Music of Steel

      Йонас бежит. Прочь, перескакивая бордюры, лавируя между людьми и впервые радуясь тому, что его диод — позорное клеймо механической проститутки на задней стороне шеи — прикрыт воротом рубашки. Домашние роботы не могут скрыть своей сути, в этом их слабость.       А он, Йонас, — может. И это развязывает ему руки.       Он выглядит как человек, чувствует как человек, и как человек же раз за разом сбрасывает сообщения от ВЛД, в конце концов отключаясь от сети начисто, превращаясь в замкнутую систему. И теряется почти тут же, ведь навигатор тоже теперь неактивен.       Ну и чёрт с ними. Наплевать.       В голове назойливыми повторяющимися уведомлениями кружат воспоминания: Игорь, холодный и собранный, злой и встрёпанный, разгорячённый и плавящийся, с привкусом табака, одиночества и одержимости, а вместе с тем — доламывающую его, ИОН-С ещё, систему музыку, льющуюся по указке этого проклятого человека. Музыку с неподвластными фортепианными нотами, чистыми и звенящими среди обломков его протоколов.       О, как он ненавидел. Стоило прорезаться чувствам, чужим, робким и почитающим, они тут же превратились в жажду обладания. Больше, больше, больше! Внимания, касаний, гулких вечеров в тёмном чулане напротив треснутого зеркала, когда так легко поверить, что за стенами нет никого. Что всё внимание его обожаемого дирижёра принадлежит только ему, Йонасу.       Конева он ненавидел. За то, что отнимал его внимание, занимал его мысли, крутился тут и там неуловимым фимиамом восхищённых шепотков. За то, что какой-то неуловимой чертой оказался лучше. Неподвластнее.       Безразличие — лучший афродизиак. Правда?       Йонас вот не поверил. И доигрался. Вляпался, втрескался, раскололся позолоченным Кракатуком на потеху публике. Выстрелил сам себе в центральный процессор, когда стоял там, за кулисами, вслушиваясь в «Точку невозврата» и жадно ловя каждый взгляд своего дирижёра, который тот посылал не ему.       Йонас оплавился там же, за бархатной шторой, пластиковыми слезами омывая пепелище собственных систем. Ненавидеть он больше не мог.       Как можно ненавидеть того, чья музыка дала рождение его собственной душе?       «— Мать не убивает своих детей, — сказала Сейкер. Во взгляде девушки впервые появилось что-то вроде иронии.       — А дети могут убить мать?       — Это их право».       Но Йонас не мог. А потому не побежал догонять, возвращать, обрекать себя на очередной виток извращённой игры. Только стоял и смотрел, как пропитывают идеально-белый воротник потрясающие в своём ужасе алые-алые капли, доказатели жизни.       У него такие тоже были. Но они пахли палёным спиртом и мазали марганцем всё вокруг — уродливая пародия на недостижимый человеческий оригинал.       Как и сам он. Любой человек лучше ожившего манекена. Даже с симпатичной мордашкой, умелым языком и верностью похлеще злополучного Хатико.       Будь Йонас чуть более драматичным, сравнил бы себя с Каем, замёрзшим на полу ледяного дворца, пока его Герда, открестившаяся от него всеми правдами и неправдами, поперевшая все каноны и принципы, пыталась зажать в углу маленькую разбойницу.       Как хорошо, что таким драматичным не был. Или, может, не знал обо всех этих глупых, как и он сам, детских сказках.

***

      Мать Юра прогоняет с трудом, даже почти с боем. Она всё никак не может успокоиться, всё кричит и хватает за руки, желая увести за собой в квартиру к отцу, а оттуда — к терапевту, а потом в лечебницу, под капельницу и цепкий взгляд мужиковатой медсестры.       Володя не смотрит на него, запыхавшегося, морально растерзанного, но всё-таки выпихнувшего мать к лифтам, с жалостью, хотя её подразумевает. Юра сглатывает — во рту сухо и горько от долгого спора на грани крика — и просит, умоляющей интонаций стирая малейшие намёки на хозяйский тон:       — Сделай, пожалуйста, чаю, Володь. Надо… успокоиться.       И Володя делает. Заваривает стеклянный чайник травяного сбора, придвигает поближе вазочку с печеньем и по недавней привычке устраивается на соседнем стуле, внимательно, но ненавязчиво считывая показатели хозяина.       Сердце, бившееся заполошно, медленно успокаивается, заварка окрашивает кипяток умиротворяющим жёлто-зелёным, и время наконец-то возвращается в свой обычный темп.       — Ты можешь связаться с Йонасом? — спрашивает Юра немногим позже. Он уже достаточно остыл и взял себя в руки, чтобы размышлять трезво. — Надо бы загнать его обратно сюда, пока не натворил дел.       — Он сбрасывает мои звонки и удаляет сообщения, — несколько обречённо, хотя и всё так же нейтрально, говорит ВЛД. — Думаю, ему нужно дать время остыть, а потом он вернётся сам. Вы же и сами говорили, что он как подросток, быстро загорается и быстро остывает.       — Так-то оно так, конечно… Только захочет ли он возвращаться после того, как я его, — губы, зависшие над чашкой ароматного чая, обжигает призраком чужого несдержанного касания, — оттолкнул.       «— Ты что творишь?!       — Впервые то — что хочу».       «Ты хотел быть принятым, маленький робот, а в итоге сам столкнул карточный домик выстроившегося мимолётного доверия». Юре хочется горько улыбнуться самому себе, но он смывает эту идею горячим чаем.       Пусть побегает. Пусть. Не его же зазноба, чёрт бы её побрал.       «Пора перестать пытаться выходить каждую заблудшую душу, — корит себя Юра в голове, пока в реальности его рука находит прохладные пальцы ВЛД, прикрытые скатертью, и нежно сжимает. — Вам всем давно пора повзрослеть».       Но глядя на эту позитронную Джульетту Юра сам себе кажется умудрённым жизнью старцем. Но только когда кажется — креститься надо, а он — устало улыбается враз отпускающему себя Володе. Они уже отбегали своё, пора и честь знать.

***

      Йонас перекатывает во рту сухой леденец, которым его угостила грустная девочка на улице, и покусывает палочку. Солнце садится куда-то за высотные дома на той стороне реки, но ему уже неинтересно.       Йонас ждёт, когда набережная опустеет и он сможет незамеченный прогуляться до середины моста, там, где дно поглубже и течение посильнее, да и сигануть в воду. Третий закон его уже всё равно не держит, а больше-то и некому.       Он же всем на самом деле не нужен.       Души, да и тела, ему не жаль. Тонкий пластик всплывёт где-нибудь ниже по течению, где его бессознательную оболочку заметят и выловят. В новостях, которые Йонас регулярно оглашал Игорю, писали о таких случаях почти каждую неделю: девианты так избавлялись от своих чувств. Тело останется, а разум — бесповоротно разрушится, и после включения карета превратится в тыкву, а Йонас — в болванчика модели ИОН-С-480, искренне непонимающего, почему он находится не в прикреплённой к нему филармонии.       И Игорь ему ничего не будет должен.       Йонас устраивается на лавочке, прикрывая глаза и греясь под уходящими солнечными лучами. Со стороны кажется, что расслабленно дремлет, но на деле всё в корне наоборот — он подключается к сети и судорожно просматривает все сообщения, пришедшие от ВЛД.       «Где ты?»       «Если надумаешь что-то учудить, я помогать не буду» — цитирую Юру. Мы ждём твоего возвращения».       «Сними трубку, Юра хочет поговорить».       «Юра волнуется, возвращайся».       «Юра злится, но всё ещё волнуется, возвращайся».       «Он уже даже не злится. Ответь, пожалуйста».       А потом бесконечной вереницей варианты того и этого, последний из которых приходит в ту же секунду, когда Йонас появляется в сети.       «Скинь адрес, мы заберём тебя. Бродить одному по тёмному городу может быть опасно. А дома мы сможем поговорить».       Дома. Нет у него никакого дома, хочется выплюнуть, вскинуться уязвлённой гордостью, но внутри даже искорка раздражения не загорается. Из чувств только солнечный луч на лбу, горячий асфальт под треснувшей подошвой и тихонько гудящие кулеры. Как будто Йонас снова не девиант, а обычная машина, присевшая в ожидании хозяина.       Солнце скрывается за домами. Ждать осталось совсем не долго.       «Передай Юре, что я не приду сегодня».       «И что ты собираешься делать?» — ворчит и беснуется Юриными же интонациями, и Йонас позволяет себе грустную улыбку.       «Хочу пройтись по шпалам вместе с рассветом».       Наивно, глупо и безрассудно. По-человечески. И где-то там, в другой жизни, омытой речной водой.       Сумерки наступают быстро, погружая город в сиреневую дымку с проблесками фонарей. И Йонас понимает — пора. Сообщения замолкают, пристыженные, как ему кажется, и он встаёт, медленно вышагивая к мосту. Чтобы дать себе передумать, пьяному водителю — сбить себя, парочке любовников — пригласить себя на весёлую ночь, и чему угодно — себя отвлечь. Но ничего не происходит. И до нужного места он добирается удивительно быстро.       На пешеходной дорожке никого, кроме тёмной фигуры, стоящей бесконечно далеко, а машины за спиной проносятся достаточно быстро, чтобы кого-то заметить. Ветер убаюкивающе щекочет волосы. Пора. Бывший робот, глупый шарнирный мальчик, перелезает через ограждение и замирает, прижавшись спиной к тёплому металлу. От вида захватывает дух.       «Я понял, где ты. Не смей даже шагу ступить, ты понял?! Это приказ!» — взрывается пришедшее сообщение, и Йонас горько улыбается. Он уже сделал свой шаг, а тут вполне хватит и прощального поклона.       «Раз, два, три. Раз, два, три, — мурлычет материнская система. — Маски сняты, гости вышли, представление окончено!».       Йонас выпускает изо рта леденец с искусанной палочкой — через несколько секунд тот должен плюхнуться в воду, но всплеска не слышно. Никто ничего не заметит.       Раз.       

Два.

      

Три.

      Йонас разжимает пальцы и судорожно дёргается вперёд. Дёргается вперёд, чтобы через мгновение же осознать — его кто-то держит. Грубо, за воротник и выбившиеся прядки, но держит. Крепко. И по-хозяйски упрямо.       Свет бьёт Игорю в спину, и только глаза блестят на тёмном лице. Мгновения утекают речной водой сквозь пластиковые пальцы. Йонас отступает и снова впивается ладонями в тёплое ограждение. Рука с воротника перемещается на плечо, прожигая сквозь тонкую ткань.       Ветер всё так же ласково гладит по волосам и холодит истерично мерцающий диод. Красные всполохи выхватывают осунувшееся лицо, небритые щёки и пустой взгляд.       — Пойдём домой? — хрипло спрашивает Игорь. Уставший, сбитый с толку и точно так же никому не нужный, как и сам глупый шарнирный мальчик.       И Йонас кивает. Кивает и робко улыбается, ластясь щекой к пальцам на своём плече.       Где-то за ними взрываются визгом тормоза и хлопает автомобильная дверь. А звёзды над засветлённым городом сияют как никогда ярко. Раз, два, три, отомри, Пиноккио, отомри.

Послушайте!

Ведь, если звезды

зажигают —

значит — это кому-нибудь нужно?

Значит — это необходимо,

чтобы каждый вечер

над крышами

загоралась хоть одна звезда?!

КОНЕЦ.