По образу и подобию

Темнота полностью захватывает уютную небольшую комнату, разгоняемая мерцающими огоньками свечей, отбрасывающая на стены причудливые тени. Неверное пламя дрожит, уклоняясь от ночного ветра из открытого окна, отражаясь в блестящих от предвкушения глазах. – Альбедо, расскажи историю! Судя по всему, Кли надоело рисовать. Альбедо тихо вздыхает, глядя на разбросанные по полу мелки. – Кэйя скоро придет, не лучше ли попросить его? Ты говорила, его истории интереснее. Малышка тушуется, избегает взгляда. Не похоже на нее. – Вчера он начал, а на самом интересном месте замолчал. И недорассказал! - Кли как будто не уверена, стоит ли об этом говорить, но обида и возмущение не дают промолчать. – Кли уже слышала эту историю, но это не значит, что можно закончить на самом интересном! А еще Кэйя был какой-то грустный. Возможно, стоит поговорить с ним при следующей возможности (все равно ведь ничего не расскажет, как будто его состояние не очевидно каждому, кто знаком с ним больше чем два дня). – Рассказывал о Полуночном герое? – Да! Мою любимую! - что и требовалось доказать. Альбедо неохотно откладывает свои записи, но последнее исследование так и не идет из головы, тянет к рукописным строкам, не дает сосредоточиться ни на чем другом. И он сдается. – Ты не против другой истории? – Новая? Ура! Что ж, возможно получится развлечь Кли и одновременно структурировать свои мысли. Ведь и правда порой проговаривание проблемы помогает взглянуть на нее со стороны и быстрее найти способ решения. – Тогда слушай. Когда-то давно жил на свете ученый и был у него один очень дорогой человек… – Возлюбленный? – Что? Альбедо не часто теряется в словах, но несколько секунд не может найти ни одного подходящего. О, архонты, Лиза (наверняка ведь она), зачем? – Ну, втрескался, – а это еще откуда? Нужно ли повнимательнее присмотреться к кругу общения Кли? – Это… как тебе больше нравится, – удовлетворенный кивок в ответ. Можно продолжать. – Вместе они прошли многие приключения, разделили времена мира и покоя, но настал день, когда дорогой друг больше не мог оставаться рядом с ученым. – Почему? Потому что не был связан границами одного мира и миллионы других лежали перед ним? Потому что были люди, которые для него важнее? Какой ответ самый правильный? – Потому что долг звал его в путь, и он не мог остановиться, не достигнув своей цели. Он ушел, а ученый остался и место рядом с ним опустело. Со временем чувство потери стало невыносимым, ничто не могло заполнить эту пустоту. И ученый на многие месяцы заперся в своей лаборатории в надежде найти решение. – Какое решение? – видно, как Кли старается слушать не перебивая, но это выше ее сил. Альбедо невольно улыбается. – Он попытался воссоздать своего потерянного друга, вдохнув частицу его энергии в бездыханную куклу, и дал ей имя Имплетио. Девочка едва не взрывается от любопытства, нетерпеливо подпрыгивая, как будто поток вопросов грозится смыть ее с места, если она сейчас же не задаст их все. – Просто вот так взял и создал? – конечно непросто. – А разве так можно? – конечно нельзя. – И прямо такой же друг получился? – если расчеты были верными. – И имя сложное, Им-ле-то. У Кли не очень хорошая память. Можно просто Лето? Альбедо не отвечает вслух ни на один вопрос, кроме последнего. – Можно просто Лето. Сначала была темнота. Темнота и тепло. Окутывающие, убаюкивающие, почему-то знакомые. Звуки появились позже, и они тоже были теплыми и знакомыми. Они кружились, прикасались мягко. Со временем стали делиться, наполняться смыслом, создавать значения. Первое время слушать непривычно, порой утомительно, но он старается. Пытается запомнить, различить, разобраться, - все звуки важны, или какие-то больше? Из подсознательной тяги к самым приятным, самым драгоценным из них нить за нитью сплетается понимание того, что важнейшим из всех является голос. Голос собирается в слова, превращается в знания. Хочется услышать больше, узнать еще. Первым по-настоящему важным открытием становится понимание причины и цели собственного существования. Голос рассказывает о его появлении, его создании, и цель эту хочется намертво вплавить в собственное тело, поглотить и воплотить всем своим существом. Только бы не подвести, только бы соответствовать. Когда голос впервые стихает на долгое время, он узнает, что значит чувствовать. Внутри селится что-то грызущее, распирающее, грозящее съесть заживо, и от этого нового никак не избавиться. Это самый неприятный опыт в его недолгой жизни. А потом голос возвращается, приходит с внезапным пониманием - вернулся его создатель, его смысл. Его все. В мыслях рождается и тихо бьется в ритме сердца робкое: “Мастер.” Мастер обычно много говорит. Пока понимать его до конца не получается, но в речи этой слышится неподдельный интерес. Иногда удается уловить мягкие нотки заботы, тягучую неуверенность, жгучее нетерпение, опасения, которые мелкими шипами колют, царапают сознание. И самое теплое, самое любимое - ласкающую, едва уловимую нежность. Мастер не просто говорит, но говорит с ним, и тогда получается верить, что все не зря. Его жизнь не ошибка. – Ты уверен, что это не ошибка? Поверить не могу, что рассказ Кли, это не просто твои мысли вслух. Однажды привычный голос снова надолго стихает, а возвращается уже не один. Приносит с собой новое, еще неизвестное ощущение. Холод. Морозные касания чувствуются не физически, но пробираются в самое нутро, никак не вывернуться. Они легкие, скользящие и совсем не пугающие, но он понимает – опасные, могут уничтожить. – Это успешный проект, – слух радостно цепляется за родные звуки. Сравнивать голоса довольно интересно, такие разные, каждый несет в себе так много. Только Мастер звучит как-то необычно. – Были неуспешные? – Нет, – ответ слишком поспешный, похож на защитный выпад. – Этот единственный. – Я могу понять, откуда у тебя идея, после истории с двойниками. Но совсем не представляю, почему ты сам решил броситься в это болото с попытками создать совершенство. Напряжение чувствуется в каждом слове, в каждом намеке на движение вокруг. Кажется, тронь - затрещит и укусит. – Потому что появление человека, способного управлять стихиями без глаза бога, беспрецедентно. Потенциал для изучения и дальнейшего развития бесконечен, если это явление удастся воссоздать. – Называешь Итэра явлением? Удивительно. Вцепился намертво и даже не можешь признать, – смешок пустой, похожий на дуновение ветра. Слова, адресованные Мастеру, неприятны как по тону, так и по смыслу. – Неловко будет, когда он вернется. – Он не вернется. Слишком надтреснуто, слишком громко. Это неправильно, Мастер никогда не говорит так. Беспокойство захлестывает настолько стремительно, что становится все труднее улавливать смысл разговора. Кажется, голос, принесший холод, тоже это чувствует. – Знаешь, не мне учить тебя справляться, – снова смешок, снова звучит фальшиво. – И спасибо за доверие. – Я решил, что тебе можно узнать. Только тебе. – Можешь не сомневаться. Я, бывает, отчитываюсь перед Джинн, но стараюсь не перегружать ее лишний раз. Нет, перед Дилюком не отчитываюсь, не смотри на меня так. Когда гость уходит и они с Мастером снова наедине, тот молчит. Остается рядом, перемещается, стучит чем-то, шелестит бумагой, но больше не говорит ни слова. После случая с посетителем отношение Мастера неуловимо меняется. Если раньше его монологи, хоть и предназначенные благодарному слушателю, были скорее бессознательными, то сейчас становятся серьезнее. Теперь нельзя позволить себе просто погружаться в волны мягких льющихся звуков и ловить лишь отдельные искры интереса в этом спокойном течении. Теперь Мастер учит его, уверенно, целенаправленно. И безумно увлекательно. Оказывается, есть столько вещей, о которых нужно узнать прямо сейчас и о которых узнать еще предстоит. Восхищение создателем только растет, ведь он делится с ним так бесконечно много. Мастер мог бы этого не делать, но выбирает передать частицу за частицей свой опыт, свое понимание мира и это очень, очень ценный подарок. Теперь к нему даже обращаются напрямую: прототип, сосуд. Кукла. Знаний становится больше, уроки становятся чаще, но вместе с тем растет и гложущее нетерпение. Неясно, откуда оно взялось, непонятно, как от него избавиться, но все происходящее как будто ведет его к чему-то. Яркой вспышкой разрывается облегчение в самый прекрасный и захватывающий момент, когда к остальным чувствам добавляется зрение. Открывать глаза неприятно, немного страшно, свет режет и дезориентирует, хочется спрятаться, но нет, он больше не хочет возвращаться в темноту. Кожу обжигает новый, незнакомый холод, совсем не тот, что приносил с собой голос. Этот холод не мягкий, не успокаивающий, все тело прошибает дрожью, дезориентирует. Под ногами впервые твердо, поверхность шероховатая, балансировать трудно. Он неосознанно пытается пошевелиться, но непослушное тело ведет куда-то в сторону, как будто проваливается. И ныряет в новое обволакивающее и успокаивающее тепло. С тихим шелестом на плечи ложится мягкая ткань, прячет от мира, укрывает от ошеломляющей круговерти еще неизведанных ощущений. Он рвано вдыхает и это так странно, но вместе с дыханием он чувствует мягкие прикосновения на щеках, каждое разрядом по коже. И чуть слышный шепот: – Посмотри на меня, – восторженно, на выдохе. Красивый. Какой же Мастер красивый. В мире просто не может быть ничего прекраснее его едва заметной ласковой улыбки. Сколько бы нового и чудесного не довелось увидеть в будущем. Ради нее одной стоило появится и открыть глаза хотя бы на мгновение. Еще бы на секунду заглянуть в глаза напротив, в них звезды, бездны (он представлял себе именно так), но светлые ресницы опускаются и прячут от него, кажется, целое новое измерение. В его волосы зарываются тонкие пальцы, гладят, щекотно перебирают длинные чуть влажные пряди. Вдох обрывается с новым захватывающим ощущением, Мастер касается губами его лица: щеки, лоб, веки, уголки губ. И все так прекрасно, так правильно. В глазах Мастера звезды, поцелуями по коже – звезды. Мир взрывается многоцветием, оглушительным невозможным восторгом. Удачный проект, такой, как задумал создатель. Он выдыхает свое счастье первыми в жизни словами. – Я похож на него, Мастер Альбедо?