурак, конечно, и кое-какая херня меня всё же смущает, но… ай, да, хер с ней! Без НО. Ответь мне, Штефан, почему ты называешь сделкой то, что высрала больная Мирандовская башка? Стефан медленно выдохнул. В этот раз водка уже действовала заметнее: взгляд его стал тяжелее, движения чуть менее точными. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь сохранить ясность. Но отвечать пока медлил, словно бы что-то мешало сконцентрироваться на точном и ясном ответе. Гейзенберг заметил это и поцокал языком. Засчитал ли лорд деревни это за “ответ” или уловил скорее опьянение парня – было непонятно. Даже если Стеф захотел бы это понять, у него вряд ли бы получилось, конечно. Сам же Гейзенберг держался куда увереннее, алкоголь будто лишь слегка разогрел его, покамест, не выбивая из равновесия. Оно и неудивительно. — Ты ж понимаешь, что никакая это, нахер, не сделка? — не став дожидаться ответа от своего новоиспечённого братца, продолжил Гейзенберг немного поучительным тоном. — Только если ты не… погоди, мать твою! Не говори мне, что ты добровольно этого захотел! — А… у меня разве есть… выбор? — слегка охмелевшем голосом, наконец, отреагировал Стефан. — Я сомневаюсь, что… что он… “ик!”. Что он у меня есть или был… — В том-то и дело, что выбора не было ни у кого из нас. Потому-то я тебе и говорю, что мы похожи. Что ты абсолютно сейчас в том же положении, что и я! Но я понять не могу, какая нахер “сделка”? Но в этот раз парень мало того, что проигнорировал очередной вопрос лорда, так ещё и вовсе не собирался на него отвечать. Тогда Карл наконец выпил, опрокинув рюмку, и тут же потянулся за огурцом, с хрустом откусив половину. Стефан, на своё горе, повторил за ним, но заметно медленнее. Он снова слегка зажмурился после глотка, выдохнул через зубы и потянулся к хлебу, будто это было необходимо, чтобы прийти в себя. Хмель с каждой выпитой стопкой брал своё. И брал его быстрее. Карл поставил пустую чарку на стол и внимательно посмотрел на брюнета, показательно сняв свои тёмные очки с круглой оправой. — Давай я тебе кое в чём признаюсь, парень, — нервно постучав пальцами по столу, выдал седой владыка деревни. — После того, как ты станешь подстилкой Миранды… нет, погоди, даже не вздумай перебивать, мать твою! Ты ею станешь, поверь мне. В скором времени. Я не сомневаюсь, что это было одним из условий… ну, либо она сама просто так задумала, ничего не сказав тебе, но, блядь! Всё будет так, как она задумала – это уже закономерность. За исключением её херового опыта с соплячкой Евой. Но тут, сам понимаешь, наебать природу сложнее, чем наебать кретинов. Вот, так к чему это я… ах, да. Я перестану доверять тебе, приятель. И, возможно, начну даже прямо сейчас. — Да неужели? — скрестив кое-как руки на груди, с явной насмешкой изрёк Стеф. — Наверное, вследствие этого ты притащил меня в свой дом и пьёшь со мной за одним… ну, подобием стола, водку. Или это моё молчание заставило тебя… “ик!”… ох, дьявол, засомневаться во всём? — Кроме того, что оно меня просто бесит, твоё молчание ни на что не повлияло. А что касается нашей с тобой мужской посиделки – так это просто попытка наладить контакт и задушевно посидеть, — Гейзенберг нарочито демонстративно вытянулся на стуле, словно делая вид, что разминает затёкшую спину и, несомненно, обнажил все свои белоснежные тридцать два. — Ну и, конечно же, попробовать “очаровать” тебя той счастливой стороной, на который ты можешь быть, сделав правильный выбор, разумеется. — Пить водку и копаться в ржавом металлоломе, вонять машинным маслом и сигарами – действительно счастье. — А чё ты смеёшься? Не надо кривить морду. Будто Миранда может предложить тебе, что-то получше. Уверен, кроме своей манды – ей больше нечего и дать. А это, знаешь ли, очень сомнительное счастье… с учетом того, что она абсолютно бесполезна. Вот на кой хер женщине манда, если она родить не может? Философский вопрос… надо выпить. Хмельной бред, что только что извергся изо рта Карла Гейзенберга Стефана очень насмешил, хоть он и старался не подавать виду, но внутри смеялся так, что, ему казалось, будто он прямо сейчас лопнет, если не откроет рот и не высмеет лорда деревни прямо в лицо. И хоть Гейзенберг немного угадал с планами Миранды на него, вопрос, с чего он вообще это взял, внезапно открылся. — Ну ты скажешь тоже… хоть стой, хоть падай! Почему сразу промежность? Миранда обладает силой, влиянием и… “ик!”, ой, блять, надоела эта… — Да ты закусывай, голова! —… и могуществом. Почему бы ей не предложить мне такое же влияние? Неужели ты и впрямь думаешь, что мы… — Я не хочу даже знать, что “вы”… — четвёртый владыка деревни резко встрепенулся и скривился, словно представил в ярких деталях только что сказанное. — Фу, сука! Кажется, сегодня ночью я буду херово спать, — и тут же смачно сплюнул через плечо. — А по поводу “влияния”, так ей это просто поперёк горло выйдет. Если она сделает тебя лордом, парень… ничего личного, конечно, но ты и сам понимаешь, что остальным это не понравится. Ты ж, видите ли, деревенщина обыкновенная, а мы – “голубых кровей” засранцы. Это многих оскорбит. Потому-то ей проще сделать тебя своей подстилкой и собачкой, а чтоб ты верно хозяйке служил… ну, ты понял. Если я это скажу – меня точно, нахер, вырвет. — Ну… — парень тепло улыбнулся. — Раз уж на то пошло, то её “предложение” всё равно куда заманчивее будет, чем… — Эй-эй-эй, — выставив руки в перёд, как бы тормозя молодого человека, дабы тот не договорил, немного смутился Карл. — Погоди, погоди, то есть ты хочешь сказать, что променяешь ЭТО ВСЁ, — затем обвёл ладонью выпивку и закуски на столе. — На два соска и бесплодную дырень? Ну, парень, даже не знаю, что и сказать, чёрт тебя дери… если всё так с тобой плохо, то я, конечно, тоже мог бы предложить тебе нечто подобное. Разница будет лишь в выпуклости. — Боги милостивые… Гейзенберг, иди нахер! Лучше продолжай беречь свой “цветочек” для того, для кого и бережёшь. Кстати, об этом. Наливай. Рюмки снова наполнились, но на этот раз уже не так аккуратно. Водка плеснулась через край одной из них, стекла по металлу и капнула на стол, смешавшись с жирными следами от колбасы. Карл Гейзенберг усмехнулся, даже не обратив на это внимания, и поднял свою. — Догадываюсь, что ты сейчас будешь делать – выпытывать из меня о ком зашла речь там, у алтаря. Но вот, что я тебе сразу скажу: Иди-ка ты тоже нахер, мелкий засранец! Рюмки звякнули. Гейзенберг, как обычно, выпил сразу. Стефан же с усилием, но уже без прежней паузы, словно начал привыкать к жжению. И всё равно, глаза его на секунду закрылись, дыхание сбилось, а рука чуть крепче сжала край стола. Он потянулся к помидору, затем к хлебу. Карл тем временем уже жевал колбасу, откусывая прямо с ломтя, и, не дожидаясь, пока Стефан окончательно придёт в себя, продолжил: — И чё ты так за это ухватился, как клещ за голую задницу? Эта вся херня до жути бессмысленная и тупая. — Дай угадаю: потому что просто “два соска и бесплодная дырень”? — Как минимум. Я, конечно, начинаю, понимать, что ТЫ, — седой владыка указал на сидящего напротив брюнета куском колбасы, как указкой. — Совсем таким не брезгуешь, но я себя не на помойке нашёл. — А то и видно. — На себя бы посмотрел! — И всё же… почему-то тебя этот “кто-то” волнует. Почему? — Начинается, — закатив глаза, раздражённо выдохнул Лорд Гейзенберг. — Да если бы я знал! Хер проссышь, природа это своё берёт в создании, которое ей, по сути, противно, либо ещё что… понятия не имею. Вот, знаешь, — в следующую секунду Карл вновь потянулся к бутылке, ухватил её за горлышко и без лишней аккуратности наклонил; алкоголь снова разлился по двум стальным рюмкам. — Почему нас тянет к тем, кто нам противен? Почему под животом возникает какое-то жжение от вида или голоса того, кого придушить хочется от того, насколько эта присущая ей чванливость бесит? На несколько мгновений Гейзенберг замолчал, не спеша сразу поднимать свою полную водкой чарку. Вместо этого он на секунду задержал взгляд на прозрачной жидкости, будто увидел в ней что-то своё. — Клянусь, я бы убил её однажды. Чтоб больше никогда не видеть эти глаза, волосы; не слышать её голоса, который постоянно производит оскорбления и колкости в мою сторону. Да и просто звучит, сука, действуя мне на нервы! Подняв рюмку, Гейзенберг покачал головой, словно сам себе не веря. На некоторое время вновь умолк. Длилось это молчание чуть подольше, чем до этого, но всё же он его поспешил оборвать, тихим, хриплым полушёпотом: — За глупость. Уже привычный “дзиньк”, и они выпили. Для Гейзенберга шло всё так же легко. Для Стефана – уже заметно легче, но по-прежнему с неприятными послевкусиями. Он проглотил, зажмурился, выдохнул и на секунду отвёл взгляд, словно пытаясь удержать равновесие не столько физическое, сколько внутреннее. Затем, резво собравшись, медленно поднял глаза на Гейзенберга. Тот не смотрел на него. Седой владыка сидел, чуть отвернувшись, уставившись куда-то в сторону, куда-то в груду инструментов или же в висящее болотного цвета полотно. И в этой редкой задумчивости было что-то непривычное. Стефан молча наблюдал, страшась помешать его размышлением и нарушить такую сложенную идиллию, когда четвёртого владыку деревни удалось без каких-либо проблем разговорить на столь щепетильную тему. И постепенно понимал, о ком же шла речь… сложилось впечатление, что он только что понял иронию жизни. — Уверен, она о тебе того же мнения, — тихо заговорил Стеф, прожигая Карла Гейзенберга сочувствующим взглядом. — Ну, в смысле… тоже убила бы тебя и всё такое. Гейзенберг горько усмехнулся. — Вне всяких сомнений, приятель… вне всяких сомнений. И пусть так будет и дальше. После этих слов разговор будто оборвался сам собой. Тишина в помещение налегла тяжёлым полотном. Даже гул фабрики теперь ощущался глуше, словно отступил на второй план. Они сидели молча, каждый в своих мыслях. Лорд Гейзенберг смотрел куда-то в сторону, лениво водя пальцами по столу, задевая крошки хлеба и капли водки. Стефан же уставился в одну точку, чувствуя, как хмель окончательно брал своё – мысли становились вязкими, тело тяжёлым, а реакции замедлялись. И так прошло несколько долгих секунд. Затем Гейзенберг резко выпрямился, будто стряхивая с себя лишние мысли. Он полез в карман, достал сигару, покрутил её между пальцами и щёлкнул зажигалкой. Огонёк вспыхнул в полумраке. Поднеся сигару к пламени, седой лорд медленно прокрутил её, давая табаку разгореться, и сделал глубокую затяжку. Кончик вспыхнул ярче, затем затлел ровным оранжевым светом. И в следующее мгновение густое облако дыма полетело в сторону потолка. — Может, всё-таки попробуешь? — коротко спросил он, повернув голову обратно к Стефану. Раньше ответ был очевиден, и каждый раз, как он предлагал ему покурить – выглядело уже как насмешка. Но сейчас Стефан был пьян. Он моргнул, будто не сразу понял вопрос, затем посмотрел на сигару… и после короткой паузы кивнул. —… Давай. Гейзенберг усмехнулся. — О, прогресс, — он полез в карман и достал вторую толстую табачную скрутку. Быстро поджёг её от своей, наклонившись чуть вперёд, и протянул брюнету. — Вот это я теперь понимаю – настоящая мужская посиделка. В баню ещё неплохо было бы сходить… но это я чёт совсем размечтался. Стеф пропустил слова Гейзенберга мимо ушей, взял сигару из его рук не слишком уверенно, но всё же поднёс к губам и осторожно затянулся. Секунда. И тут же закашлялся. Хриплый смешок Карла подперчил и без того испорченные ощущения. — Не торопись, — бросил четвёртый владыка, посмеиваясь. — Это тебе не водка. Молодой человек только отмахнулся, выдохнул дым с явным усилием и попытался взять себя в руки. Комната постепенно наполнилась запахом табака, смешавшимся с алкоголем, металлом и вонючим машинным маслом. Гейзенберг сделал ещё одну затяжку, затем опёрся локтем о стол и снова посмотрел на него, аккурат внимательнее. — Ладно… — протянул он. — Вернёмся к твоей истории, — и выпустил дым, наблюдая, как тот испаряется в тусклом свете. — Если подводить итог, то Миранда хочет, чтоб ты якобы “охранял” деревню от всякой напасти и прочее, прочее. А дальше что? Будешь ли ты присутствовать на собрании вместе со всеми? Будет ли у тебя своя территория? Она об этом говорила? Перед тем, как ответить, Стеф снова поднёс к губам сигару, точно так же как это делает Карл. Затяжка вышла слабее, поверхностной, он удержал дым во рту, не пуская его глубоко в лёгкие, как будто интуитивно понял, как избежать прежнего удара по мозгам и лёгким. Щёки его слегка втянулись, затем он медленно, почти аккуратно выдохнул тонкую струйку дыма; глаза чуть прищурились от непривычного ощущения. Повертев сигару в пальцах, молодой человек наблюдал за тлеющим кончиком, как тот мягко пульсирует оранжевым светом, после чего, наконец, выдал: — Нет. Ни черта она больше не говорила. Мне кажется… она и сама не продумала ничего до конца. — Это на неё не похоже, — подметил Карл Гейзенберг и сразу сделал пару небольших затяжек. — Ну, либо же она это придумала в моменте, и я оказался чертовски прав. — В чём именно? — Неужели ещё не понял? Дым медленно стелился под потолком, собираясь в тяжёлые, ленивые слои. Гул фабрики за стенами казался теперь чем-то далёким, даже местами убаюкивающим, совершенно более не нервируя слух. Стефан сидел, чуть сгорбившись, сигара в его пальцах тлела неровно, в конце концов, он всё ещё не до конца привык к ней, но уже не отпускал. Время от времени делал осторожные затяжки, выдыхая дым тонкой струёй, будто стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя на самом деле, и молчал, не зная что и ответить. Сидя напротив, Карл Гейзенберг внимательно наблюдал за ним, словно пытаясь проникнуть в его голову и прочитать мысли. Поняв в какой-то момент, что у него это не выходит, затянулся глубоко, медленно выдохнул и, не спеша, заговорил: — Ей просто нужен кто-то рядом. Кто-то кто будет при ней, преданно подчиняться её ебанутым велениям; кто-то кто сделает всю грязную работу за неё, не дав ей испачкать руки, — Гейзенберг усмехнулся краем губ. — Ну и, разумеется, бабе нужен мужик. Даже такой припизднутой, как она. Смекаешь? — Да, — утвердительно кивнул молодой человек. — Я тоже думал об этом. Ну-у-у… в смысле, не о том, что… дьявол, ну, о том, что ей необходим преданный мальчик на побегушках. — Марионетка, — вертя в другой руке пустую рюмку, поправил седой владыка. — Ей нужна марионетка. А это огромная разница. Видишь ли, у “мальчика на побегушках” воля всё же какая никакая, но есть, а у марионетки… —… её нет. — Сечёшь. — Поэтому на эту роль не подходит ни Моро, ни Димитреску, ни кто-либо ещё? — Конечно! Что у сисястой стервы, что у безмозглого водяного урода, что у безумной куколки и жирдяя торгаша (у него тем более) не получится стать марионетками какими бы они преданными ей не были. Да и чего скрывать, Моро, например, вообще в бойцы не годится, Димитреску свою гигантскую задницу лишний раз не поднимет, если нужно приложить усилия, Герцог же… ну, он лишь хитрый сукин сын – на самом деле, если ты вдруг ещё не понял, он полностью занимает мою сторону и солидарен с моим о Миранде мнением, просто играет добродушного толстяка, который всем своим жирнющим существом благодарен матушке за её великий дар. Полагаю, она об этом догадывается. Поэтому остаёшься только ты. — Ты не упомянул Донну. — А чего её упоминать? Она просто наглухо отбитая. Стефан наконец поднял на него взгляд, и вновь кислая ухмылка озарила его бледный уставший лик. —Потому-то выбрал её в качестве помощи нам? Из уст четвёртого владыки деревни прозвучал его типичный бархатный смешок, который звучал зачастую как явна насмешка, но в данной ситуации больше, как ирония. — В яблочко, братец. В конце концов, я говорил о их минусах для самой Миранды, а для нас – на голову ебанутая куколка подойдёт как нельзя лучше. Ведь кто в здравом уме будет выступать против могущественной суки сия деревни? Что ты, что я, приятель, что Герцог – мы же конченные психи, согласись! — Угу… — То-то же! Да и то, что сделала Донна – было лишь каплей в море. Против пернатой суки, как нам необходимо, она не попрёт, как ни крути. Слишком уж её всё устраивает. — последние слова Карл выплюнул с особой брезгливостью. — Герцог же – иное дело. Однако… я ему, нахер, не доверяю ни сколечко. И тебе не советую. — И не собирался. Мне хорошо известно о его гнилой натуре побольше твоего. Белоснежный оскал Лорда Гейзенберга показался парню слишком уж многозначительным. — Догадываюсь. Не сомневайся. Давай лучше выпьем. Лорд деревни снова взял бутыль, которая очень уж слишком скоро опустела, налил по рюмкам, затем подвинул одну заполненную водкой к брюнету, тихий звук металла, проскользившего по столу, быстренько привёл в чувства. Стефан посмотрел на неё, ненадолго задержав знатно помутневший взгляд, и, наконец, взял рукой, что уже двигались медленнее, чем раньше. Алкоголь с каждым разом действовал на него всё сильнее и сильнее, притупляя все важные функции организма. Но он глушил боль, вызванную резкой и непоследовательной активизации паразита в его грудной клетки, посему они, без лишних раздумий, снова выпили. И в этот раз, когда палящее ощущение прошло, Стеф не потянулся сразу за закуской. Он просто сидел, сжимая в пальцах медленно догорающую сигару. — Раз и я уже знатно нажрался, — послышались слова Гейзенберга, будто бы где-то вдалеке. — Хочу спросить тебя: ты не поменял своё мнение? Так… уточняю на всякий случай. — Насчёт… чего… — Да, блядь… начинается! Я про наш план говорю! Не дал ли ты заднюю, поджав хвост, и спрятавшись за юбкой Миранды? Стефан сидел, чуть наклонившись вперёд, локтем упираясь в стол. Пальцы его всё ещё сжимали сигару, но уже без прежнего контроля, она едва даже не выскальзывала, а пепел на конце стал длинным, хрупким. Он моргнул. Медленно. Слишком медленно. Взгляд его задерживался на предметах дольше, чем нужно: на рюмке, на бутылке, на руке Гейзенберга. Будто мозг не успевал за глазами. Открыв рот, парень попытался что-то сказать, но сразу же его закрыл. Потом всё-таки, собравшись, заговорил: — Я… — он запнулся, нахмурился, словно потерял мысль ещё до того, как успел её сформулировать. — Я не… не зна… Стеф замолчал, раздражённо выдохнул через нос и провёл рукой по лицу, задевая переносицу и лоб. Слова перестали складываться в самый неудачный (а может, даже очень удачный) момент; они будто разбегались в голове, не желая выстраиваться в чёткую линию. — Ты… — вскоре снова решил попробовать, уже глядя на Карла Гейзенберга, но взгляд его слегка “плыл”. — Ты не… ну… не пони… маешь. Он кивнул самому себе, будто это звучало убедительно. — Не понимаешь… в какой я… заднице. После чего совершил одну из главных ошибок: сделал последнюю затяжку… слишком резкую, почти забыв, как правильно. Дым незамедлительно ударил в горло. На этот раз молодой человек не сдержался – закашлялся, резко отвернувшись в сторону. Сигара в руке дрогнула, пепел осыпался на стол. Глаза непроизвольно сжались, заставив зажмуриться, оставалось лишь попытаться отдышаться. — Блядь… — пробормотал он хрипло. Несколько секунд Стефан просто сидел, тяжело дыша. Потом снова посмотрел на Карла, который с удивительным спокойствием и неподдельной серьёзностью глазел на него, спокойно докуривая свою сигару. — Я… понимаю, как… — с трудом произнесли тонкие губы, но слова прозвучали уже менее уверенно. — Для тебя это… важно. И вдруг замолчали. Снова. Кажется, будто бы мысль ускользнула в очередной раз. Тогда он попытался её догнать – видно было по лицу, по напряжению в глазах – но, к несчастью, безуспешно. Вместо этого молодой человек медленно потянулся к рюмке, однако промахнулся на пару сантиметров. Пришлось поправить руку и взять её со второй попытки. Из-за чего коротко и слабо усмехнулся сам себе. — Нормально всё… — пробормотал он, больше для себя, чем для Гейзенберга. Голова брюнета чуть наклонилась вбок, едва раскидывая слегка длинные волосы по поверхности стола, он снова опёрся локтем, что стало не самой его лучшей идеи: сил уже не было настолько, что он едва на него не завалился. — Я… просто… — не сдаваясь, Стефан попытался продолжить… и вновь запнулся. — Да бред всё это… — Да-а-а-а, — необычайно спокойно протянул Карл, туша сигару об жестяную самодельную пепельницу, которая, надо думать, раньше была консервной банкой. — Знатно ты уже нахрюкался. Твоё везение, что я уже почти тоже. Поэтому пропустил мимо ушей всю ту хероту, что ты промямлить пытался. Давай я тебе простой вопрос задам, на который ты ответишь двумя словами: да или нет. Лады? Случайно икнув, Стеф утвердительно качнул головой. Получилось это слишком резко, чем нужно было, отчего он едва не ударился лбом о поверхность стола, угодив прямо в какую-нибудь тарелку с закусками. — Ты за меня? Ответ последовал незамедлительно: — Да, — слишком порывисто и необдуманно выпалил брюнет, очевидно солгав и Карлу и самому себе. И то ли это пьяная голова, не позволил всё обдумать, перепутала смысл вопроса, то ли он просто изрёк первое, что пришло на ум, дабы Гейзенберг перестал пытать своего знатно напившегося партнёра, то ли соврал он ему специально, чтобы Карл более не сомневался и докладывал ему всю информацию, который тот, в свою очередь, с радостью донесёт до Миранды. Ведь он думал о ней. Всё это время. Мысли текли неторопливо, вязко, смешиваясь с ощущениями: запахом табака, теплом алкоголя, гулом фабрики. Образы всплывали обрывками: её голос, её взгляд, её присутствие рядом – холодное и в то же время… притягивающее. И в этом состоянии многое начинало казаться… менее однозначным. Не таким, как на трезвую голову. Менее опасным, и даже – в каком-то странном, пьяном и искажённом восприятии – оправданным. Он чуть улыбнулся, сам того не заметив. Сигара в его пальцах окончательно догорела, обжигая кожу, но тот лишь чуть дёрнул рукой и стряхнул остатки пепла, даже не посмотрев. Где-то, словно вдалеке, Гейзенберг что-то сказал. А Стефан только кивнул, запоздало, не попадая в момент. — Да… — пробормотал он невпопад. — Я понял… На самом же деле он уже почти не различал границ разговора. Слова Карла продолжали звучать, но для Стефа уже без какого-либо смысл… просто как ритм. И вдруг Лорд Гейзенберг резко поднялся. Табурет под ним скрипнул и сдвинулся назад, ножки с глухим звуком прошлись по полу. Движение было резким, внезапным, выбивающимся из всей этой ленивой, тягучей атмосферы. Стефан вздрогнул, даже не успев толком среагировать. И прежде чем понял, что происходит, крепкая рука легла ему на затылок. Не грубо, но жёстко. По-своему… почти по-отечески. Пальцы сжались в чёрных, как уголь, волосах, фиксируя, не давая отстраниться. И Карл притянул его к себе. Их лбы столкнулись. Молодой человек на секунду потерялся в этом расстоянии, а взгляд его расплылся окончательно, фокус пропал, остались только чужие хищные жёлтые глаза напротив и тепло чужого дыхания. — Слушай меня, — сказал Гейзенберг; голос его словно стал другим, куда жёстче. — Я рад… я действительно, блядь, рад это слышать, брат! И в следующее мгновение чуть сильнее сжал ладонь на затылке. — Ты даже, нахер, не представляешь, что мы можем сделать. Мы устроим ей такое… так ей задницу надерём, что даже, сдохнув, она этого никогда не забудет! — он чуть наклонил голову, не разрывая контакта. — Мы объявим ей войну. Настоящую. Воспользуемся положением в деревне, когда придут вояки. Это будет самая настоящая революция, мать твою! Пальцы его на секунду сильнее сжались, затем ослабли, но руку он не убрал. Стефан смотрел на седого лорда деревни, на этого самого настоящего мятежника… и почти ничего не понимал. Слова проходили мимо, цеплялись за что-то, но не оставались: «рад…», «сдохнув…», «война…». Смысл всё равно не складывался. Был лишь звук… только интонация. Парень заторможено моргнул и вновь кивнул. — Угу… — выдавил он, едва шевеля губами. — Да… угу. Гейзенберг замер на секунду, вглядываясь в его абсолютно такого же цвета, что и у него, глаза. И, возможно, в этот момент кое-что понял, однако ничего не сказал. Всего-навсего усмехнулся себе под нос, после чего осторожно отпустил новоиспечённого братца. — Ладно… пора тебя отпустить восвояси. А то уже вообще никакой. Да и я, к ебене матери, наконец-то спать завалюсь. Но прежде, чем ты уйдёшь, дай-ка мне кое-что сделать.

***

Молодой человек вывалился из лодки так, будто сама река, тёмная и тяжёлая, вытолкнула его на берег с раздражённым вздохом. Доски под его ногами скрипнули, он оступился, и мгновение казалось – ещё шаг, и ледяная вода сомкнётся над ним, обжигая не хуже адского огня. Но он лишь задел сапогом чёрную, как ночное небо без звёзд, поверхность и, пошатнувшись, ухватился за борт. Реку, что протекала в горах румынской деревни, майское солнце так и не успело согреть и от неё тянуло сыростью, которая пробиралась под одежду, под кожу, в самую душу. Он выбрался на берег с тихим рычанием, больше похожим на звериное, чем человеческое. Ночь была густой, вязкой, словно разлитая смола. Ни луны, ни огней… лишь силуэты деревьев да чёрные очертания гор. Но для Стефана это не имело значения. Его новые, нечеловеческие, хищные жёлтые глаза рассекали темноту так же легко, как нож ткань. Мир перед ним был ясен до мельчайших деталей: влажная трава, следы на грязи, тонкие ветки, качающиеся от ветра. Даже тени казались ему живыми и понятными. Шатаясь, но не теряя направления, он шёл вперёд туда, куда вели его ноги. Алкоголь тяжёлым теплом растекался по телу, притупляя боль и размывая границы между мыслями. Дорога к старой лачуге тянулась через вверх, через небольшой холмик, по самой узкой тропинке, вступив на которую он первый раз упал. Причём почти сразу, нога зацепилась за камень, тело не удержало равновесия, и он рухнул на колено, выронив плотно забитый какими-то тряпками мешок, что всё время плотно сжимал в руке. Тот глухо шлёпнулся рядом. Стефан довольно громко и грубо выругался сквозь зубы, поднялся, поднял мешок, затем сделал ещё несколько шагов и снова потерял опору. На этот раз брюнет повалился на бок, скатившись чуть вниз по склону. Дурацкий мешок, который он даже не мог вспомнить, где взял, вылетел из рук, зацепился за корень. Тяжело дыша, Стеф дополз до него, схватил, будто спасал живое существо, сам не ведая на какой, на самом деле, чёрт. Третий раз он упал уже ближе к вершине, почти беззвучно, словно силы на ругательства закончились. Просто лежал несколько секунд, чувствуя, как земля холодила щёку, а алкоголь глухо пульсировал в голове. — С-сука-а… Однако, всё равно поднялся. Лачуга стояла выше по холму, такая старая, перекошенная, словно её прибило сюда ветром и забыли забрать, но такая… уже до боли родная. А совсем рядом, почти нависая, виднелся замок Леди Димитреску. Его тёмные стены проглядывали сквозь огромные и тяжёлые ветви, отчего даже казалось, что они не просто возвышаются, а буквально ограждают это место, держат его в своей тени. Стефан остановился, покачиваясь. И снова почему-то подумал о ней. Причём сразу того даже не сразу поняв, он просто вдруг ощутил, как в груди становилось тесно, горячо, будто кто-то медленно сжимал сердце в ладони. Или это опять Каду распоясался? Парень хмыкнул, качнул головой, будто хотел стряхнуть это наваждение, но вместо этого образ стал только чётче. Светлые волосы, лицо… спокойное, постоянно бесстрастное, глаза, в которых обычно не было ни тепла, ни жалости… и всё же в них хотелось смотреть, пока не забудешь, кто ты есть, особенно, когда она, смотря в его, менялась. — Чёрт… — пробормотал он, спотыкаясь и снова едва не падая. Мешок вновь выскользнул из рук, покатился вниз на пару шагов. Стефан тупо уставился на него, потом медленно, тяжело нагнулся, поднял. Пальцы не слушались, но он сжал ткань крепче, будто это помогало удержаться в реальности. Почему она? Мысли снова стали путаться. Ведь он шёл к лачуге, он шёл к ним. К тем, кого он знал, к кому тянуло иначе, проще, понятнее. К Бэле… к Кассандре. Их смех, их движения, их близость, их голоса и такая опасная красота… они были куда значимее для него. Преимущественно Бэла. Разве нет? Какого дьявола фантазии и думы о близости с Матерью Мирандой были такими навязчивыми? Почему в особенности сейчас, когда его рассудок затуманен крепким спиртом? — Да что за бред… — прохрипел он. Мешок в очередной раз выскользнул из рук, упал в грязь. Тот даже не сразу это заметил. Всё, о чём молодой человек думал – о её прикосновение, о том, как его собственное тело отзывалось не только желанием, но чем-то глубже, темнее… будто его не просто касались, а его принимали… или подчиняли. Через эту блядскую плесень! Через паразита, которого она вживила в его грудную клетку, прямо рядом с сердцем! В сей раз, Стеф не смог произнести уже ничего, просто выдохнул и, наконец наклонился за мешком. Пальцы дрожали, когда он поднимал его, сжимал ткань, будто пытаясь ухватиться за что-то настоящее, что-то что не было его пьяным бредом, обволакивающий весь окружающий его сейчас мир. Не понимая, что вообще происходит, он провёл рукой по лицу, размазывая грязь, и прижал к себе этот дурацкий, не пойми откуда взявшийся мешок, будто пытаясь удержать себя от распада. Дверь лачуги поддалась не сразу, что было неудивительно, ведь на ночь она всегда запиралась. Стефан толкнул её плечом, промахнулся, затем с глухим стуком всё-таки распахнул внутрь. Дерево жалобно скрипнуло, звук разрезал тишину так резко, что даже он сам на мгновение замер, моргнув, будто не понимая, где оказался. Внутри, как ни странно, было темно. Покрывала были раскинуты прямо на полу, небрежно, слоями, а на них – две фигуры, спящие, неподвижные, такие… спокойные и милые. Две сестры, две наследницы имени Димитреску. Стеф уставился на них, и на секунду в голове стало пусто, как будто картина не складывалась, он же… шёл к ним. Знал это. Хотел этого. Несмотря ни на какие другие мысли. Так почему теперь всё кажется чужим? Сделав неуклюжий шаг вперёд, он тут же задел что-то ногой. Деревянный ящик или перевёрнутая посуда с глухим грохотом отлетела в сторону. Звук показался ему оглушительным, пошатнувшись, парень едва удержался на ногах. Мешок снова выскользнул из рук и упал где-то у порога. Тишина мгновенно лопнула, как воздушный шарик. Первой пошевелилась Бэла. Её дыхание сбилось, она резко приподнялась на локтях, всматриваясь в темноту. — … Стефан? — её голос звучал сонно примесью той самой характерной для неё дольки серьёзности. — Где ты был? Она села, отбрасывая покрывало, что скрывало её обнажённые груди, которые сразу же скрылись под золотым водопадом волос, упавших с плеч. В её движениях ощущалось напряжение даже за версту, и, разумеется, в следующую секунду её брови чуть ли не сомкнулись от того, как сильно девушка нахмурилась. — Что с тобой? Молодой человек же в свою очередь стоял на пороге, глядя на неё, будто пытался вспомнить, кто она такая или почему должен что-то ответить. Губы чуть приоткрылись, но ни слова не смогло выйти. После чего попробовал сделать шаг, но это выходило не так удачно, как до этого, отчего возникло чувство, что земля под ногами была чертовски неустойчивой. В голове всё плыло… образы, лица, воспоминания. На мгновение вместо Бэлы ему показалось другое лицо. Он моргнул, и когда вновь открыл глаза комната покачнулась. — Стефан… — вместо привычной серьёзности и холодности в голосе Бэлы мелькнуло беспокойство. И в момент, когда брюнет захотел подойти к ней, нога предательски зацепилась за край покрывала, тело подалось вперёд, и на этот раз он не удержался. Падение было резким и тяжёлым, он даже не успел выставить руки. Глухой удар! И об встретился с чем-то твёрдым, возможно, краем низкого стола или балки. Боль вспыхнула коротко, ярко… и тут же погасла. Он даже не вскрикнул, просто обмяк. Мертвецкая тишина снова накрыла ветхий домик. Стефан лежал неподвижно, сжавшись, будто оборванная нить, и больше не двигался.