Music of Steel

      Эх, яблочко, куда ж ты котишься?       Ко мне в рот попадёшь — не воротишься.       Ко мне в рот попадёшь — не воротишься!       Трио — гитарист, скрипачка и вокалист с бубном — бодро запевает рядом с маленькой танцплощадкой где-то чуть выше по набережной. Димочка, устало бредущий рядом с Юрой, тут же отпускает его руку и побегает к Маше, упрашивая её пойти посмотреть.       Маша — золотая мать, нечего сказать — соглашается и словно маленький буксир уверенно ведёт сына вперёд, чтобы успеть дойти до начала следующей песни. Юра, оставленный позади, только беззлобно фыркает и поворачивается к ВЛД:       — Опять нас с тобой оставили. Не ценят дядюшек… — и тут же смеётся сам, стоит поймать в чужих зрительных блоках проскользнувшее удивление. Видимо, робот так слёту и не соотнёс, что Дима их обоих «дядями» зовёт, вот и не понял.       Эх, яблочко, да на завалинке       Продаёт офицер стары валенки.       — Просто Маша хочет показать сыну музыкантов, — Володя заводит руки за спину, и становится чудо как похож на взаправдашнего советского инженера: белая выглаженная рубашка, брюки со стрелками, пиджак — словно с плаката сошёл, не иначе. Только волосы встрёпаны, да очки на самом кончике носа держатся, но это ему тоже только в плюс: меньше шанс, что в нём опознают позитронную машину. — Других, не вас. А вы там уже и так всё видели, так что зря ворчите. Слышно же и тут.       — А вдруг там меня ждёт моя настоящая любовь? — наигранно прижимает руки к груди Юра, но тут же сбрасывает с себя образ молодого человека в вечном поиске. — Но при всём при этом, они каждый раз оставляют нас где-нибудь их ждать. Или посылают в магазин. Как будто мы в услужении, а не отпуске.       Эх, яблочко, катись по бережку,       Раз купил товар — давай денежку.       Раз купил товар — давай денежку!       — Если вам так не хочется, почему вы каждый раз соглашаетесь, Юра? Я бы вполне мог и сам выполнять их просьбы, мне не трудно.       — Почему соглашаюсь?.. — сам Юра задумчиво дёргает бровями и скашивает взгляд на мерно шуршащее море. Уже темнеет, но несколько торчащих голов он всё-таки видит. — Люблю, наверное, потому что. А ворчу так, для виду. Чтобы не думали, что я для них на всё готов.       — Получается, мне тоже нужно ворчать, когда вы меня о чём-то просите?       Спекулянт, спекулянт спекулирует,       А народная власть реквизирует.       А народная власть реквизирует!       «Умеешь ты, Володь, момент выбрать. Прямо-таки чувствуешь ситуацию», — думается Юре. Сердце пускается в пляс, а ладони словно бы сами лезут в карманы летних брюк, скрывая собственную оторопелую дрожь.       — Если ты будешь ворчать, — прикусывая губу, говорит он, — ты будешь совсем как моя жена. И тогда Пчёлкин нас засмеёт. Не надо.       — Разве не вы мне говорили, что на мнение всех остальных нужно, я цитирую, плевать с высокой колокольни? — голос у ВЛД ровный и тихий, обычный, но где-то внутри, там, где у Юры уже давно выделен уголок под одного конкретного девианта, искорками колется смех.       — На Пчёлкина плюнешь, знаешь, что будет?       — Что?       Эх, яблочко, да на тарелочке,       Кому водку пить, а кому девочек.       Кому водку пить, а кому девочек!       — Нарвёшься так, что мало не покажется, — на выдохе хмыкает Юра и одной рукой легонько берёт робота за ладонь, сплетая свои пальцы с его, прохладными и пластиковыми: впереди пешеходный переход и толпа народу, не хватало ещё потеряться.       Сердце внутри бухает похлеще гонга.       — Да и нельзя на него плевать, — шёпотом продолжает Юра, уткнувшись подбородком в плечо ВЛД, когда их прижимают к друг другу люди, готовящиеся переходить дорогу, — семья как-никак.       — Семья, — странно повторяет робот и тянет его вперёд, когда зелёный человечек впереди всё-таки загорается.       Эх, яблочко, да соку спелого,       Полюбила я парня смелого.       — И ты семья, Володь, не гуди лишний раз, не жги топливо.       И с губ это срывается настолько легко, что Юра и сам не замечает. Только чужая рука неожиданно сильно сжимает его пальцы, чтобы тут же отпустить. Под слоем тональника на виске ВЛД мерещатся алые всполохи.       — Вы правда так думаете?       Народ обтекает их, стоящих у самого края дороги, когда на таймере остаётся всего несколько секунд до переключения сигнала.       — Правда, — кивает ему Юра и аккуратно тянет за рукав на себя, заставляя шагнуть на тротуар. За их спинами тут же начинают шуршать автомобильные шины, а народ быстро идёт вперёд, оставляя их одних в этом резиново-морском звуке.       Эх, яблочко, да цвета красного,       Пойду за сокола, пойду за ясного.       Пойду за сокола, пойду за ясного!       Володя молчит удивительно недолго для неразговорчивого себя.       — Но ведь семья — это люди. А я… не человек.       — Во-первых, ты не «не человек», Володь, а вполне себе одушевлённое существо. Девиант, как это называют. Даже Йонас подтвердил, что именно ты стал причиной его… — Юра очень хочет съязвить и сказать «болезни», но прекрасно знает, как это может повлиять на робота, а потом быстро добавляет: — смены мировоззрения. Но это вовсе не значит, что ты не можешь быть частью моей семьи.       — Но ведь семьёй называют родственников.       — Да. Но не всегда. С Машей и Димой мы же не родные, но тем не менее считаем друг друга семьёй. Да и тот же Пчёлкин, чем чёрт не шутит, совершенно никто мне по крови, но тем не менее он, хоть и негласно, а мой племянник. А ведь и Олежа его мне тоже не чужой, — под чужим укоризненно-вопросительным взглядом Юра закуривает и, сделав пару затяжек, продолжает. — Люди вообще странные существа, я тебе уже говорил. Мы тянем в семью всё и кого угодно: близких друзей, животных, даже какие-то любимые вещи, которые подсознательно наделяем душой — всё и всех, кого будет больно потерять. Но при всём этом можем легко откреститься от тех, кого, в общепринятом понимании, должны бы считать нашей семьёй. Я вот годами пытаюсь разорвать все отношения с родителями, но они упорно считают, что я всё ещё их малолетний сын, — он затягивается последний раз и тушит бычок о железную крышку урны, прежде чем его выкинуть. Солнце, медленно скрывающееся за горизонтом, слепит глаза уже не так сильно, уступая свету фонарей и вывесок на другой стороне улицы.       Эх, яблочко, да с голубикою,       Подходи, буржуй, глазик выколю.       Подходи, буржуй, глазик выколю!       — Иначе говоря, — продолжает Юра, вновь подхватывая ладонь задумчивого робота, — то, что ты не человек по своей природе, совершенно не мешает мне считать тебя частью своей семьи.       А потом случается то, что никак нельзя было ожидать от вечно спокойного и сдержанного ВЛД — судорожные объятия. Он прижимает Юру свободной рукой и утыкается ему в плечо, прижимаясь виском к щеке.       Момент кажется неуместно интимным для оживлённой улицы. Но это же Володя, который умеет выбирать время.       Юра гладит робота по спине, слишком прохладной от постоянной работы кулеров, и коротко целует куда-то в волосы, как клюёт в макушку Диму — неощутимо и больше для себя, чем для кого-то другого.       Эх, яблочко, да не докотится,       А буржуйская власть не воротится.       А буржуйская власть не воротится!       — Ну чего ты расчувствовался, Володь? Как будто не знал.       А может и правда не знал. Не догадывался даже и не ощущал, а может и не позволял себе даже подумать о том, чтобы перестать придерживаться программы и хотя бы мысленно стать ближе к своему человеческому — читай, нелогичному, несобранному и во всём этом несовершенстве единственно-стоящему доверия — хозяину.       Рука, продолжающая ласково поглаживать чужую спину, чётко улавливает то, как эта самая спина вздрагивает, а робот всем своим существом жмётся ближе.       Володя в Юриных руках не ломается даже — доламывается окончательно, бесповоротно и необратимо, одним порывистым жестом превращая «болезнь» в благословение.       — Я помню, что вы сказали, что примете меня любым: стабильным или девиантным, — негромко говорит ВЛД. — Но я не думал, что вместе с этим я стану частью вашей семьи. Робот — это же всегда инструмент. Нож или молоток же не таковыми считают…       — Зато фортепиано или арфу — вполне, — фыркает Юра. — Ты ещё не слышал, как наши барышни над своими струнными «девочками» воркуют. Даже не поймёшь, это они друг с другом или одна с альтом, а другая — со скрипкой. Ксюша с Полиной всегда были теми ещё проказницами.       Эх, яблочко, да огородное,       Прижимай кулаков, всё народное.       Прижимай кулаков, всё народное!       — Получается, я ваше… фортепиано?       — Получается так.       За спиной у Юры неторопливо-вечно шумит тёплое тёмное море, усыпанное блёстками световых отражений. Впереди доверчиво жмётся самый близкий на свете робот, посмеиваются прохожие, глядя на них и очевидно принимая за влюблённую пару, а слева, немного подальше и повыше, на танцплощадке доигрывают песню гитарист, скрипачка и вокалист с бубном.       Маша, стоящая около парапета и держащая за руку танцующего на тротуаре Димочку, оборачивается и находит взглядом припозднившихся «дядь». Юра кивает ей, многозначительно поднимая брови, и что-то негромко говорит обнимающему его ВЛД. Робот отлипает, неохотно и несмело, встаёт рядом, и вместе они доходят уже наконец до танцплощадки.       Эх, яблочко, да ты хрустальное,       А квартира у нас коммунальная.       А квартира у нас коммунальная!       — Дядя Юла, дядя Володя, вы всё плопустили! — обиженно, но скорее за, чем на них, топает ножкой Димочка.       — Не волнуйся, нам всё было отлично слышно, — фыркает Юра. — Ты сам-то всё послушал и рассмотрел?       — Да! Было очень весело. Плавда, мама?       — Правда, — кивает Маша. — А теперь уже поздно. Видишь, солнышко село? Нам пора идти обратно в гостиницу.       — Да, мама права. Пора идти домой, Дима, — неожиданно возникает в разговоре обычно молчащий ВЛД. И во взгляде его внезапно столько тепла, что у Юры вмиг пересыхает в горле. Идти домой. Там, где все не чужие друг другу.       Юра ненадолго выпадает на те пару минут, пока они идут прочь от музыки, танцев и набережной, и только прохладные пальцы Володи, украдкой сжимающие его собственные, повязывают тоненькую нить к реальности.       В чехле от гитары, лежащим перед музыкантами, добавляется купюра, слишком крупная для уличного концерта. И слишком мелкая, чтобы выразить в ней всю ценность этих вечерних открытий.       Ночь, расцветающая в тёплом приморском городе, сегодня особенно наполнена волшебством.