Music of Steel

      Когда Юра появляется в филармонии, из оркестра там ещё никого нет. Только ИванПалыч, удивительно миролюбивый для половины девятого утра, сидит в пустом вестибюле: даже Лена Васильевна, гардеробщица, приходит позже.       Юра кивает охраннику и звонко цокает каблуками к парадной лестнице, поднимаясь на второй этаж, а потом поворачивает налево, где за портьерами скрывается дверь в служебные помещения. Там уже не так светло и просторно, как в «людской» части — только узкие коридоры с искусственным светом и старыми ковровыми дорожками на полу, навевающими одновременно уютные и панические воспоминания. Юра фыркает себе под нос: когда-то давно, когда он ещё был молод и глуп, он сам сидел в таких же коридорах и трясся в ожидании результатов то экзамена, то конкурса, то прослушивания — всего и не упомнишь.       Старые ковры скрывают его шаги, как скрывает память ушедшие годы. Сколько ещё таких же как он пройдут по ним, в ожидании собственной участи?..       Но по крайней мере сейчас Юра уверен — его судьба целиком и полностью в его руках. И всё-таки перед директорской дверью он на несколько минут замирает, собираясь с мыслями. Некоторые привычки не искоренить даже опытом и уверенностью в себе.       Но именно это и спасает его от получения этой же дверью по лбу: из кабинета выходит Игорь. И стоит ему понять, кто перед ним, как в зрачках загорается нехороший огонёк. Юра сегодня в обычном — читай: очень ярком и летящем — а не в тех строгих на его вкус одеждах, в которых он всю зиму являлся на репетиции: никаких прорезей в джинсах и футболках, рубашки без неприличных надписей и почти никаких украшений. Так что сейчас, в глазах непривыкшего к подобному Игоря, он выглядит если не шальной феей, заглянувшей на огонёк, так сорокой, обвешанной цепочками и блестящими камешками.       Вечный подросток. Игривый фортепианный конь, умеющий производить впечатление.       «Хочу», — читает Юра в глазах напротив и тут же дёргает бровью в насмешливом «Иди нахрен».       Следом из кабинета выскальзывает ИОН-С и тут же корчит недовольную мину. Уж не Игорь ли его покусал, раз они оба так зыркают? На роботе нет привычного пиджака, только смутно знакомая рубашка в мелкий рисунок и даже длинной серьги, вечно бликующей от света ламп, нет. Интересно, кто переодел кукольного мальчика?       А потом до Юры доходит.       Игорь — растрёпанный, уставший, реально затраханный, и ИОН-С, прямо-таки лучащийся сытым довольством, в новом прикиде, оголяющем пластиковую — о чёрт! — искусанную вдоль и поперёк шею. Робот ловит его взгляд и тянет губы в шальной улыбке.       «Игорь спит с ИОН-С, Игорь спит с ИОН-С, Игонь спит с…» — заполошно бьётся в разуме мысль, а потом время, до этого слово замедлившееся, возвращается в привычный темп, и они расходятся. Искра. Буря.       Юра заходит в кабинет директора.       Занавес.

***

«Сначала — за тело»

      Игорь уводит себя прочь и пытается успокоиться, сжимая и разжимая кулаки. Йонас, следующий на два шага позади, чутко следит за его состоянием, но ничего не говорит.       А что говорить, когда у собственного, пусть и незаконного, хозяина и супруга подскакивает пульс от вида какого-то разряженного в пух и прах мальчишки?!       ИОН-С чувствует, как сыплется системный самоконтроль, а в зрительных блоках мельтешат критические ошибки. Посмотри на меня! Прекрати убегать! Посмотри, посмотри, посмотри!

«Затем для души»

      Йонас делает рывок вперёд и ловит Игоря за руку. И тут же время вокруг них замедляется: только остатки программы всё продолжают отсчитывать секунды, чтобы занести их в логи, которые никто никогда не прочтёт.       — Чего тебе? — оборачивается Игорь в раздражении дёргает поймавшие его пальцы. В зрачках — недоумение и запрятанный в черноту страх. — Просил же на работе не приставать.

«Потом ради сердца»

      — Пожалуйста, — а между букв глухая мольба о том, чтобы в очередной раз почувствовать себя кому-то нужным.       — Нет, — человек, а здесь они снова просто человек и машина, с функциями, но без мыслей и чувств. И хозяин его больше не имеет имени, только чин — дирижёр, властитель оркестра и разума одного маленького и глупого, сломанного робота. — Ты и так меня уже укатал. Я не… ты, чтобы уметь моментально восстанавливаться.       «Поцелуй меня», — одними губами произносит Йонас, но уже заранее знает ответ.       Игорь качает головой, выпуская его руку, и идёт прочь. Глупое проволочное кольцо блестит в свете потолочных ламп.

«Не всё то золото, что блестит».

***

      — Ты же понимаешь, что не можешь просто так уйти? — в очередной раз повторяет Лилия Андреевна, директор всея филармонии. Резкая и жесткая, она не давала и шанса понять, что когда-то была влюблена в нежную арфу, на которой виртуозно играла.       — Понимаю, — так же в очередной раз повторяет ей Юра и закидывает ногу на ногу. Цепочки на шее и запястьях коротко звенят. Перед ней он всегда был и будет несуразным школьником, впервые попавшимся ей на глаза почти десять лет назад. — Я отработаю положенные две недели. Но в любом случае потом уйду. Вы не сможете меня удержать.       — Неужто он настолько тебе противен? — Лилия, так же как и в первую встречу, словно и не было этих лет, вопросительно поднимает бровь. — Переспал бы с ним разок, да и дело с концом. Получит своё и отстанет.       — Я не хочу становиться вторым Иванушкой-дурачком, — Юра улыбается, хищно, по-акульи, что не возразить, ни даже слова сказать не получается. — Не люблю, понимаете ли, быть на вторых ролях. Хочу солировать. А с Игорем это никогда не получится.       — Даже не дашь ему шанс?       — Нет. Пусть забавляется с этим шарнирным мальчиком, они друг другу идеально подходят.       — Вы тоже подходите друг другу, две противоположности: вечная свобода и вечный контроль. Один не поддастся, другой не ослабит хватку. Могли бы стать хорошим тандемом.       — Но не станем, — Юра поднимается из кресла, цепи звенят Мендельсоновым маршем. — Я уже всё для себя решил. Надеюсь, вы понимаете это и не станете препятствовать. Я ценю вас и годы, проведённые здесь, но пришла пора двигаться дальше.       Лилия ничего не говорит, когда он уходит. Она уже давно перестала считать его кем-то вроде собственного сына, племянника или потенциального любовника. И только Игорь почему-то продолжал цепляться за прошлое.       Юра был прав. Иванушка-дурачок всегда может быть только один, как бы не хотелось Кощею. Одной жертвы более чем достаточно.

***

      Йонас не может успокоиться. Внутри скребёт и бурлит обжигающая злоба, а Игорь, как будто назло, совсем на него не смотрит, разбирая завалы документов. В кабинете оглушающая тишина, и только шорох бумаг и щёлканье клавиатуры разбивает её.       Невыносимо.       Говорят, игнорирование — лучший афродизиак. Но тут оно оборачивается пыткой.       Они просто работают. Как будто ничего не было. Ничего не произошло. И они, как и раньше, только человек и его кукла.       «Посмотри на меня!»       Ничего. Не приставай на работе, не липни, не касайся лишний раз, не, не, не. Столько запретов, что даже переломанное нутро, жаждущее приказов хозяина, неудовлетворённо ворчит. Не того они оба ждали. Не тех наказаний, которых не заслужили.       Игорь трёт пальцами переносицу и потягивает к себе три только что отложенных отчёта. Кто-то опять где-то наврал, а разгребать почему-то ему.       Йонас бесшумно заходит своему человеку на спину. Легонько касается кончиками пальцев напряжённых плеч и, не получив недовольства, начинает разминать. Без намёка, игры или подтекста. Сухо и механически. Как и должна делать личная кукла.       А хочется-то другого. Можно и без жаркого, и без больного, посмотри только ласково, улыбнись как тогда, когда представлял под собой совсем другого, погладь по пальцам. И всё. Казалось бы, какая мелочь.       Но даже это тебе недоступно, жалкий кукольный мальчик, не смеющий открыть рта.

***

      Когда Юра снова видит Игоря, время уже давно перевалило за три часа дня. Тот собран, спокоен, словно слон под таблетками, и так явно его игнорирует, что взгляды его личной игрушки выглядят почти обжигающими.       Обиженными. Непонимающими. Раздавленными.       — Что, Конев, слышал, ты нас покидаешь? — Игорь спрашивает на выдохе, где-то почти у самого входа в репетиционную, где собирается народ и нетерпеливо настраиваются бойкие духовые.       — Да, — просто отвечает ему Юра. — Хочу попробовать работать только на себя.       — Ну-ну. Не боишься, что никому не окажешься нужен?       — Не боюсь. Жил же как-то до филармонии, — а между строк скользит укорительное «до тебя».       — Глупый ты, — фыркает Игорь, словно всё ещё можно исправить. — Предлагал же тебе всё: концерты, гастроли, сладкую жизнь на блюдечке с каёмочкой.       — Я бы всё равно не согласился. Мне не нужна твоя золотая клетка, — Юра перебирает одной рукой камушки на шее, а второй сжимает в кармане телефон с тревожной кнопкой на горящем экране. — А тебе не нужен тот, кто сам на себя твой ошейник надел. Правда ведь… Йонас?       И робот тупится. Уводит обманчиво безэмоциональные глаза к полу и весь словно тухнет. И Игорь на его фоне блекнет тоже, выцветает пятнами и выпускает из пальцев последний метафорический поводок до Юриной шеи.       Отпускает.       И Юра уходит прочь, звонко цокая каблуками по голому паркету совсем-совсем без ковров.       И не видит совсем, как срывается с цепи глупый-глупый кукольный мальчик, в безмолвной истерике вжимаясь поцелуем в чужие губы.